Сын мой.

«Дитя мое», — вдруг молвит существо. Могучее, всесильное, несущее добро. В речах его таится правда, А в думах плещется река. Ее стремительный поток Дал живительный глоток. И вот пришло начало мира, В котором царствовала вера. И пение чистейшее, Было Господа пришествие. На свете вдруг очнулись дети Не знающие смерти. И мир, что богом сотворён, Построен был из помысла благого. Однако был Господь смешон Ведь скрыл кусочек злого. Того, что глубоко в душе, За сотнями замками крылось. Но стало с пением все выше И на высокий ноте вскрылось. Вот он сын, что в тьму одет И не готов он принимать обет. Его душа чернее ночи И не терпел он мыслей прочих. Не обуздать дикой породы Так значит, он зло природы. Его идей никто не слушал, Он был всем вовсе и не нужен. Обид он точно не прощал, А разум был его разрушен. Отец совсем дитя не знал, И оказался вскоре брошен. Теперь он — зло. То самое, начальное, не обратимо страшное. Ужасное, коварное, несущее порок. Он враг теперь отцу и братьям. И имя, данное ему, Звучит как бич народный И гонит в панику толпу. Мелькор. Отныне властвует над тьмой.