Глава шестьдесят третья. Рапсодия

Lives, all mortal lives expire Souls go to their dooms in flame Forevermore

Б. Славов – Raphael's Final Act

______________________________

Ты ложишься в постель, и холод простыней пронзает кожу мгновенно, как вода, в которую опускают раскалённый металл. Влажность давно ушла — ты мылась ещё несколько часов назад, — но ощущение чуждой, несмывающейся грязи не уходит. Не той, что видна, а другой; глубокой, въевшейся в саму ткань тела, просочившейся под каждый слой, в каждую складку, в каждую пору. Воздух кажется тяжёлым, насыщенным приторной липкостью, словно кто-то окатил тебя густым, сладким вином и оставил застывать в нём. Ты закрываешь глаза, и подушка, мгновенно принявшая форму головы, становится якорем, к которому начинают тянуться мысли: неслышимые, но ощутимые, словно их шепчут изнутри черепа. Баал. Он не требует и не приказывает. Он просто существует рядом, без усилия врастая в твоё сознание. Его голос, мягко и неизбежно, сливается с твоими собственными мыслями, стирая грань между «Он» и «ты». Он напоминает, что ещё не поздно. Что всё можно повернуть вспять. Стань венцом этого пиршества. Убей. Поглоти силу. Живи дальше. Каждое слово звучит так ясно, будто Он сидит рядом, чуть склонившись к твоему уху, и Его дыхание едва касается кожи. Он обещает не просто могущество — Он обещает очищение, избавление от цепей. Обещает, что с Ним ты перестанешь быть чьей-то тенью, перестанешь быть отродьем, перестанешь принадлежать кому-либо, кроме Него. Ты стоишь больше, чем сама думаешь. Ты бесценна. Фраза ложится на сознание тяжёлым, почти священным грузом, но в её весе есть странная сладость, как у глотка вина, в котором угадывается привкус яда. Любовь приходит и уходит. Но ничто не может развеять любовь Отца к своему ребёнку. Дыхание сбивается. Эти слова звучат так, как не звучало ничьё признание в твою сторону. Ни Астариона, ни тех, кого ты когда-то называла близкими, ни других, кому доверяла. Только Его. Баала. Отца. В груди медленно поднимается тепло — чуждое, опасное, как воздух перед грозой, — и холодный ток скользит по позвоночнику. Это ощущение не отпускает, но и не даёт расслабиться, держит между тягой и отторжением.

***

Ты лежишь, зарывшись лицом в подушку, но мягкость ткани не приносит ни малейшего утешения. Кажется, она пахнет не тобой. Вся постель, словно пропитанная его присутствием, источает запах, прилипчивый и плотный, как чужие руки, к которым ты не прикасалась по своей воле. Мыться снова нет сил, да и смысла в этом нет тоже: грязь давно не снаружи. Она внутри. Баал говорит негромко, лишённый угрозы и напора, с той интонацией, которую можно принять за спокойную беседу старого знакомого, присевшего у изголовья. Его голос глубок, размерен, почти без эмоций, и именно этим — не резкостью, а неотвратимостью — он врастает в сознание. Он знает: тебя не нужно сокрушать, достаточно предложить очевидное. Ты уже свершала невозможное. Абсолют. Помнишь? Сколько глаз следило за каждым твоим шагом, сколько голосов вплеталось в твои мысли… и всё же ты подчинила её. Ты переворачиваешься на спину, застывая под тяжестью одеяла, ощущая, как его слова медленно и неотвратимо оседают на груди глухим грузом, подобно сонному параличу. И теперь перед тобой — самопровозглашённый бог. Забавно. Он не придумал ничего собственного: украл чужой ритуал, нарушил договор