Jugyō no ato, shizuka ni naru

      Утахиме двадцать два, и хоть звание «учитель» вызывало радость, пока оно звучало непривычно. Как имя, на которое только начинаешь откликаться. Оно не ложилось на язык и не жилось на плечах. Казалось, стоит чуть повернуться — и сползёт, как пальто чужого размера. И всё же, именно ей доверили класс второгодок: Сатору Годжо, Сугуру Гето и Иери Сёко. В Токио.       Не в Киото, как она надеялась.       Ей сказали:       — Иори-сан, вы прекрасно знаете теорию, строги в меру и умеете слушать. Это именно то, что нужно этому классу. После их выпуска мы переведём вас в Киото, так и договоримся.       «То, что нужно». Слова застряли в голове. Вроде бы похвала и доверие, но волнение поднялось от солнечного сплетения вверх, скапливаясь в горле. Ей дают класс с двумя сильнейшими? Считают, что она справится?       Где-то рядом с волнением, почти под сердцем, теплилось и другое чувство.       Её первый класс.       Первые ученики.       Всё, о чём она мечтала, к чему готовилась. Пусть голос её ещё чуть дрожит, а рука с мелом норовит соскользнуть, она справится. Обязательно справится.       И первые дни прошли, на удивление, спокойно. В классе были только двое: Сёко и Сугуру. Внимательные и спокойные, они записывали, спрашивали и схватывали быстро. Утахиме даже начала забывать о волнении, которое сжимало ей грудную клетку. Почти выдохнула. Почти. На второй неделе, с задания вернулся третий ученик. Сатору Годжо.       И выстроенное спокойствие рухнуло.       Если Сёко и Сугуру можно было сравнить с тихими волнами в море, то Годжо только со штормом. Ходячий хаос, завёрнутый в форму ученика. Утахиме уже знает: из всех, именно он принесёт ей больше всего хлопот и головной боли.       Беспечный, дерзкий, слишком сильный и слишком уверенный в себе.       Он усмехается ей с первой минуты. И в этой ухмылке не приветствие, а:       Сенсей, вы какая-то недостаточно сильная, чтобы быть здесь.       Оно бьёт по ней. По всем часам упорной работы, по отбитым в кровь костяшкам и по миссиям, в которых она выживала не силой, а упрямством. Бьёт и по шрамам, что не стали медалями. Особенно, по одному, главному. Уродливому, который тянется по левой щеке, от скулы вниз.       Не украшающий.       Не величественный.       Рана, оставшаяся на виду. Напоминание, что она когда-то не справилась.       Утахиме не смотрит в зеркала, но в круглых тёмных очках Годжо, она видит своё отражение. И шрам. А это — хуже любого слова.       Иногда, вечерами, когда день особенно выбивал из колеи, Утахиме садилась в комнате, укутываясь в тишину, как в плед и ловила себя на том, что держится за плечи не от холода, а чтобы не рассыпаться.       Она не выросла к роли сенсея.       Она тоже учится.       И Сатору Годжо — её первый барьер. Высокий. Упрямый. Опасно талантливый. Её пальцы вновь дрожат, когда она открывает дверь в класс, но Иори всё равно заходит. Даже если некоторые ученики малолетние засранцы с цунами в глазах, что смотрят на неё, как на неудавшуюся попытку — она будет стоять у доски и объяснять.       Годжо, замечая, что она не отступает, улыбается ей по лисьи и задаёт больше вопросов. Пытается найти в ней ошибку, справоцировать, ткнуть пальцем и сказать:       А вот тут неправильно, Иори-сан.       А откуда вам знать, Иори-сан, вы же не такая сильная.       Вы правда думаете, что можете меня чему-то научить, Иори-сан?       Иори-сан, Иори-сан, Иори-сан.... и наглая улыбка на губах.       Сатору приходит последним, уходит первым. Закидывает ноги на парту, перебивает её. Каждый их урок — дуэль, из которой она выходит с болью в висках.       Иори понимает, что в карьере учителя встречается разное. Не все ученики послушны, не все бывают довольны и принимают попавшего им учителя. Некоторые, даже специально. Утахиме понимает, что Годжо — это вызов и волна, которая будет бить, в попытке увидеть, когда она споткнётся.       «Он не взрослый. Подросток. Просто очень рано стал сильным. Я выдержу. Должна выдержать».       Потому что, обещала, что не будет уходить с мест, где тяжело. Не отступит, даже когда больно и когда не верят. Особенно — когда не верят. Потому что хотела быть учителем. Быть для кого-то тем, чего не хватило ей самой, когда она училась. И если это значит — снова и снова вставать перед волной, то пусть.       Она — учитель.       А значит, будет стоять.       