Глава шестнадцатая. Роскошь

Она спала. Это было непозволительно. Нелепая, почти вызывающая роскошь, которой ни один из вас не заслуживал. Она свернулась рядом, будто ребёнок, выбившийся из ритма действительности, измученный, но упрямо живущий, словно сама жизнь задержалась в её теле по какой-то забывчивости. Её дыхание едва колыхало грудную клетку, слабое движение простыни служило единственным опровержением мысли, что ты уже всё потерял. Слишком близко. Ты чувствовал её тепло — ощутимое, плотное, почти осязаемое, как шёпот пламени под кожей. В этом и скрывалась подлинная опасность: в те минуты неподвижности ты оказывался тем, кем тебе не положено быть, кем ты никогда не был по-настоящему, — сытым, спокойным, почти удовлетворённым. Почти дома. В памяти всплыл её смех за ужином, тот самый — небрежный, чуть насмешливый, когда речь зашла о подвале: «Хорошо, что ты держишь их всех ниже уровня земли. На случай, если они вырвутся». Ты позволил себе улыбку, но не из веселья: из холодного восхищения. Как не восхищаться тем, кто смеётся, глядя прямо в лицо собственному заточению, будто клетка существует ради зрелища, а не ради удержания? В ней было что-то от куклы за стеклом, которая не умоляет, а насмехается над теми, кто смотрит, и лишь ждёт, когда витрина треснет, обнажая не фарфоровую пустоту, но жадный голод, карту шрамов и ярость, для которой не предусмотрено поводка. В тот миг тебе хотелось коснуться её губами — хоть лба, виска, любой точки, способной удержать это воспоминание, как булавка удерживает насекомое на белой подложке. Но ты не решился. До некоторых вещей не дотрагиваются, пока они сами не позволят. Хизер была для тебя не образцом морали и не идеалом добродетели; она была тем, кого избирают не для спасения, а для расходования. Та, чьей крови достаточно, чтобы утолить жажду слишком многих. Чьего взгляда довольно, чтобы сломать тебя и поставить на колени без приказа. Той, чью душу ты мечтал увесить цепями, словно тяжёлыми украшениями. Но не сейчас. Сейчас она оставалась всего лишь спящей девушкой на твоей подушке. Ты смотрел на её руки и вспоминал, как смывал кровь из-под ногтей. Как горячая вода, жалкая и смиренная, принимала свежие порезы, не спрашивая, откуда они. Ты не произнёс ни слова, когда заметил их, потому что уже понял: корень был в тебе. В твоей заботе, в позволительной мягкости, в тех редких ласках, которыми ты давал ей дышать. Вседозволенность, которую ты считал поблажкой, стала для неё петлёй, затягивавшейся каждый раз, когда ты закрывал глаза. Твоя хорошая девочка. Всё ещё не знающая до конца, что значит принадлежать тебе. Ты вспомнил её взгляд за столом. Она ела. Смеялась. И в ней в тот миг медленно, но неизбежно прорастало нечто запретное. Не благодарность и не простая привязанность, слишком человеческая, чтобы быть надёжной. Потребность. Твоё собственное, извращённое её отражением, стремление к ней. Ты ненавидел делиться — ни пространством, ни вниманием, ни памятью. Но позволял ей оставаться собой, пока. Потому что научился ждать там, где время не имело значения, на Псарне, где каждый прожитый день выглядел чужой ошибкой. Теперь партия принадлежала тебе; фигуры давно расставлены, и вся сложность сводилась лишь к тому, чтобы сделать вид, будто ты всё ещё раздумываешь над ходом. Тебе хотелось коснуться её шеи кончиком пальца, слегка, почти невесомо, убедиться, что она живая, реальная, в пределах досягаемости, что стоит тебе пожелать — и… Но ты удержался. Существуют моменты более острые, чем эта ночная тишина. Моменты ясные, как лезвие. Ты ждал того часа, когда она сама, уже без смеха и бравады, скажет: «Возьми». Когда придёт — не приведённая, не загнанная, а пришедшая по собственной воле. Это было бы важнее крови, весомее власти и надёжнее любого страха. Ты почти слышал те слова, которые она могла бы произнести: «Я твоя. Всегда была твоей. И если ты чудовище — значит, я люблю чудовищ». За такое признание ты поцеловал бы её пальцы. Отдал бы больше, чем просто кровь. Чуть больше, чем должен. Ровно настолько, чтобы уже нельзя было повернуть обратно. Она шевельнулась во сне, морщась, словно что-то резкое пронзило её через толщу сновидения. Зашевелились губы, сорвалось неясное бормотание — имя ли, проклятие, просьба, ты не разобрал. Но тебя мучил вопрос, кто ты для неё там, за закрытыми веками: зверь, вытащивший её из тьмы, спаситель, который сам этой тьмой и является, или всего лишь тень, неизменно присутствующая на пороге сознания. Ты наклонился ближе и смотрел. В этот миг ты не был хищником. Твоё присутствие казалось тебе чем-то иным: неуклюжим подобием паломничества к тому, что ты сам и создал. Не к святыне, нет, а к живому искажению, выросшему на той почве, что ты подготовил. Ты накрыл её плечи покрывалом, аккуратно, будто любое лишнее движение могло расколоть хрупкий сон. Поцеловал не её кожу — подушку рядом, как если бы ещё один шаг к ней был преждевременным вторжением. Затем лёг рядом, там же, где лежал до этого, оставив между вами тонкую, но осязаемую границу ткани и воздуха. И стал ждать рассвета. Не потому что любил утро, а потому что знал: с первым светом всё сделает ещё один шаг к неизбежному. Вместе с ней. И вместе с тобой.