между Мефистофелем и Касадором, как мелкий вор, пробравшийся в храм лишь ради того, чтобы стащить оттуда свечи. Внутри что-то почти незаметно дрогнуло, то ли от очевидности сказанного, то ли от того, как легко он выдёргивает из-под ног прежние оправдания. Шарлатан. Плут, недостойный даже крупицы твоей снисходительности. Ты ведь прекрасно знаешь, что он сделал бы с тобой, окажись ты слабее? Ты закрываешь глаза. Ибо знаешь. Слишком хорошо. Тебе нужны союзники иного масштаба. И они у тебя уже есть. Присутствие становится ощутимее, как если бы Он наклонился, нависая над тобой, не касаясь, но заполняя Собой всё пространство дыхания. Позови. Имена вспыхивают в голове мгновенно, раскалёнными гвоздями. Мизора. Рафаил. Его утончённая вежливость, тягучий аромат дыма и серы, улыбка, скрывающая клыки под маской учтивости. Её обещания свободы воли, нежные прикосновения, голос, обволакивающий с ног до головы, как густой туман. И картина будущего, нарисованная одним щелчком пальцев: ты уже не в тени и не в подчинении, а на троне, окружённая теми, кто склоняется не из страха, а из признания силы. Ты знаешь, что это будет не падением… а восхождением. В груди медленно, почти лениво, что-то разжимается. Ты ощущаешь, как Баал склоняется ближе, настолько, что каждое произнесённое Им слово оседает на коже, подобно ледяной капле, медленно просачивающейся под ворот. Его голос не повышается, не допускает ни тени поспешности; он ровен и неотвратим, как точечный удар в место, откуда невозможно вырваться. Не позволяй ему поступать с тобой подобным образом. Он никогда не любил тебя. Твои пальцы судорожно сжимаются в складках одеяла, но Отец продолжает, словно не замечая этой попытки удержаться: Он всегда стремился лишь к обладанию. С самого начала. И делал это самыми низменными, примитивными средствами. В сознании, против твоей воли, вспыхивают образы. Книга мерзкой тьмы, спрятанная в глубине его библиотеки. Прядь твоих волос, аккуратно перевязанная, уложенная в шкатулку. Письма, выведенные твоей рукой, в которых он сохранил каждый штрих, как реликвию. Признания, вынужденные, вырванные из твоих уст. Ты вспоминаешь внушение — ту вязкую, тягучую сеть приказа, медленно вползающую в разум, пока его взгляд не отпускал тебя. Вспоминаешь ночь обращения: его губы, зубы, руки, и то, как твои собственные тянулись к нему, не потому что ты хотела, а потому что в тебе не осталось сил сопротивляться. Комната для канареек. Приём у герцога, где ты была лишь предметом, выставленным напоказ. Чердак, где ты сидела в ожидании его возвращения. Солнце, от которого он оберегал тебя, как купец оберегает драгоценность, спрятанную в сундуке. Ты чувствуешь, как слова застревают в горле. Возразить? Сказать, что всё было иначе? Любое объяснение прозвучало бы унизительно, беспомощно. Это всё он. Во всей своей подлинной красе. Он отступает на шаг, позволяя тебе вдохнуть, но в этот вдох незаметно вплетается новый приказ: Найди Рапсодию, дитя Моё. Она — ключ к его концу. Имя откликается в тебе едва слышным, но пронзительным звоном, как далёкий колокольчик, затерянный в тумане. Представь, как сладко хрустнут его рёбра, открывая путь к сердцу. Как он взглянет на тебя в этот миг — не как на игрушку, а как на равную. На ту, что сумела. Ты лежишь неподвижно, но внутри уже ощущаешь движение, неторопливое, методичное. Это не страх. Это предвкушение.

