...

Москва. Несколько месяцев назад. Виктор Сергеевич Илларионов шёл по длинному мрачному коридору архива, вдыхая до боли знакомый запах пыли с примесью чего-то кислого, исходящий от старых бумаг. Этот запах словно передавался по наследству из одного архива в другой, а ещё напоминал бесславный период работы в канцелярии, куда его сослали из-за… Впрочем, этим бередить память не стоило. Особенно когда вызывал к себе шеф. У встречи не было повода; Илларионов перебрал в голове все возможные варианты, тем более что место встречи шеф назначил не у себя в кабинете, а именно в архиве. И это обстоятельство рождало в голове куда больше вопросов, чем ответов. Поэтому, несмотря на то, что снаружи Илларионов оставался холоден и неприступен, внутри клокотало пламя тревоги. Чувство неизвестности, таинственности всегда было способно выбить его из колеи, но он научился бороться с этими приступами, ища ответ в логике. Но и та порой сильно его подводила. Как, например, с… Нет, не надо об этом. Шеф был назначен сверху с полгода тому назад, когда прежнего решили «уйти» на пенсию. Удивительно, но именно он поспособствовал тому, чтобы Илларионова вернули из канцелярии если не на оперативную, то хотя бы на аналитическую работу. За это Илларионов был ему особо благодарен, но никак не находилось повода спросить напрямую: что именно повлияло на решение. Особенно если учесть, что в канцелярию, как теперь считал он сам, его направили отбывать повинность вполне справедливо. Илларионов и не заметил, как дошёл до конца коридора, где его ждала запертая решетчатая дверь с охранником на посту. Предъявив документ и разрешение на допуск в архив, он терпеливо ждал, пока тот въедливо ознакомится с бумагами и проверит на подлинность. Убедившись, что всё в порядке, охранник открыл дверь и впустил Илларионова внутрь, в ту часть архива, где запах старых документов был ещё сильнее. — Вас ждут в читальном зале, — вдогонку сказал ему охранник. Илларионов обернулся и молча кивнул. В читальном зале, откинувшись на стуле и запрокинув голову, сидел его нынешний шеф. Он точно слышал, как постучал, а затем вошёл Илларионов, но всё равно продолжил смотреть на потолок так, словно обнаружил что-то невероятное. Илларионов не выдержал и тоже посмотрел наверх, но не узрел ничего интересного, кроме желтых разводов на старой побелке, оставшихся от какого-то давнего потопа. Шеф издал звук, больше похожий на всхрап, и, оторвав взгляд от потолка, внимательно посмотрел на Илларионова. — Интересная вещь воображение, а? — вместо приветствия сказал он. Где-то внутри себя Илларионов сжался в один большой комок нервов. Начинается… ***Это произошло ещё до того, как его перевели в канцелярию… а скорее, стало поводом его туда перевести. Одно из оперативных заданий началось вроде бы гладко. Что говорить, он и сам принимал участие не только в разработке, но и в задержании человека, которого подозревали в нападении на людей. Но всё пошло совсем не как задумывалось. Когда Илларионов под видом только въехавшего соседа вошёл в доверие к объекту, то не заметил ничего подозрительного, и первоначально его нет-нет да и посещала мысль, что они пошли по ложному пути. Но чем ближе становилось общение, тем больше было подтверждений в правильности работы их группы. Подозреваемый казался обычным человеком. Преподаватель истории, некогда семьянин (в разводе, двое приёмных детей, которых он воспитал, и теперь те жили отдельно), вежливый и порядочный (хотя в наше время то, что не мусорит и не курит в подъезде, считается уже проявлением порядочности); правда, говорил порой о непонятных на тот момент Илларионову вещах. О превосходстве рас, о сверхлюдях, способных во сто крат превосходить силой и скоростью обычных людей. Всё это порождало в голове Илларионова мысль, что мужчина слишком много смотрел телеканалы с подобным разжижающим мозг содержанием. Но что-то с ним было не так. Потом Илларионов понял: то, как он держался. Относился снисходительно и высокомерно ко всем без исключения, словно он к той расе, про которую так любил рассказывать, и принадлежал. И практически не