Проходит месяц, два, три... Cпустя время, он садится чуть ровнее, а не раскидывается по парте. А взгляд его задерживается на доске чуть дольше. Он всё такой же колючий, дерзкий и слишком шумный для четырёх стен, но в какой-то момент она ловит на себе взгляд не вызывающий и не снисходительный, а… внимательный.       «Сегодня он почти не перебил. Может, начинает прислушиваться?»       Она хранит эту крупицы как драгоценность. Та даёт ей силы. И ей кажется, возможно, он заметил, что она не сдаётся.       Как только внутреннее «может, я справлюсь» пускает корни, происходят события, которые сбивают её с ног. Сначала — это проваленное задание. Гето и Годжо возвращаются молча, с другими глазами и ведут себя иначе. А потом — Гето уходит.       Утахиме сжимает в руках тонкий лист бумаги, на котором строчками из отчёта записано:       «...уничтожение сто двенадцати мирных жителей деревни. Ответственный — Сугуру Гето. Классифицирован как враждебный элемент. Подлежит нейтрализации при обнаружении.»       Грудная клетка сжимается, как от нехватки воздуха.       Её ученик.       Тихий, внимательный мальчик, который умел слушать и задавал точные вопросы.       Бывший ученик. Теперь уже преступник. С приговором за его спиной.       Она задыхается как от удара, который пришёл не в лёгкие, а в само сердце.       Утахиме смотрела на Годжо, протягивая ему лист с распоряжением. Слова не находились. Горло сжалось, как от воздуха с пеплом. Она боялась, что если скажет вслух, то это станет необратимой реальностью.       Но ей приходится сказать. И он взрывается.       Гневом.       Неверием.       Болью.       Его проклятая энергия вздымается в воздухе, как штормовая волна. Густая, рваная, напряжённая до боли. Коридор вдруг становится слишком тесным, а стены будто сейчас взорвутся.       И в этом — отчаяние.       Она не делает шаг вперёд от него. Только думает, что протянула одному студенту документ, в котором написано, что он должен убить другого. Утахиме понимает: она провалила. Как учитель. Как наставник. ***        Пару месяцев спустя. Ночь.       Утахиме вздрагивает от грохота. Обычно, в это время в её доме тихо. Свет горит только в гостиной, где она, свернувшись на диване, читает книгу. Ей нравилось как лампа отсекала тьму, оставляя только тёплый остров света, придавая комнате уют. Плед соскальзывает с её ног и падает на пол. Она встаёт, чуть напрягаясь.       Звук пришёл со стороны коридора. Будучи женщиной, живущей одной и никого не ожидающей в это время (Мей Мей бы не стала приходить без предупреждения, зная как Иори относится к внезапностям), она почувствовала липкий страх.       Утахиме делает шаг, и застывает. Внезапный поток проклятой энергии заставляет табуну мурашек пробежаться по коже. Энергия сильная. Сбивчивая. Хаотичная.       Мышцы напрягаются сами собой.       «Проклятие?» — успевает мелькнуть в голове, и она почти верит в это, пока не чувствует знакомое в этом хаосе. Ей хватает трёх секунд, чтобы понять. Три секунды, чтобы тревога сменилась другим, не менее острым чувством.       Иори быстрым шагом идёт к входной двери. И видит его.       На полу перед входной вдерью развалился её ученик. Сатору Годжо. Очки сдвинуты на перекос, одна дужка вылезла из-за уха. Он поднимает на неё взгляд, и в полумраке его глаза светятся почти нереально, как кошачьи. Она впервые видит их не за стёклами очков. Глубина и цвет затягивают, но Утахиме быстро себя отдёргивает.       — Как ты попал в мой дом, Годжо? — спрашивает, напряженно. Вопрос срывается с губ прежде, чем она успевает подумать, как именно говорить с учеником, свалившимся посреди ночи в её дом.       Его проклятая энергия давила. Тянулась, цепляясь за кожу, как липкий дым.       Он посмотрел на неё, и сказал:       — Учусь телепортироваться, сенсей.       Утахиме моргнула. Голос его звучал как у людей выпивших. Она оглядела его вновь.       — Это не смешно. Ты что, пьян? — спросила она, почти шёпотом. Утахиме не была уверена, хочет ли слышать ответ, если уже его видит.       Ему только недавно исполнилось восемнадцать. По закону алкоголь разрешали с двадцати. Правда, разве законы могли его остановить? Она и представить себе не могла, чтобы он не достал то, что захотел. И всё же, видеть его таким вызывало только чувство тревоги и беспокойства.       «Я должна позвонить директору... или проводить его обратно. Он не может здесь находиться. В такое-то время».       Это было неправильно и неприемлимо, это она знала, но не знала, что сказать. Поругать? Возмутиться? Беспокоиться? Спросить, как он посмел, или — зачем пришёл? Слова застряли в горле. Она просто стояла и смотрела на него некоторое время.       