***

Ты раскрываешь глаза не рывком, а медленно, словно выныриваешь из глубин вязкого, изнуряющего сна. Веки отягощены остаточной дрёмой, однако зрачки уже цепляют мягкое, мерцающее свечение камина. Что-то изменилось, или, быть может, изменилась ты сама. На губах самопроизвольно проступает улыбка, лишённая тепла и радости, но исполненная странного узнавания, почти причастности. Ты не пытаешься её скрыть, не подыскиваешь оправданий; Тёмный Соблазн поднимается изнутри, расправляет воображаемые крылья, медленно выпрямляется, словно наконец получил свободу после долгого заточения. За окном дождь продолжает тихо нашёптывать свою бесконечную мелодию, но она уже не умиротворяет — напротив, тянется за тобой, как фон к чему-то неизбежному. Пламя в камине потрескивает лениво, угли истончают тёплый, густой аромат копоти, смешанный с едва ощутимой горечью смолы. Ты приподнимаешься с постели. Тело, нехотя подчиняясь, всё же не выказывает сопротивления. Каждый шаг отдаётся в стопах пробным толчком, будто ты проверяешь прочность почвы перед прыжком. Каменный пол холодит босые ступни, но тепло огня встречает уже на полпути, обволакивая лодыжки и голени мягким жаром. Пальцы медленно скользят по прядям чёлки, зачесывая их назад. На мгновение они задерживаются у виска, словно проверяют, нет ли предательской дрожи. Другая рука поправляет ворот рубашки, разглаживая ткань неторопливыми, выверенными движениями, как перед встречей, на которую нельзя явиться растрёпанной. Всё должно быть идеально. Пространство комнаты постепенно насыщается оттенком красного. Не яростным, не режущим глаз, но вязким, как густое вино, оставившее след на стенах и воздухе. Ты не уверена, плод ли это твоего восприятия или перемена реальна, возможно, пламя стало иным, возможно, дождь за окном — уже не дождь. Но разбирать природу перемены тебе не приходит в голову. В груди поднимается тяжёлая решимость: плотная, как камень, готовый сокрушить всё, что встанет на пути. На спинке кресла покоится платье: белое, с тонким кружевом на рукавах и подоле, словно созданное для празднества, на которое тебя никогда не приглашали. Ткань мягкая, но упругая, холодная на ощупь, и этот холод прилипает к ладоням, пока ты проводишь ими по шелковистой поверхности, разглаживая складки, словно подготавливаешь доспех перед боем. Ты неторопливо натягиваешь платье через голову; оно ложится на тело с безупречной точностью, обнимает талию, мягко струится вниз тяжёлой волной. Белизна режет взгляд на фоне густого полумрака комнаты, и кажется, будто ткань сама излучает бледный свет — не для живого тела, а для того, что уже перешагнуло границу жизни. Ты подходишь к зеркалу, желая зафиксировать результат, и видишь лишь пустоту. Ни лица, ни силуэта, только гладкая, непроницаемая поверхность, в которой отражается мебель, отсвет камина и капли дождя, скользящие по стеклу за окном. Лёгкий, почти раздражённый выдох прорывается из груди. — И как ты так существуешь, сестра? — голос звучит сдержанно, но в нём дрожит едва уловимое презрение. — Отвратительно. Губы без колебаний складываются в следующую фразу, словно слова уже были вложены кем-то в твой рот: — Ты отвратительна. Вы все отвратительны. Смех следует сразу, глухой, сдержанный, лишённый всякого веселья. В нём холод, в нём зло, скрипящее, как ржавое железо, проведённое по стеклу. Где-то глубоко, на уровне инстинкта, в нём отзывается чужой тембр — резкий, пронзительный, полный