прикасался к другим людям. Он и в разработку попал не то чтобы случайно… Камеры наблюдения засекли его в тех районах, где находили тела людей. И это была единственная улика против него. Но очень, очень косвенная. Жертв между собой ничего не объединяло: ни возраст, ни пол, ни род деятельности. Это могла быть как маленькая девочка, так и матёрый водитель-дальнобойщик. Но все как один с рассечённой шеей; их залитые кровью тела обнаруживали в слепых зонах камер. Смертельное ранение было нанесено предположительно острой бритвой. Направление и след лезвия говорили о том, что жертва делала это собственными руками, уверенными и чёткими движениями рассекая кожу и вскрывая сонную артерию. Некоторые умирали от шока ещё до того, как истекали кровью. Версию о добровольных самоубийствах в пределах, например, какой-нибудь секты отмели не сразу, но оставался факт — орудие преступления всегда одно и то же. Совпадал не только вид, но также частики металла в ранах и заточка лезвия. Значит, кто-то был свидетелем и забирал оружие. Вот тогда и подключили их группу. Проверять, искать связи, просматривать камеры. Худощавого телосложения мужчина, по внешнему виду больше похожий на почтальона Печкина, появлялся и исчезал с камер так же стремительно, как гонщик-лихач на радарах. И всё же они нашли его. Ценой невероятных усилий, но нашли. И что делать дальше? Явных улик против него никаких не было. Тогда решили вести наблюдение непосредственно рядом. Когда уходит, во сколько приходит. И лучше всего подошёл бы на роль наблюдателя новый сосед, благо в доме, аккурат над головой преподавателя, сдавалась квартира. На этом можно было считать, что их удача закончилась. Преподаватель вёл себя мирно и скромно. Уходил на пары, возвращался с них под вечер. Наружка сообщала, что он никуда не сворачивал, никуда не заходил, скрыться не пытался. Принимал на дому учеников; редко, правда, от силы двоих в неделю. Сам же Илларионов в день своего въезда позвал на новоселье всех соседей. Поначалу преподаватель попытался отказаться, но от добродушного нового жильца избавиться не получилось. Тогда-то от других соседей (в основном от старушек) Илларионов получил и более интересную информацию: подозреваемый нелюдим, старается держаться в стороне, но, что самое важное, совершенно не ходит в магазин, будучи одиночкой! Это меткое наблюдение Илларионов в отчёт вписывать не стал. Но в мозгу засело странное несоответствие. Допустим, ему хватает питания, например, в университете. А в выходные что он ест? Предпочитает насыщаться свежим воздухом? Потом Илларионов подметил: что-то не так с учениками, берущими частные уроки. Они выходили слишком уставшие. Можно было бы подумать о тиране-преподавателе, если бы не один важный момент: расспрашивая учеников обо всём и ни о чём, Илларионов замечал, что некогда бодрые ребята буквально валились с ног и не могли толком рассказать, о какой, например, теме шла речь на занятии. Частности, мелкие частности портили весь идеалистический образ преподавателя. И тогда Илларионов напросился к нему в гости. Он понимал, что идёт на риск — окажись тот убийцей, группа просто не успеет прийти на помощь. Но Илларионов был готов на стенку лезть, чтобы узнать ответы на два главных вопроса: как и почему? Больше всего он боялся, что подозреваемый откажет. Конечно, они знают друг друга всего две недели… Две недели, которые Илларионову показались целым годом. Он готов был трясти преподавателя, чтобы понять мотив. Но сам замер как кролик перед удавом, едва открылась дверь. — Здравствуйте, — глубоким голосом произнёс преподаватель, смотря Илларионову прямо в глаза. — А я давно уже вас жду. Проходите. И Илларионов пошёл, чувствуя, как с каждой секундой теряет свою волю. ***— Садитесь. Илларионов послушно сел. Иначе он никак не мог, что-то внутри него и во взгляде преподавателя подавляло его волю, лишало возможности воспрепятствовать ей. — Вы же меня ищете, не так ли? Илларионов кивнул. Сам. Врать он тоже сейчас не мог, любая попытка даже подумать неправду словно выжигала мозг изнутри, причиняя невыносимую головную боль. — Славно. А я