Глава восемнадцатая. Диссоциация

Ни единый штрих твоего лица не выдаёт смятения, хотя сердце колотится в груди, словно пойманная птица, обречённо бьющаяся о стеклянные стенки банки. Всё внутри сворачивается в плотный клубок боли и безысходности; руки подрагивают, и за это ты ненавидишь себя ещё сильнее. Ты привыкла. Приспособилась. Стала послушной канарейкой, вынужденной выводить чужую мелодию. Но доверие иссякло. Ни слову, ни жесту, ни взгляду, в котором когда-то мерещилась привязанность, ты больше не веришь. Тебе по-прежнему хочется любить — яростно, безрассудно, с жаждой раствориться и забыться. Хочется закрыть глаза, прижаться к нему и сделать вид, что всё может быть иначе, что твоё прошлое — иллюзия, а не клеймо. Но любовь требует доверия, а у тебя лишь щепки. И они режут пальцы. Ты помнишь, как земля ушла из-под ног, когда нашла в его шкатулке аккуратно свёрнутый локон твоих волос. Реликвия, созданная чужой рукой: твоя плоть, твоя память, твоя принадлежность, превращённые в украшение. Хотелось закричать, бросить ему в лицо, сорваться в ночь, но ты лишь закрыла крышку, улыбнулась и сделала вид, что ничего не произошло. И сама себе не поверила. Ты хотела уйти, дорогу знала, но стоило представить шаг к двери, и мысли тотчас вязли в тумане, ноги будто наливались свинцом. Каждый раз, когда ты пыталась повернуть к выходу, что-то мягко, почти ласково возвращало тебя обратно. Голос Баала, мягкий и бархатный, словно изнутри детства, сжал виски железом: убей его. Приказ. Завет. Голос Бога-Отца, которому ты принадлежишь, хотя сердце рвалось в противоположную сторону. Ты понимала: доверять Астариону нельзя. Ни единому слову, ни ласке, ни улыбке. Каждая забота — узор на клетке; каждый взгляд — инструмент игры. И всё же взгляд твой вновь и вновь возвращался к нему. Ты ощущала его рядом, как змея на груди: он давил, сковывал дыхание, но и согревал теплом, без которого ты уже не умела существовать. Ты ненавидела себя за эту дрожь при его касании, за учащённый ритм сердца, за слабую искру надежды, что, возможно, есть «иначе». Но ты знала наверняка: его мягкость — маска, доведённая до совершенства, репетиция роли, в которую он сам не верит. Он учит себя любить, как актёр учит чужую речь. А ты учишься жить в постоянном притворстве. Голос Старого Бога становился всё тише. Его веления уже не разрывали тебя на части, а скользили по краю сознания, растворяясь в шелесте простыней и стуке его трости. Ты. Должна. Убить. Его. Должна. Но чем дольше оставалась рядом, тем слабее слышала зов и тем громче билось сердце, упрямо выбирая остаться. И на этой границе безумия ты существовала: между любовью и ненавистью, долгом и жаждой, собой прежней и собой, которую он вылепливал каждую ночь. Тёмный Соблазн жаждал крови. Астарион — твоего сердца. И утро больше не приносило облегчения. Кофе в постель, шёлковые платья, шёпот «любовь моя» — всё это не грело. Ты видела слишком много, чувствовала слишком остро, помнила слишком рвано. Но недостаточно ясно, чтобы отнять у него власть. Даже сны становились его: ты просыпалась с чувством прожитой ночи, но без единого образа. Только следы тепла на коже, будто тебя сшили обратно после того, как вынули изнутри всё. Дни тянулись, сливаясь в вязкий поток. Или недели? Время перестало иметь значение. Поместье уже не выглядело тюрьмой — оно стало частью тебя, неправильно сросшейся костью, ноющей при каждом движении. Иногда память приносит разрозненные картины. Свет свечей, слишком жёлтый, слишком режущий глаза. Между вами стол, его бокал наполовину полон вином, твой — почти пуст. Ты не помнишь, когда сделала первый глоток. — Мы… уже говорили об этом? — слова срываются неуверенно, словно чужие. Астарион откидывается на спинку кресла, ленивый и насмешливый, улыбка его — усталая, привычная. — О, моя дорогая, ты спрашиваешь меня об этом каждую ночь, — отвечает он с выверенной мягкостью. — И всякий раз забываешь ответ. Разве это не трогательно? Твои пальцы царапают столешницу, ищут подтверждения реальности. — Я… не помню, — признаёшь ты, голос глухой, как из-под воды. Он склоняется ближе. Запах бренди, бергамота, чего-то слишком интимного давит на дыхание. Его пальцы поддевают твой подбородок, вынуждая встретить взгляд. — И не нужно, — шепчет он. — Я здесь, чтобы помнить за нас обоих. Мгновение, и сцена рушится. Нет ни свечей, ни вина. Остаётся только тяжесть его взгляда, впечатавшаяся глубже любой памяти.