исступлённого восторга. Это отголосок Орин, на мгновение прорвавшейся в твои связки. Ты отворачиваешься от зеркала и берёшь гребень. Медленно, прядь за прядью, расчёсываешь волосы, они ложатся ровно и тяжело, с мягким блеском в приглушённом свете камина. Пальцы сплетают их в тугую, единую косу, вытягивая её до самых колен, она ложится по спине прямой линией, строгой и безупречной. Ты смотришь на результат, хотя знаешь, что не увидишь ровным счётом ничего. Но ты ощущаешь её — абсолютную выверенность. Каждый стежок ткани, каждая прядь, каждый изгиб. Всё на месте. Всё подчинено замыслу. Ты знаешь, что выглядишь безупречно. Ты подходишь к камину вплотную. Сухое, едкое тепло бьёт в лицо, проникает в кожу, словно нестерпимый, прожигающий взгляд, от которого невозможно уклониться. Пламя колышется и извивается с медленной, почти гипнотической плавностью, будто дышит собственными лёгкими, втягивая и выталкивая воздух с размеренной, животной регулярностью. Где-то в глубине дома тихо шуршит ткань — приглушённый, едва различимый звук, напоминающий осторожный шаг по ковру. Но шаги не приближаются. В этот момент никто не осмелится войти без дозволения. Никто не прервёт. Вот и прекрасно, — произносит Баал внутри, и его голос не столько звучит, сколько вдавливается изнутри в грудную клетку, прорастает в рёбра, цепляясь за кости. — Начинай. Ты вглядываешься в огонь, и после этих слов он вспыхивает, разрастается, выбрасывая языки пламени, тянущиеся вверх с настораживающей, почти хищной синхронностью. Их движение становится упорядоченным, в нём проступает ритм, а в глубине света — странная, всасывающая тьма. Тебя тянет вперёд. Пламя будто подстраивает свой танец под твой пульс, втягивает тебя в собственный такт. Мир вокруг начинает едва заметно искривляться: стены словно изгибаются, а отсвет камина растекается по полу длинными, липкими тенями, и уже невозможно определить, где заканчивается каменный пол и начинается бездонный мрак. Ты делаешь шаг, и ощущаешь, как нечто невидимое, но ощутимо реальное срывает тебя с места, вырывает из привычной комнаты. Мгновение спустя нет уже ни камина, ни дождливого окна, ни запаха горящей смолы. Под ногами — гладкая, словно отполированная до зеркального блеска поверхность. Воздух густ, насыщен едким запахом серы, смешанной с тягучей сладостью ладана. Здесь тепло иное: вязкое, липкое, душное, как дыхание в затворённой комнате. Оно не утешает, а убаюкивает, притупляя остроту мыслей, словно заманивая в тщательно сплетённую западню. Ты знаешь, куда тебя привели. Дом Надежды. Но сегодня, в отличие от прошлых разов, в груди нет ощущения чужого превосходства, нет привычного давления. Сегодня пространство словно ждет твоего решения, а не диктует своё. Ты поворачиваешь голову, медленно скользя взглядом по стенам, вдоль которых ровными рядами горят высокие красные свечи. Их пламя бросает на потолок извивающиеся тени, и в этой пляске угадывается что-то живое. Но ни Рафаила, ни Мизоры здесь нет. Тишина не пустая — она дышит, наполнена невидимым присутствием, выжидает. И вдруг, из самой этой вязкой тишины, льётся знакомый, растянутый, чуть насмешливый голос: — Ну надо же… — звук обволакивает слух, ложится на кожу, как прохладный шёлк. — Ты всё-таки пришла. Хаарлеп. Он не спешит обнажить себя взгляду, но ты чувствуешь его близость: тёплую, цепкую, будто он уже стоит в полушаге, и только нежится в удовольствии наблюдать за тобой