Её ученик.       Её ответственность.       А ещё — мальчишка, который превратился из невыносимо дерзкого в того, кто потерял больше, чем должен был нести в свои восемнадцать. Потерял друга.       Утахиме тоже потеряла. Ей кажется, будь она хорошим наставником, никто бы не оказался в таком положении. Она помнит, как в тот день пришла домой, и оказавшись одна — в тишине квартиры, позволила себе сесть на пол и заплакать.       Годжо принял сидячее положение, потирая спину.       — Чёрт, — выдохнул он тихо, скривившись. — Я встретился с полом сильнее, чем рассчитывал.       Иори нахмурилась. Он определённо ушибся. А аура его проклятой энергии была нестабильна.       — Ты не воспользовался бесконечностью при телепортации?       Годжо вскинул голову. В тусклом свете его в глазах сверкало что-то большее, чем пьяная дерзость. Там была усталость. Глухая и вязкая. Та, что не уходит с похмельем.       — Моя проклятая энергия решила, что заслужила отпуск. Без моего ведома. Как Сугуру.       Он усмехнулся, криво и устало.       — А ещё, как оказалось, алкоголь и пространственные разломы не лучшие друзья.       Он снова опустил взгляд, будто изучал её босые ступни на полу.       — У вас, кстати, тёплый пол.       — Годжо, — выдохнула она. Прозвучало, как предупреждение. Или как просьба.       Он закрыл глаза и чуть качнулся вперёд.       — Ты не можешь лежать в моём коридоре, — сказала она наконец. Позвонить директору было бы решением правильным, но и худшим, считает она. Как и прогнать его в таком состоянии.       Голос её звучал почти строго.       — В гостиной есть диван.       И не дожидаясь ответа, уходит. Она знает: он пойдёт за ней. Некуда больше.       Тишина в доме стала густой. Она тянулась за ней по полу и стенам. И вместе с ней — проклятая энергия Годжо, тугая и напряжённая. Давящая не телом, а самой своей природой. Утахиме чувствовала, как она скапливается в воздухе. И всё же — не прогнала.       Он шагал позади, слегка покачиваясь. Утахиме предположила, что пил он, скорее, впервые или же, вообще не умел. Она качает головой, отгоняя эту мысль.       Когда он разваливается на её диване, Утахиме только молча проходит на кухню, чтобы налить ему воды и достаёт из аптечки таблетки — анальгин. На утро у него будет болеть всё: и голова, и, может быть, что-то глубже. Она знает. Уже проходила это.       Иори возвращается, ставит стакан на столик и садится на край дивана.       Ей было тяжело с ним, с его шкодливостью. Он мог доводить до грани. Мешал, спорил, провоцировал, испытывал её терпение почти систематически, но... в одиночестве тёмного вечера, почему-то пришёл к ней.       — Хотел, чтобы вы ушли, — вдруг произносит он негромко. — Когда увидел вас впервые. Вы выглядели хрупкой.       Он откидывается затылком обратно, на подушку, и добавляет:       — Не люблю, когда кто-то ломается рядом. А вы выглядели... как та, кто сломается.       Утахиме не двигается, не привыкшая к его откровенностям. Он продолжает:       — Но вы не уходили, как бы я не выводил вас из себя.       Он моргает медленно, взгляд теряется где-то мимо потолка. Слова падают между ними, будто не адресованы ей напрямую, но именно ей он их и говорит.       — Вы оказались довольно сильной духом. Но… — он чуть улыбается уголком рта, — от этого только хуже.       Она не отвечает. И не двигается. Кажется, в комнате становится тише или это просто внутри неё всё замирает. Он не смотрит, но напряжение между ними дрожит, тонко и нервно.       Долгая пауза. Такая, в которой хочется что-то сказать, но любое слово будет слишком громким. И тогда он шепчет. Тихо с усмешкой на губах:       — Вы такая красивая.       У Утахиме внутри что-то сжимается. Она не знает, как на это реагировать. Не знает — слышал ли он сам, что сказал. Можно ли сделать вид, что этого не было.       Он больше ничего не говорит. Через минуту его дыхание становится ровнее. Глубже. Годжо спит. А она сидит, неподвижная, с пульсом в горле, как если бы он всё ещё смотрел на неё. Ведь сердце всё равно запомнило.       После той ночи, на всех последующих уроках, Годжо сидит спокойнее.       Он больше не фонтанирует проклятой энергией, как в ту ночь. Сейчас его энергия ровная, под контролем, натянутая как струна под кожей. Но Утахиме помнит, как та энергия выла, царапала пространство и пульсировала по её дому, как чужое сердце. Она чувствовала её кожей, спиной, пальцами. И теперь, когда в классе становится слишком тихо, она иногда ловит себя на том, что ждёт, когда снова случится взрыв, но его нет.       