Атмосфера

Тетя Мотя рассматривала трещины на стене. Кое где вздулись пузыри краски и от них звездочкой расходилась тонкие линии. Как паучки, подумала тетя Мотя. Выбрала самый большой пузырь с длинными трещинками лапок. — Ты будешь Джордж. — ласково сказала ему тетя Мотя и погладила лапки. Имя такое замечательное вышло, атмосфера французских романов или английских детективов. — Атмосфера — самое главное. Мы бы не знали бы что чувствовать не будь нужной атмосферы. Она как-то пыталась объяснить лечащему врачу, что значит атмосфера, но слова тогда разбежались. А когда-то она была мастером слов, они у нее и хороводы водили и в кольцо прыгали, а теперь вязнут на зубах и жуешь их, жуешь. — Вот, уважаемый Джордж, где больше всего атмосферы? Конечно в казенных домах, в них она ярко выраженная, незамутненная и всем понятная. — Она воровато посмотрела на сестринский пост, но там было пусто. — Вот у нас тут как надо, все правильно. Больница она чтоб болеть, страдать и атмосфера тут для этого самая подходящая. Тетя Мотя осмотрела коридор, выкрашенный зеленой краской, потертый линолеум на полу и тусклые мерцающие лампы на потолке. Да, все как надо. А еще решетки на окнах, сразу понятно, что больница не простая, а самая атмосферная — психиатрическая. Можно даже не смотреть, тетя Мотя закрыла глаза и втянула носом воздух, резкий запах лекарств и хлорки, нотки мочи и столовского супа. Уши улавливали какой-то скулеж и тихие завывания, это Нюрочка из пятой, она всегда после обеда сидит качается и тихо подвывает, может поет, а может молится, тетя Мотя не спрашивала. Где-то в конце коридора в «острой» палате кто-то громко закричал, а потом начал ругаться матом, женщина открыла глаза. На душе было спокойно и понятно. Скоро придет женщина со шваброй — санитарка этажа и будет долго ругаться на тетю Мотю за то, что та обдирает краску на стене. Не обдирала, зачем ей обижать паучков, вот и с Джорджем они так сегодня мило пообщалась. Но санитарка была нужна и ругань ее была нужна, для правильной атмосферы, и тетя Мотя ее ждала каждый день в этом месте. — Опять эта тетя Мотя тут стоит! — гремя ведром появилась санитарка. — Опять стену ковыряешь? Вот я главному врачу скажу и выгонят тебя отсюда, имущество казенное портишь. Молчишь? Эх, одним словом тетя Мотя, иди в палату, не мешайся. Да, раньше тетю Мотю звали не так, сложно как-то звали, важно. Не подходило прежнее имя к этим стенам, к этим запахам и звукам, не вписывался человек с таким именем в эту атмосферу. А потом пришла санитарка и все исправила, за это ее тетя Мотя любила всем сердцем, да и за правильную ругань тоже. В родной палате стоял запах беды, тетя Мотя почувствовала это сразу. На кровати у окна сидела Чужая. На ней было одето что-то ярко желтое и мягкое, тетя Мотя подошла и потрогала, да, мягкое! Потрогала свой халат, но много раз стиранная фланель была жесткой как наждачка. У всех были такие халаты, жесткие, выцветшие от постоянных стирок и кипячений. У чужой халат был мягкий и ярко желтый и пахло от нее неправильно, цветами и свежестью. Тетя Мотя посмотрела осторожно Чужой в лицо и ужаснулась, та улыбалась. Улыбалась неправильно, тут многие улыбаются, особенно после лекарств, но у этой улыбка была добрая, сочувствующая такая, понимающая. Тетю Мотю затошнило, и она побежала в туалет. Там было тихо, три вонючих дырки в полу, въевшийся запах дешевого курева. Белая плитка с облезающей с нее зеленой краской и непонятные коричневые разводы на стене. Хотя почему непонятные, это баба Маша постаралась, у нее это часто бывает, человек чувствует атмосферу, не то что некоторые. Тетю Мотю перестало тошнить, но захотелось плакать и выть. Врач ей или кому-то при ней говорил, если плохо, то попросите укол. Тетя Мотя решила, что укол — это хорошо и правильно и пошла на