ведь из-за вас на диете вторую неделю сижу, — преподаватель обиженно скривил губы, словно ученик только что сказал какую-то глупость. — Знаете ли, я в силу своих привычек абсолютно терпеть не могу пить кровь, кусая людей. Но отказаться от горячей пищи не в моей власти… Постепенно от осознания того, что говорил преподаватель, к горлу Илларионова подступала тошнота. Тот рассказывал, как будучи смотрителем в одном из немецких лагерей, получил доступ к «горячему питанию». Как выбирал среди сотен тысяч заключённых себе жертву, а потом списывал её как погибшую в газовой камере, например. Кто будет среди сотен трупов искать ту самую? Но внутренняя брезгливость мешала насладиться моментом, поэтому каждая жертва подвергалась гипнозу, навыку, который он развил в себе сам. И всё для того, чтобы она сама располосовала себе горло, и тогда он мог прикоснуться к фонтану крови, обычно для этого дела используя чашу. Илларионов чувствовал, как преподаватель, упиваясь рассказом, теряет над ним контроль. Классическая, почти киношная ситуация: убийца, вдохновлённый наличием слушателя, который, вероятно, способен по достоинству оценить его работу и жизнь, перестал концентрироваться. Ходил кругами, жестикулировал... Едва поняв, что может шевелить руками, Илларионов попытался сделать небольшое движение — в потайной кобуре покоился пистолет для экстренных случаев. — В современном мире пришлось зажить скромнее. Но сорвался. Не смог отказать себе в празднике жизни на юбилей. Он засмеялся, и Илларионову почудилось в этом смехе что-то крысиное. Хотя, куда бедолагам крысам до него… — И сколько же вам исполнилось? — через силу спросил Илларионов. — Сто пятьдесят стукнуло, представляете, юноша? Тут Илларионов для себя окончательно уяснил, что преподаватель крепко сошёл с ума. — Хорошо сохранились, — тихо произнёс он. — Вы тоже неплохо для своего возраста. Вы в каком звании? — Капитан спецотдела при Следственном комитете. — Капитан спецотдела СК, — повторил преподаватель, растягивая слова, словно смакуя, — такого у меня ещё не было. Что ж, не тяните, голубчик, я и так слишком долго ждал. Илларионов внезапно понял, что уже какое-то время сжимает в руках бритву. Он её узнал бы из тысячи, а сейчас она неотвратимо приближалась к горлу, направляемая его же собственной рукой. Перед глазами моментально возникли, словно вспышки, образы найденных ранее трупов. Их вспоротые горла, перерезанные своей рукой, но под чужой волей; наверняка жертвы понимали, что сейчас случится, но были не в силах сопротивляться... — Нет, — Илларионов чувствовал подступающую панику, но не хотел ни на йоту показать её преподавателю. Он был уверен — тот именно этого и ждал. — Что-что вы сказали? — наклонившись, уточнил преподаватель. Его дыхание, его удлиняющиеся клыки оказались очень близко. — Нет, — чётко повторил Илларионов, свободной от бритвы рукой выхватив свой пистолет и выстрелив прямо в лицо преподавателя. И сам же взвыл от головной боли, что будто испепеляла его мозг изнутри. Его вой смешался с воем, который издавал преподаватель. Растянувшись на столе, он держался руками за лицо, а сквозь пальцы текла густая, чёрная кровь. Илларионов едва нашёл в себе силы подняться и броситься вперёд. Он рывком повалил на пол преподавателя, но не успел даже толком развернуть спиной к себе, чтобы арестовать, как тот, отняв руки от лица, сделал неуловимо быстрое движение… и вот уже Илларионов оказался на полу, а над ним навис преподаватель. «Боже…» Лицо его визави было изуродовано пулей – она пробила глаз, и тот стекал по обожжённой порохом, разодранной щеке, выглядевшей теперь окровавленным ошмётком. И откуда только взялись ярость и сила в столь худосочном человеке? Илларионову чужих ладоней на шее хватило, чтобы понять: в этом бою в силовой схватке он ему не соперник. — Я выпью… тебя… досуха… — прошипел преподаватель, хищно скаля зубы. — Попробуй, — Илларионов подогнул под себя ноги и с силой выпрямил их, упираясь в живот противника. Едва тот ослабил хватку, как Илларионов бросился в сторону ближайшего дверного проёма. Там оказался вход на кухню. Оттуда он