из тени. Голос, словно невидимая лента, скользит по воздуху и обвивает тебя. — Я уж полагал, придётся прислать тебе приглашение, милая. Но ты… — пауза тянется, наполняясь едва различимым смешком. — Сама соизволила явиться в гости. Ты поворачиваешь голову на звук; ленивый, густой, тянущийся, как мёд голос прокатывается по комнате, задевая слух раньше, чем смысл слов успевает сложиться. И только тогда осознаёшь: стоишь не там, где должна. Это не переговорная с глухими стенами и витражами, не холодный каменный простор Дома Надежды. Здесь иное место — спальня Рафаила. Тепло тут не от огня, а от присутствия: от плотных шёлков, от мягких подушек, разложенных с таким вниманием к форме, будто перед тобой алтарь для усталых, жадных или заблудших. На ложе, раскинувшись с небрежной грацией того, кто уверен в своей неоспоримой привлекательности, лежит он. Хаарлеп. Не в угодливом человеческом обличье, а в подлинной, демонической сущности, где нет места случайности. Кожа отливает мягким блеском, линии тела безупречны, как вырезанные из самой плоти греха. За спиной — крылья, сложенные в ровный, почти ласковый изгиб, но в их очертаниях сквозит двусмысленность: ими можно укрыть от всего мира… или сомкнуть, чтобы лишить дыхания. Лицо оживает при виде тебя. Губы растягиваются в улыбке, обещающей слишком многое, глаза мерцают не просто любопытством, но самодовольным знанием. Он смотрит, как смотрят только те, кто уже уверен в исходе. — Вот она ты, — протягивает он, медленно приподнимаясь на локтях. Голос низкий, обволакивающий, с тем бархатным налётом, который Рафаил удерживает в узде, а Хаарлеп щедро расплескивает. — Я полагал, ты появишься раньше, но я умею ждать. Невидимая паутина чар скользит по коже: невесомо, как дыхание, коснувшееся лица, плеча, линии шеи. Это не грубое вмешательство, а изощрённая игра. Он прекрасно знает, как это действует, и, что важнее, знает, что ты это чувствуешь. Ты сохраняешь видимость безмятежного взгляда, но следишь за каждым движением: за руками, за изгибом колена, за тем, как грудная клетка чуть приподнялась при вдохе. Ни один из этих жестов не случаен. — Ты смотришь иначе, — отмечает он, чуть склоняя голову. — Сдержаннее. Я бы сказал: осторожнее, но это было бы неправдой. Осторожные не приходят сюда. Ты позволяешь себе сухой, почти насмешливый выдох, не отворачиваясь. Он медленно проводит пальцем по губе — будто бы невзначай, но с явным расчётом — выжидая, куда упадёт твой взгляд. — Неужели не узнаёшь старого друга? — продолжает он, вкладывая в слово «друг» мягкое, но коварное тепло. — Или боишься признать, что узнала? Он меняется тонкими штрихами: в пластике движений, в наклоне головы, в выражении глаз. На миг в нём проступает облик, который тебе знаком, облик, по слухам, заимствованный у прежних любовников. И будь ты прежней Хизер… шаг вперёд был бы уже сделан. Но ты стоишь на месте. — Хаарлеп, — произносишь негромко, и имя звучит почти как вызов. — М-м, как же сладко оно ложится на твой язык, — мурлычет он, позволяя себе откровенное удовольствие. — Хочешь узнать, с кем Рафаил делит свои ночи? Или страшишься, что я расскажу тебе слишком много о тебе самой? Он садится на край кровати. — Подойди, — произносит он тише, с оттенком почти интимного уговорa. — У нас ведь всё по обоюдному согласию… пока. И в этих словах ровно столько двусмысленности, чтобы старая Хизер сделала этот шаг. Но нынешняя — всё ещё остаётся на месте.