***

Ты живёшь в его доме. Дышишь его воздухом. Спишь в его постели. Пьёшь кофе, сваренный по его приказу. Он рядом каждый вечер: возвращается, когда ты уже спишь, уходит, когда ты ещё не проснулась. Следы на подушке — единственное доказательство. Но что происходит, когда приходит ночь, ты не знаешь. Астарион заботится филигранно, слишком филигранно, словно повторяет тщательно отрепетированную роль. Там, где положено обнять — он обнимает, где стоит пошутить — он шутит. Никогда лишнего слова, никогда грубости. А ты… в западне. Без цепей, без оков, лишь с невидимой магией. Ты киваешь, благодаришь, поддаёшься, но каждый раз не уверена, что это твои решения. Его воля, как паутина, тянется сквозь твои движения, мысли, улыбки. И всё, что должно было бы остаться в памяти, исчезает. Иногда твои слова звучали чужими — «да», «хорошо», «как мило», — и ты не была уверена, что произнесла их сама. Словно лёгкий шёпот подталкивал язык, словно его воля подчищала твою собственную. Не прикосновениями он владел тобой, а мыслью. Взглядом. Тихим приказом, который невозможно было распознать до конца. Ты всё чаще ловила себя на том, что стоишь посреди коридора, уткнувшись взглядом в одну-единственную дверь, и не можешь вспомнить, зачем пришла к ней, что хотела сказать, кого искала. В следующую секунду мир словно менял декорации: ты уже сидела в другой комнате, с бокалом вина в руке, с безупречной улыбкой на губах, и ничто в твоём лице не выдавало провала, чёрной дыры между этими двумя мгновениями. Верить больше нечему. Ни его словам, приглаженным и тёплым, как шёлк, ни собственным мыслям, которые путаются, словно их кто-то перебирает чужими пальцами, ни Баалу, ни тому глухому зову крови, который раньше был дорогой, а теперь превратился в ловушку. Прошли дни или недели — значение этого стиралось. В этих стенах время распалось в прах, растёрлось по углам, и только мерный стук его трости продолжал отсчитывать удары, как один-единственный механизм, ещё умеющий различать «до» и «после». Ты скользишь по холодному мрамору собственной тенью, лишённой права на форму. Хизер фон Бранте мертва. Она умерла в тот день, когда перестала убивать сознательно, когда её рука впервые дрогнула не от усталости, а от сомнения. Всё, что осталось, — тень, которая читает книги, смеётся в подходящие моменты, послушно носит его украшения и беззвучно лежит по ночам, не нарушая тишины ни словом, ни криком. А он смотрит на тебя с тем, что любой посторонний назвал бы любовью. Но лишь ты одна знаешь, какой ценой твоё сердце продолжает имитировать жизнь, продолжает биться в груди, словно плохо настроенное устройство, которое давно следовало остановить.