сделал ещё несколько выстрелов, но преподаватель даже не стал уворачиваться, ловя их практически в упор. — Глупые, какие же вы люди глупые… — он сплюнул на пол своей чёрной тягучей кровью. — Вам надо жить в загонах, как овцам, чтобы нам быть пищей. — Кому — «нам»? — спросил Илларионов. Он уже понял, какой последует ответ, но хотел услышать это от другого, а не от своего распалённого болью подсознания. — Вампирам, конечно, — преподаватель пошёл вперёд снова, но уже не так резво и бодро, как провёл до этого приём. Видимо, оценил Илларионов, ранения всё же давали о себе знать. — Вы разве так и не поняли? — Вас не существует, — Илларионов заметался, ища что-то подходящее, способное противостоять чудовищу. Кухня была на отвращение пустая: кроме как плиты, стола, пары стульев да стоящего в углу газового баллона здесь не было ничего, даже полок. — Но вот же он я, — в мгновение ока преподаватель оказался рядом, и Илларионову едва хватило реакции отпрыгнуть в сторону. Спиной он почувствовал опору с двух сторон. Оказаться в углу, без возможности отступить в случае прямой атаки, было далеко не самым лучшим вариантом, но пальцы нащупали холод металла газового баллона. Крепко схватившись за него, Илларионов весьма удачно замахнулся — преподаватель как раз вновь попытался напасть, и край баллона попал ему по челюсти. Раздался неприятный хруст. Челюсть съехала в сторону, перекосив чужое лицо. Отшатнувшись, преподаватель попытался поставить её на место, но взвыл от боли, едва прикоснувшись. На пол вместе с кровью полетели осколки зубов. Ошеломлённый и обезумевший от ярости, преподаватель издал утробный рык, взглядом пытаясь испепелить Илларионова, и уже приготовился броситься, но тут… Громкий хлопок к чертям снёс и без того хлипкую входную дверь с петель. Воспользовавшись секундным замешательством, Илларионов, вооружённый всё тем же баллоном, с криком налетел на вампира, всеми силами пытаясь вытолкнуть того на балкон. Расчёт его был прост. Старое здание, которому грозило вот-вот попасть под программу реновации, имело не менее старые балконы, выглядевшие в большинстве своём как гнилые зубы. Часть из них пытались укрепить хозяева квартир, но тщетно. С каждым днём откалывался всё новый и новый кусок кирпичной кладки, норовя размозжить череп зазевавшемуся прохожему. В итоге пространство под балконами перегородили красной лентой — единственным возможным вариантом для очистки совести местного представителя ЖКХ. Илларионов не лелеял надежды взять живьём вампира, если это на самом деле вампир, а не окончательно поехавший крышей псих. Слишком сильное сопротивление тот оказывал, получив множество ранений, часть из которых вообще не могла быть совместима с жизнью. Последний факт противоречил логике вещей, и именно поэтому Илларионов решил поступить варварски, но ради безопасности всех, в том числе и группы, что пришла к нему на помощь и вынесла взрывчаткой дверь. А именно — сбросить преподавателя с балкона. Илларионов подумал, что это уж точно не даст тому восстать из мёртвых. Двух мужчин балкон был не в состоянии выдержать. Пол накренился вниз. Преподаватель перевалился через край, в последний момент рефлекторно уцепившись за чугунную решётку, но и та с лёгкостью вылетела из кирпичной кладки. Илларионов же в последний момент успел ухватиться за порог балкона, а выпущенный из рук баллон полетел вниз, следом за преподавателем. Далее всё выглядело так, словно кто-то остановил время. Вот преподаватель, чудовище, упырь, псих — кто бы он ни был — приближается к земле. Сверху, ровно в затылок, втыкается металлический штырь решётки, а следом баллон, который, ударившись о решётку, не только выпустил газ, но и зажёг искру... Осыпалась кирпичная кладка; взрывной волной выбило стёкла, ударило в спину Илларионова, напоследок обдав жаром. От падения спасло то, что подоспевшие ребята из его группы успели подхватить и втащить обратно в квартиру, где он потерял сознание. ***Дальше было много бумажной работы. Потом медосвидетельствование. Внутренние проверки. От греха подальше Илларионова перевели в канцелярию. Понимая, что за