***

Ты остаёшься недвижимой, хотя каждый его жест — немой вызов, приглашение переступить невидимую черту. Пальцы Хаарлепа лениво скользят по покрывалу, чертя на нём невидимые узоры. Взгляд, лишённый стеснительности, проходит по тебе, как по уже распакованному дару, которому остаётся лишь найти применение. Но дверь, которую он так настойчиво приоткрывает, ты не собираешься распахивать. — Где Рафаил? — твой голос ровен и холоден, как сталь, лишённая лишнего блеска. — Или Мизора? Я здесь по делу. Мне казалось, меня ждут. Его губы растягиваются в улыбке, мягкой на вид, но отравленной самодовольством, и эта смесь раздражает сильнее, чем откровенная насмешка. — О, конечно, ждут, дорогая, — растягивает он каждое слово, словно пробует их вкус перед тем, как позволить им сорваться с языка. — Я всегда жду. И всегда здесь. Для тебя. Он поднимается с ложа с безупречной кошачьей грацией, ни одного лишнего движения. Приближается на полшага, и воздух в комнате тяжелеет, пропитываясь теплом, которое не имеет ничего общего с огнём. — Ах… как же ты изменилась с нашей последней встречи, — его взгляд задерживается на твоих глазах, прищур тонко дозирован, будто он измеряет их глубину. — Глаза… они теперь совершенно иные. Пауза тянется, и ты почти физически ощущаешь, как он впивается вниманием, прежде чем его взгляд опускается ниже. — И этот украшенный изгиб твоей шеи… — он наклоняет голову, и голос приобретает интимную, приглушённую окраску. — Твой шрам соблазняет без слов, куда увереннее, чем большинство признаний. Ты по-прежнему не двигаешься, и он отвечает на это короткой, снисходительной усмешкой, словно твоя выдержка — заранее просчитанный элемент его игры. — Я хочу попробовать твою кожу, — произносит он почти на выдохе, и в этой фразе нет намёка на метафору. — Вампиры редко попадают в мою коллекцию. Вы сотканы из греха и из наслаждения, сшитых одной нитью. Его шаги становятся короче и медленнее, как у охотника, приближающегося к жертве, чьё бегство он считает маловероятным. От него исходит густой, тёплый запах: пряная сладость с горьким оттенком смолы, смешанной с тёмным вином. — Скажи, Хизер, — он наклоняется достаточно близко, чтобы в его глазах можно было различить блеск обещания и угрозы. — Твой вкус так же совершенен, как твой взгляд? Его ладонь замирает в нескольких дюймах от твоей щеки. Он не прикасается намеренно, понимая: одно неверное движение, и ты отступишь. Ему нужно иное: сопротивление, азарт, игра, в которой шаг вперёд стоит дороже победы. Ты смотришь на него так, словно согласие уже дано: брови едва приподняты, в уголках губ затаилась тень улыбки, и этого оказывается достаточно, чтобы Хаарлеп уловил сигнал. Его плечи чуть опускаются, осанка приобретает ленивую, беспечную уверенность — позу того, кто убеждён, что ведёт игру. И именно это убеждение даёт тебе первый ход. — Скажи, где Рафаил, — голос мягок, но в нём отчётливо проступает стальной каркас. — Или Мизора. Я пришла не для того, чтобы делить с тобой постель. — А разве одно исключает другое? — отвечает он мгновенно, с тем сладким, обволакивающим оттенком насмешки, что проникает под кожу и остаётся там. — Но… раз ты настаиваешь. Разумеется, я могу сказать. — Можешь, — ты делаешь шаг вперёд, и он, не отступая, едва приподнимает подбородок, словно принимая твой вызов. — Но хочешь ли? Улыбка инкуба расширяется, как у игрока, которому подбросили новую, особенно интересную карту. — Ты изменилась, — произносит он снова, смакуя слова, как редкое вино. — Прежде ты бы уже согласилась. — Прежде я играла по чужим правилам, — отвечаешь ты, медленно обходя его по кругу. Он разворачивается вслед за тобой, не позволяя взгляду разорваться. Хаарлеп молчит, и тишина между вами густеет, наполняясь электричеством, пока ты сама не разрушаешь дистанцию. Приближаешься настолько, что тепло его кожи ощутимо касается твоей, и ощущение это слишком живое, чтобы игнорировать. — Ты ведь знаешь, что мне нужен не ты, — шепчешь, позволяя словам скользнуть по его губам, как дразнящее прикосновение. — Но это не значит, что мы не можем насладиться моментом. Его дыхание становится глубже, едва уловимо