Иногда, во время занятий, она чувствует: он смотрит. Долго.       Дольше, чем Сёко.       Дольше, чем нужно ученику.       Дольше, чем смотрят учителя, приглашающие её на ланч.       Поначалу она пыталась игнорировать, списывала на привычку, на скуку, на его извечную склонность к проверке границ, но взгляд был не наглый и не вызывающий. Пристальный.       Она не вспоминала его слова. Не позволяла себе. То, как он назвал её красивой. То, как выдохнул это — тихо, почти сонно. Ведь это было по пьяни. И лучше так. Лучше — не придавать значения. Для него. Для неё. Для обоих, но... каждый раз, когда его взгляд задерживается дольше, чем надо, Утахиме чувствовала, как что-то внутри неё дрожало.       Когда он приходит к ней во второй раз, грохота нет. Есть три спокойных и уверенных стука в дверь.       Её слегка пьянит — не сильно, просто пару бокалов вина с подругой, которая уговорила её отпраздновать. На ней было маленькое чёрное платье. Мей Мей настояла: «Ты молодая и красивая. Хватит прятаться за формой. Покажи себя». Утахиме попыталась. Половину вечера одёргивала подол платья.       И сейчас, не успела снять его, как услышала несколько стуков.       Сатору стоял молча. Очки на месте, лицо чуть нахмурено, как если бы он колебался до последней секунды. Его проклятая энергия стала обволакивающей, будто сама просила разрешения войти. Он посмотрел на неё. Взгляд скользнул ниже — не нагло — скорее растерянно, ведь он не ожидал увидеть её такой. На ней всё еще были очки с надписью Именинница.       — У вас день рождение, сенсей?       — Да.       Воздух сдвинулся, и его не стало. Утахиме моргнула от удивления и осталась стоять в дверях, глядя в пустой коридор. Она шагнула за порог, инстинктивно оглянулась в обе стороны, хотя знала: его уже нет. Потом зашла обратно. Не успела закрыть дверь, когда он снова появился.       — С днём рождения, — и протянул ей букет с сиренью*. Нежно-фиолетовый, с чуть влажными краями лепестков.       Она застывает от неожиданности, гляда на красивый аккуратный букет. Пальцы её коснулись обёртки, и только тогда она почувствовала холод от стеблей. И ещё — неловкость. Плотную, как воздух перед грозой.       Он смотрел на неё. Мысли в голове били тревогу.       «Тебе не стоит приходить ночью в дом своей учительницы».       «Не стоит стоять у двери и смотреть, как она выглядит в коротком платье и с оголёнными ногами, которые обычно скрыты формой».       Тебе не стоит.       Но она молчит, а он смотрит. Не скажет этого вслух. Потому что боится, что если сейчас прогонит — он больше не придёт. Закроется и исчезнет. Так же, как и Гето.       — Заходи, — сказала она. И сразу почувствовала, как в груди стянуло.       Он закрыл за собой дверь. Разулся, прошёл вглубь комнаты и сел на диван. Утахиме поставила сирень в воду. Ощутила запах — терпкий, влажный, чуть горьковатый — и на мгновение задержалась у мойки. Было странное спокойствие в том, как он просто сидел.       Она не села рядом. Остановилась на расстоянии вытянутой руки, стояла чуть в стороне, напряжённая, как струна. В груди всё сжалось. Её сознание металось между «так нельзя» и «но он здесь».       Рядом с ней лежал мягкий плед, он был скомкан с утра — она укрывалась им после душа. Подумала было подать его Годжо, но он вдруг пошевелился и медленно и осторожно положил голову ей на колени.       От одного этого у неё подкосились мысли.       Его волосы щекотали ноги. Тепло от тела разливалось через тонкую одежду, и ей казалось, что она слышит не только его дыхание, но и как стучит его сердце. Или, может быть, это её собственное.       Она провела рукой по его волосам. Осторожно. Он не шевельнулся, только выдохнул. Глубже. Тише. Хотела бы она быть такой же для Гето. Точкой, куда можно вернуться.       — У вас красивый дом, — говорит он негромко, в пространство. И через время снова засыпает. Её пальцы гладят его волосы.       Он приходит в третий раз. В четвёртый. В пятый. Так и продолжается. Годжо становится разговорчивее. И с ней, и на уроках. Оттенки его характера возвращаются с каждой ночью, проведенной с ней.       Время проходит, и вот, уже выпускной. У неё двое учеников. Не такие, какими были, когда она впервые увидела их на пороге класса. Но — живые. И она, затаив дыхание, смотрит на них пытаясь сфотографировать про себя. В глазах защипало. Настоящее фото она всё же делает, на старенький плёночный фотоаппарат, упрямо таскаемый с собой на важные события. Мей Мей называла это «бабушкиной дурью». Но Утахиме нравилось.       — Встаньте ближе, — тихо говорит она. Сёко слушается, чуть улыбается. Годжо фыркает, но подходит. Уже выше, сильнее. Волосы в привычном беспорядке, но глаза… в глазах меньше пустоты.       Щелчок затвора. Снимок сделан.       — Сенсей, — вдруг говорит он, смотря на неё. — Давайте теперь и с вами. Один общий.       Она кивает. Подходит, становясь между ними. Фотоаппарат настроен на таймер, она нажимает кнопку и делает шаг назад, к ученикам.       — Я тоже стану учителем, — говорит он внезапно, почти буднично.       Фотоаппарат щелкает, запечатлевая Утахиме с приоткрытым от удивления ртом, а Сатору — с полуулыбкой.       — Учителем? — переспросила она.       — Ага. Смотрю на вас… и понимаю, что хочу так же.       Он говорит это почти в полголоса, как размышление вслух. Но от этих слов внутри неё что-то меняется.       — Ты ведь считал меня слабой, — не удерживается она. Утахиме не привыкла к таким откровенностям от него.       Он смотрит искоса:       — Ну… проклятой энергии в вас не много, но это не делает вас плохим учителем. Вы сильная, просто иначе. И это запоминается.       Сердце Утахиме ёкает. Слова застревают в горле. Он называет её сильной и смотрит так, что всё, что было до: бессонные ночи, провалы, страх, боль от потери, проклятая бумага в её руках — всё это сжимается в один крошечный, горько-сладкий миг.       Он хочет стать учителем.       Горло сдавливает. Она не может ответить сразу. Только кивает. Медленно, будто любое резкое движение могло бы разбить этот миг на осколки. Она не говорит: «Ты не представляешь, что для меня значат эти слова». Потому что, точно бы расплакалась. Но держится. Учитель. До конца. А внутри — не триумф, нет. Тихий, тёплый свет, который растекается в груди. ***      Полтора года спустя.       Корпоратив прошёл шумно. Кто-то уже громко пел в углу, кто-то пытался танцевать, поскальзываясь на плитке. Мей Мей рассмеялась, прихлебнув из бокала, и махнула Утахиме рукой. Та только кивнула в ответ и вышла на террасу.       Тишина снаружи встретила её мягко. Ветер чуть тронул плечо, и шум позади показался ещё дальше. Утахиме облокотилась на перила, глядя на город внизу. Мысли постепенно уходили прочь от танцев, голосов и света.       После выпускного прошло почти два года. Её, как и обещали, перевели в Киото. Новая школа, другие дети... всё казалось проще — или, может, она сама изменилась. Работы было много, но роль сенсея больше не сковывала.       А Годжо… и вправду стал учителем в Токио. И стал... взрослее. Это поначалу сбивало с толку — не рост, не голос, а то, как он стал держаться. Глупые шутки остались — конечно, — но сквозь них теперь пробивалась осторожная, странно нежная забота о своих учениках. Утахиме это подкупало. Больше, чем она себе позволяла признать.       Он звонил. Иногда, чтобы уточнить по теории, иногда — чтобы просто… поговорить. Спрашивал мнение. Просил совета. И она отвечала. Где-то между этими диалогами, Иори заметила: ей не хватает его. Как чего-то знакомого и тёплого, что однажды уже приходило в её дом, садилось на её диван, клало голову ей на колени — и засыпало. Иногда, когда она слышала его голос в телефоне, то ловила себя на мысли: а как бы сейчас смотрелись его волосы под её рукой? Мягкие ли, как тогда? Она отгоняла эти мысли.       Лёгкий вечерний ветер тронул её волосы. Платье она выбрала не сама. Мей Мей настояла на красном — с открытыми плечами и тонкой линией спины. Утахиме колебалась, но всё же надела. Она редко позволяла себе такие вещи, но сегодня… ей хотелось выглядеть ярче.       — Сенсей, — голос за спиной, знакомый до мурашек, раздался почти нежно.       Она не обернулась сразу. Только выдохнула, глядя перед собой, и сказала:       — Можешь больше не называть меня так.       — Утахиме, — мягко и послушно исправил он. И лишь потом добавил: — Ты красивая.       Она чуть качнула головой, не от ответа, а от самого факта того, как просто он это сказал.       — Ты выпил?       — Нет. Одного раза мне было достаточно. Я теперь предпочитаю быть трезвым.       Годжо встал напротив. Её плечи чуть напряглись. Он, конечно, заметил. Стоял слишком близко, чтобы она могла не чувствовать — ни тепла от него, ни взгляда, изучающего, слишком прямого. Утахиме не отступает, но чувствует: сердце стучит быстрее. Потому что он уже мужчина.       — Ты правда красивая, — повторил он, тише.       Утахиме сжалась. Внутри болезненно дрогнуло. Это не было неожиданностью. Он уже говорил ей подобное. Но не так. Не с таким голосом. Не в такой тишине.       Он наклонился, чтобы коснуться губами её щеки — или, может быть, её рта.       — Ты младше, — произнесла она, сделав шаг назад, и голос дрогнул. — Я учила тебя, я…       — Я уже не ученик, — перебил он. — И ты это знаешь.       Она знала. Конечно, знала. Тело выдало её ещё до слов — в том, как сердце отозвалось на его голос. В том, что она выбрала это платье. В том, как каждый раз ловила себя на том, что ждёт, когда он снова заговорит первым.       Он посмотрел на неё внимательно. А потом наклонился и поцеловал.       Вернувшись домой, Утахиме не спала пол ночи, вспоминая поцелуй, хоть она и оттолкнула его и убежала. ***       Пару дней спустя.       Ночь в Киото была густой, она укрывала город мягко, почти с нежностью. Утахиме только вышла из ванны: волосы ещё влажные, тонкий пар не до конца покинул ванную комнату.       Дом дышал тишиной. Округлая лампа на тумбочке отбрасывала тёплое свечение, укачивая вечер в полусон. Она натянула лёгкий халат, не торопясь. Завтра будет день, как и все остальные.       Из раздумий её вывел звонок телефона. Она посмотрела на экран: "Цунами в очках". Хоть и очки сменил давно на повязку и стал её коллегой, Утахиме не переименовала его ни в просто "Годжо", ни в "Коллега из Токио", нет.       Была уже почти полночь. И она, вопреки здравому смыслу, всё же взяла трубку.       Сердце сжалось. Она ведь оттолкнула его. Не объяснила — просто ушла, не дав слову родиться. Думала, что это всё. Что он исчезнет, как делают мужчины с самолюбивой болью. Но он снова звонил. Так просто. Так, будто не было того поцелуя. А может, потому и звонил.       — Годжо, — сказала она тоном, в котором уместилось вымотанность и знание, кто именно звонит в это время.       — Сенсей, — ответил он так, будто только её и ждал весь день. — Ты не поверишь, но я не по делу.       — Это должно меня радовать?       — Ну, ты не бросила трубку.       Она прислонилась плечом к стене, глядя в окно на тёмный город: Киото в ночи был тихим, но в ней — всё шевельнулось. Он говорил с той же легкостью, но Утахиме не могла забыть, как близко был его голос тогда. И губы.       — Ты всегда проверяешь терпение женщин ближе к полуночи?       — Только тех, кто однажды разрешил мне заснуть у себя на коленях. Остальные не проходят проверку.       Она сжала телефон.       — Ты серьёзно звонишь, чтобы…       — …чтобы сказать, что в Киото отвратительные пончики, — перебил он. — И что я героически съел два, прежде чем понял, что страдаю.       — Ты приехал в Киото за пончиками?       — Нет. По делам. Миссия с проклятием-книголюбом. Жуткий тип, душил произведениями раннего периода.       Он отвечал просто и легко. Словно не держал затаённого — и словно её отказ не задел вовсе. Это раздражало сильнее, чем хотелось признать. Её собственное бегство казалось теперь не жестом, а капризом, на который он не обратил внимания.       — Это всё?       — Не совсем. Я подумал: раз уж я рядом… может, мне не стоит ехать в отель.       Она фыркнула. Наглый, наглый мальчишка.       — И ты всё ещё оставляешь свет в гостиной, — мягко продолжил он. — Явно не из-за любви к лампам?       — Откуда ты... — начала она, но не закончила.       — Могу заглянуть, — перебил он.       Утахиме не знала, что раздражает её больше: его спокойствие или то, что она не хочет говорить нет.       — Я тебя не жду, — сказала она.       — Хорошо. Я всё равно здесь. Просто хотел убедиться, что ты не убьёшь меня с порога.       Звонок закончился, и Утахиме услышала три стука. Она повернула голову в сторону прихожей. Стук повторился. Она поняла, что шёл он не со стороны двери, а с балкона. Лёгкая дрожь пробежала вдоль позвоночника, словно кто-то провёл пальцем по спине. Она подошла медленно. Пальцы сами нашли пояс халата и затянули чуть туже, инстинктивно. Балконная дверь была прикрыта шторами. Она осторожно отодвинула их и замерла.       За стеклом, среди теней и отражений, стоял Сатору. Ветер слегка колыхал его пальто. Вместо очков он теперь носил светлую повязку на глазах.       Она открыла дверь.       — Годжо, — выдохнула она, тише, чем собиралась. Ночь была слишком хрупкой, чтобы кричать.       Утахиме на секунду закрыла глаза, прежде чем открыть дверь. Стекло отодвинулось с едва слышимым щелчком.       — Пустишь? — спросил он, не делая шага. Будто, в отличие от прошлых разов, теперь ему нужно было разрешение.       Она не ответила сразу, но отступила в сторону, открывая проход. Он вошёл бесшумно. Воздух в комнате сразу изменился.       — Я старше тебя.       Она говорит это привычке. Как всегда. Но он не улыбается, как всегда.       — Да, — легкий кивок. — На пять лет. Но я всё ещё считаю тебя сильной и красивой женщиной. И да, я помню, что говорил. Всё помню.       На губах легкая усмешка. Он продолжает:       — Тогда ты думала, что я просто… мальчишка. Может, так и было.       Пауза.       — Но ты с тех пор не ушла из моей головы.       Утахиме не отвечает. Она спрятала мысли об этом глубоко и заклеила, как заклеивают рану, чтобы не смотреть.       — Ты красивая, когда злишься. Даже когда пытаешься не злиться. Я это всегда знал. Ещё на первом занятии. Ты стояла у доски, будто тебе нечем дышать, но всё равно объясняла нам технику подавления. Я смотрел на тебя и думал: чёрт, как же ты так держишься.       Он продолжает:       — Я видел, как ты держалась после Гето. Видел, как снова и снова заходила в класс, хотя мы все были на грани. И я знал — вот она. Самая сильная женщина в этой чёртовой школе.       — Годжо…       Он делает шаг вперёд.       — Скажи, что не чувствуешь и я уйду.       Тишина.       Она не говорит.       Он выдыхает, слабо усмехаясь:       — Вот и я не могу.       Он берёт её за ладонь. Проверяет, не отдернёт ли руку. Она не отдёргивает. Только пальцы чуть сжимаются в его руке. Она поднимает на него взгляд карих глаз. На нём, конечно же, повязка.       — Сними.       Он не отвечает вслух. Его пальцы неспешно касаются ткани на затылке, и когда повязка сдвигается, её взгляд впервые за долгое время натыкается на его глаза — открытые и тёплые, как ночь, что просится остаться. Она отворачивается, дыхание перехватывает, но внутреннее сопротивление даёт трещину.       Утахиме проваливается в тишину между ними. Всё, что она так тщательно держала за стенами своего учительства в этот момент оказывается на пороге. Шаткое. Хрупкое.       Она выдыхает, чуть медленнее, чем нужно и говорит:       — Останься, Сатору.       Имя слетает с губ как признание.       Его взгляд дрогнул. В нём читалась легкая растерянность.       — Скажи ещё раз, — почти шепчет он, подходя к ней ближе.       Она не повторяет. Только оборачивается и тянет его на себя.       Через пару минут, оба уже на кровати, лежат под одеялом, лицом друг к другу. Одна подушка. Два дыхания. И в этой паузе между их телами — всё, что происходило до этого.       Они спят в тишине позднего вечера. Утахиме сдвигается ближе, щекой к его ключице, её рука скользит по его груди. Он обнимает её в ответ. В комнате немного прохладно, но между ними тепло.       На утро в доме тихо, только чайник на плите лениво шумит. Сатору стоит у окна, прислонившись плечом к косяку. Волосы растрёпаны. Утахиме выходит из спальни — босиком, в тонком халате. Он оборачивается. Смотрит на неё, стараясь запомнить каждый сантиметр.       — Доброе утро, сенсей, — говорит он почти мягко.       Она хмурится.       — Я просила не...       — Я помню. — Он делает шаг ближе. — Но мне нравится, как ты злишься, когда я это говорю.       — Ты издеваешься.       — Нет. Я хочу поцеловать тебя.       И тянется к ней медленно. Даёт ей время отстраниться. Она не отстраняется.       Поцелуй у него не мягкий. Голодный. Глубокий. Живой. Он вжимает её в себя. Губы тянут, приникают, будто боится, что всё исчезнет. А потом — звук. Тихий, рваный стон вырывается у него из горла, когда её пальцы скользят в его волосы и вцепляются.       — Чёрт... — выдыхает он, отрываясь от её губ, лбом касаясь её лба. — Я так долго хотел это.       Утахиме смотрит. Глаза у него как пламя. Его ладони ложатся под её бёдра. Её пальцы сжимаются на его плечах, и она сама подтягивается, ближе, выше, обвивая его ногами. Он поднимает её с лёгкостью.       — Держись, — шепчет хрипло, и она держится — за него, за его шею, за его жар, прижавшись щекой к его виску, вдыхая запах его кожи, немного мятный.       Он несёт её по коридору, не торопясь. Ставит на край кровати и не сразу ложится сверху. Смотрит. Его рука скользит вдоль её ключицы, чуть касаясь ткани халата.       — Уверена? — спрашивает он.       Она кивает. И тогда он целует её снова. Глубже, медленнее. Его ладони скользят по её спине, стягивая халат. Она остаётся под ним. Простыня под её пальцами собирается в кулак, когда он ложится сверху.       — Я не буду торопиться, — говорит он, обрываясь на полуслове.       Он держит за талию, дышит ей в шею.       — Сатору…       Стонет. Глухо, как если бы она ударила в самую больную точку — или самую желанную.       — Скажи ещё раз, — шепчет.       — Сатору…       Его поцелуи жадные и неуклюжие. Он хочет — всей кожей, всем телом, каждой вибрацией проклятой энергии. Его ладони мечутся от талии к груди. Пальцы соскальзывают, цепляются за ткань, за кожу, ищут точку, где можно остаться, но всё время возвращаются к тому, что уже нащупали. И нет той отточенной наглости, что бывает у тех, кто делает это часто. В её голове возникает глупая, но неожиданно реальная мысль.       — Первый раз? — она шепчет.       Он смотрит ей в глаза и почти ухмыляется.       — А кому бы я ещё это доверил?       И целует вновь.       Её затягивает — его желание, смешанное с неопытностью. Утахиме чувствует, как возбуждение поднимается волной, медленно и гулко. От его открытости. От чуть дрожащих пальцев. От того, как он держит её, будто боится разрушить. Между ног становится влажно. Тепло разливается тяжёлым, тянущим жаром.       Она стонет, когда он входит в неё. Сладко, едва слышно, но с тем звуком, от которого он замирает внутри. В нём что-то щёлкает и он двигается сразу и резко, будто всё, что держал в себе — сдержанность, желание — теперь не остановить. Сжимает её бёдра крепко и болезненно, впиваясь пальцами в кожу. Губы находят её ключицу — горячие, неловкие, голодные. Он целует, потом резко кусает, как зверь. Утахиме хнычет от резкости и от того, как странно приятно быть вот так, в его власти.       Его хватает ненадолго. Он замирает в ней спустя пару минут с дрожью в плечах и с приглушённым стоном, уткнувшись лбом ей в шею. И дышит, разомкнутый, выгоревший. А она лежит под ним, всё ещё горячая, напряжённая, с бешено стучащим сердцем и лёгкой дрожью в ногах.       Внутри тяжесть, но не та, к которой она готовилась. Не как после незащищённого акта. Никакого ощущения… того, что должно было. Но он точно кончил. Она это почувствовала — по тому, как его тело дернулось, как дыхание сбилось и руки вцепились в её талию.       Мысль вспыхнула сквозь остатки жара.       — Ты... использовал бесконечность...?       Он целует от ключицы к подбородку и шепчет:       — Я могу остановить пули. Думаешь, здесь не справлюсь?       И этот факт её очень радует.       Во второй раз cтрасть глубже и вплетается в каждое его движение. Он всё ещё неровен — порывистость мелькает в ритме. Его ладони скользят по её спине, замирают на изгибах. Он смотрит прямо, не отводя глаз, чтобы запомнить каждую её реакцию, каждый стон, каждый выдох. Он входит в неё вновь и вновь, ловя её выдох, дрожь под кожей. Утахиме сперва хочет отвернуться — взгляд его обжигает. Но не может. Чувствует, как внутри всё поддаётся. И смотрит в ответ.       В третий раз, он меняет положение. Садится, поднимает её и смотрит снизу вверх, с немым вопросом. Она понимает и сама усаживается на него. Одна ладонь скользит вверх, находит её грудь и замирает там, осторожно. Его движения вплетаются в её, он следует за ней, и дышит в её темпе, позволяя ей быть ритмом. И только смотрит неотрывно.       Она движется глубже, чувствуя, как напряжение между ними тянется и закручивается внутри, собираясь в плотный, живой клубок. Звук её дыхания становится громче. Его ладони крепче сжимают бёдра, пытаются удержать ту дрожь, что рождается под кожей.Тепло поднимается и накрывает изнутри.       Он срывается первым. Судорогой, сдавленным стоном, впиваясь пальцами в её кожу. Его бёдра подаются вверх, глубже, и он стонет. Она выгибается к нему навстречу, дыхание сбивается, кожа пылает. Утахиме задыхается — в теле взрывается волна, тёплая, тянущая, расплетающая изнутри. Она вгрызается в губу, тихо стонет, и волна накрывает — густая, горячая, как судорога. Внутри всё сжимается, пульсирует. Тело тянет вниз, к нему. Она выгибается, крепче прижимается бёдрами. Её внутренности сжимаются, пульсируют.       Иори остаётся на нём. Их лбы соприкасаются. Ни один из них не двигается. Их руки сплетаются вместе.       Чуть позже, Годжо нет в постели. Подушка рядом остыла. Утахиме открыла глаза в полусне. Простыня сбилась на животе, волосы прилипли к щеке. Она не сразу двинулась. Потом, повернув голову, увидела: на тумбочке сирень.       Утахиме смотрит на букет и дышит. Медленно и уверенно.       Из кухни тянет запахом чая и слышен тихий, размеренный шорох.