пост. На посту две медсестры разбирали документы, одна ловко орудовала длинными ножницами разрезая белые листы бумаги, другая подклеивала их в карточки. Они вовсю болтали и на тетю Мотю лишь отмахнулись, сказав, что уколы только утром и вечером и вообще тихий час, пусть идет в палату. — Ходит и ходит, эта тетя Мотя тут, так ногами противно шаркает. — грозно зыкнула на нее одна медсестра. Эта была хорошая, никогда больным не улыбалась и на все просьбы огрызалась, все это было правильно и понятно, и тетя Мотя ее любила. — Слушай, а эту из газеты приняли? — вторая сестричка улыбнулась тете Моте, и та сразу решила отойти от поста подальше, хватит на нее сегодня улыбок. — Приняли, у нее кто-то из родственников среди начальства. Хотя, чего она там понапишет, тоже мне журналистка. — Да уж, глупость какая, лежать в психушке, чтоб статью написать. Думает наверно, что мы тут всех вяжем и уколами в растения превращаем. Тетя Мотя дальше не слышала, села на лавочке рядом с телевизором. Телевизор включат только вечером и пока тут было тихо. По коридору бродила Таня, тихо мычала и иногда останавливалась, и щипала себя за плечи и потом поворачивалась, и шла обратно. Таня была хорошая, бывала ходит так ходит, мычит, а у тети Моти на душе становится спокойно и тихо, как колыбельная играет. Но сегодня было тревожно, Чужая в желтом все нарушила и испортила. Кто-то опять закричал в «острой» и сестрички с поста ушли. Зато на посту остались ножницы, длинные и острые. Тетя Мотя быстро подошла и сунула их в карман халата. Они были тяжелые и карман оттянуло. Женщина пошла в палату, там сидела Чужая и пила чай. Пила из красивой чашки и чай тоже пах цветами. Стараясь задержать дыхание, тетя Мотя проскользнула к своей кровати и аккуратно сунула ножницы в дыру в матрасе. — Хотите чаю? — спросила Чужая и глаза у нее были такие внимательные и ласковые. — может конфетку? — Приходят! Приходят! Потом все не так, все! — тетя Мотя не выдержала и разрыдалась, бросилась из палаты обратно в туалет. Там ее рвало слезами, пока в ней не осталось ни капли воды. До вечера она пряталась в кладовке, бывшей душевой, где теперь складывали всякое ненужное, сломанные швабры, банки для анализов, ведра и тряпки, рваные матрасы. Все это было пыльным и ненужным, и потому очень родным. После отбоя она пришла в палату, Чужой там не было. Только баба Маша и Танька ругались из-за журнала. Журнал был яркий и пах типографией, сразу было понятно, что это вещь Чужой. Тетя Мотя прокралась к своей койке и легла. Всю ночь она смотрела в потолок, запах цветов и чая мешал спать. Перед глазами вставали какие-то образы. Тонкие занавески в цветочек, веранда и запах яблок, картинки на стенах, сирень. Кто-то улыбается и машет рукой, чай в красивых чашках, книжки в красивых переплетах, разговоры в саду — атмосфера. А потом боль, темное пятно на бежевом ковре, следы грязных ботинок, чей-то грубый голос «а неплохо писательницы живут». Они пришли, все разрушили. Она не смогла тогда, все погибло, та атмосфера, то спокойствие и радость, все! Боль выгнула тело дугой, тихий вой прорвался через стиснутые зубы. Она не даст, не позволит. Утром в палату вошла Чужая, улыбнулась тете Моте. Но та уже была готова, ножницы в кармане. Только резкий рывок и все. Атмосфера должна быть гармоничной, есть атмосфера для счастья, есть для страданий. Для счастья у нее отняли, сломали и испортили, никому она не даст поломать эту. Говорят, в тюрьме тоже атмосфера правильная. — Кто не доглядел, откуда у нее ножницы? — рычал Главврач — вы у меня по статье все от сюда вылетите. — Ну на нее никто и не подумал, ходит, спокойная всегда, всем довольная, тетя Мотя одним словом. Чего она вдруг на журналистку то бросилась? — Разбираться будем, хорошо хоть никто не пострадал. Проверками теперь замучают только.