свой отчёт мог угодить либо в тюрьму, либо в психбольницу, он не протестовал: считал, что легко отделался. Всё же, ввиду многих улик, доказать вину подозреваемого удалось. Дело было не только в бритве — оказалось, преподаватель забирал что-нибудь из личных вещей жертвы... Но над группой всё равно повис вопрос о роспуске. И тут внезапно сменилось руководство. Которое теперь с прищуром, очень внимательно смотрело на Илларионова. — Интересная вещь воображение, а? — Предпочитаю руководствоваться логикой, — процедил Илларионов. Разговор норовил перейти в очень неприятное для него русло. — Логика — это замечательно, — произнёс шеф, постукивая пальцами по старой, потрёпанной папке. — Это здравый смысл, рассудок и тому подобное... Илларионов еле слышно скрипнул зубами. — Но мне бы хотелось, чтобы вы кое с чем ознакомились... Присаживайтесь. На этих словах шеф протянул ему ту самую папку. Илларионов недоверчиво посмотрел, но всё же отодвинул стул и присел. В этот момент нехорошее предчувствие всколыхнулось и затянуло комок нервов в тугой узел. Развязывая узелки на папке, он едва мог унять дрожь в руках; увидел оттиск гербовой печати и еле различимые подписи на дореволюционном языке. Третье отделение? Надзор за нелюдом? Всё это выглядело бредом, логика отчаянно взывала, что сейчас на его глазах рушат устройство мира, что такого быть не может... Но длинные хищные клыки. Выстрелы, не причиняющие вреда. Феноменальная скорость и сила. Этому должно было быть объяснение. — Они... существуют, — выдохнул Илларионов. Это был не вопрос. Констатация факта. ***— Виктор Сергеевич, большое чудо, что вы выжили после встречи с агрессивным представителем вампиров, — то, что говорил шеф, тяжело укладывалось в голове, но Илларионов заставлял себя запоминать. — И то, что вы остались не только в здравии физическом, но и метальном, заставляет меня полагать, что именно вы способны будете справиться с новой должностью. — Что?.. — Илларионов с трудом оторвал взгляд от фотографии. Брюнетка в милицейской форме советского образца. Фотография старая, девушка красивая, глядящая вдаль ещё не угасшим взором, с надеждой на светлое будущее. Но, судя по подписи, она тоже была вампиром. — Понимаете, дело в том, что вампиры уже давно живут среди нас. Но контролирующие их органы с трудом переживают периоды исторических потрясений. Во время революций первым делом сжигались архивы, во время чисток не брезговали и уничтожением людей. Сохранение тайны существования вампиров — едва ли не краеугольный камень безопасности государства. Но и постоянный надзор просто необходим, иначе получим такого же агрессивного вампира. Они уважают силу, но в большинстве своём презирают людей, находя в них лишь источник питания. Поистине уникальный случай происходит в данный момент в Смоленске, там договор частного порядка, распространяющийся исключительно в пределах территории города и области, действует почти три столетия. Илларионов поднял брови в изумлении. — И вы хотите, чтобы я... Шеф улыбнулся. — Я хочу, чтобы вы возглавили отделение по надзору за нелюдом, а начали с тех, что из Смоленска. Нужно дать понять, что договоры частного порядка не приводят к порядку в целом. Я даю вам время собрать себе группу. Найдите надёжных, крепко держащих язык за зубами людей. Начальство повыше нас осведомлено, что теперь мы работаем в крепком дружеском союзе с Федеральной Службой Безопасности. Те, в свою очередь, предоставят всю остальную информацию и людей, если потребуется. Допуск продлён на три дня, жду от вас решения. Шеф вышел из-за стола. — И на вашем месте я бы не спешил отказываться, — добавил он перед уходом. Но чутьё Илларионову подсказало, что выбора у него нет в любом случае. ***Шеф шёл по коридору, вспоминая анекдот про Штирлица и Мюллера. Покинув пределы архива и пройдя пост охраны, он облегчённо выдохнул. Воровато озираясь, достал из кармана флягу. Открутил крышку, понюхал, залпом выпил содержимое. Скривился и облизал проступившие окровавленные клыки. — Вот и славно, вот и хорошо... — довольно произнёс он и пошёл дальше, насвистывая песенку шарманщиков.