жечь спичкам сей благородный каркас.

в палатах Кощея привычно темно, не льётся усталый свет.  покуда вновь бьётся чужое чело — то быть, значит так, беде. а в залах всё ладно, сияет огонь, горит ожиданием тишь. и в глади ночной точно раненый зверь чужой застывает крик. кухарки толпятся у плит восковых, не видя ни яств, ни стола; из них ожидания даром чудным наделена лишь одна.  повариха стара, её руки сизы, на маковке — клок волос. когда-то за ясность ума, красоту, готова была отдать всё.  дитя не родилось, но стало едой и пищей её страстям. от боли теперь погибает и жнёт; ведь есть у всего цена.  теперь вот сидит, квасит, режет и мнет, натужно орёт другим. в ней тьма и поселилась, сдирает и пьёт; по венам бежит седым. и всё же в груди разливается медь: готовить им скоро пир. кровавая баня и суп из кишок — вот кумушек весь приём. а коль не захочешь к ним лезть на рожон, так молча всё то сожрёшь.  они заклюют, не успеешь моргнуть: почти проклято воронье. захочешь окинуть тех взором своим — да схлопнешься кабы что. в её руках спички, глядит сквозь подруг — и тьма в ней натужно ревёт.  Царевич не сделает мир их другим, но кое-кто вдоволь пожрёт.