тяжелеет. Пальцы слабо шевелятся, будто он прилагает усилие, чтобы не коснуться тебя первым. — Я обожаю моменты, — отвечает он с притворной мягкостью, но в глазах уже вспыхивает азарт. — Однако люблю их куда больше, когда финал принадлежит мне. Ты приближаешь лицо к его; теперь ваши губы разделяют лишь треть дюйма — пространство, в котором заключена вся игра между «да» и «нет». — Тогда, — выдыхаешь, ощущая, как он задерживает дыхание, — скажи мне, где они. Хаарлеп усмехается, и звук этот непривычно тих, почти интимен. Он не отступает, не рушит игру, но и ответ даёт не сразу, словно взвешивая каждую паузу так, чтобы тебе захотелось приблизиться ещё. — Возможно, я скажу, — наконец произносит он, кончиком языка лениво касаясь клыка. — Но тебе придётся убедить меня, что я не зря трачу на тебя своё время. Ты решаешь не растягивать неизбежное. Пальцы плавно скользят по линии его подбородка, и Хаарлеп едва заметно наклоняется к твоей ладони, принимая этот жест как безмолвное приглашение. В его взгляде уже затаилось удовлетворение: он уверен в собственной победе, и именно в этот момент ты берёшь игру под свой контроль. — Убедить тебя? — произносишь ты негромко, с ласковой интонацией, в которой скрыт вызов. — Думаешь, я не смогу? — Уверен, что сможешь, — отвечает он без тени колебания. Голос мягок, но насыщен оттенком притворной покорности. — Вопрос лишь в том… как именно. Ты не позволяешь ему продолжить. Разрываешь тонкую грань ожидания и сокращаешь последнее расстояние, впечатывая свои губы в его. Поцелуй не несёт ни мягкости, ни осторожности; он глубок, намеренно лишён утончённости, создан для того, чтобы сбить его ритм, заставить тело откликнуться быстрее, чем разум сумеет воздвигнуть защиту. Хаарлеп отвечает мгновенно, как будто ждал только этого. Его руки почти касаются тебя, но он удерживает себя от прочной хватки, лишь намёки на прикосновение, едва ощутимый жар под кожей. Ты отстраняешься первой. На губах у тебя остаётся тень улыбки, а он всё ещё ослепительно красив, но в его облике уже нет той абсолютной уверенности, что была мгновение назад. — Теперь говори, — твой голос твёрд, но в нём всё ещё таится сладость, чтобы не разорвать хрупкую ткань момента. — Рафаил… — он задерживает слова, будто решая, стоит ли выдавать их так скоро, — Далеко, но в пределах досягаемости. А Мизора… — его улыбка меняется, приобретая оттенок откровенного лукавства. — Вероятно, уже осведомлена о твоём визите. — Хорошо, — отвечаешь ты, скользя пальцами по его плечу, лёгким касанием, которое можно принять за благодарность. — Теперь скажи всё, что мне нужно знать, и, возможно, этот поцелуй не станет последним. Он смеётся тихо, низко, и в этом смехе нет отказа — только обещание продолжения. — Адские исчадия редко делают что-то сразу бесплатно, — произносит он. — Но ради тебя я готов сделать исключение. Ты едва позволяешь себе откинуться назад — не как жест отстранения, а как изысканную паузу, вдох перед неизбежным продолжением. Он мгновенно улавливает этот зазор и скользит ближе, почти не касаясь, но создавая то тонкое, почти невыносимое ощущение, что ещё мгновение, и воздух между вами снова перестанет существовать. — Рапсодия, — произносит он, будто пробует это имя на вкус, растягивая слоги с почти кулинарным наслаждением. Ты замираешь. Взгляд невольно цепляется за его глаза, пытаясь нащупать там глубину осведомлённости. — Откуда… — начинаешь, но он без тени спешки разрезает твои слова. — О, дорогая, не смотри так, словно я случайно вытащил это слово из чьей-то шляпы. Я знаю, что она занимает твои мысли. Возможно, она даже нужнее тебе, чем ты сама готова признать. — Где она? — голос срывается на требовательную ноту, и раздражение от собственной несдержанности обжигает не слабее ярости. Хаарлеп чуть склоняет голову, улыбка на его губах остаётся безупречно-ленивой. — В личной коллекции Рафаила. Представь: он держит её с той же неослабевающей хваткой, с какой я держал бы тебя, окажись ты моей… — его пальцы, лёгкие и бесцеремонные, едва касаются твоей талии, прежде чем он отстраняется. — А твой прелестный Астарион… — пауза, выдержанная с почти садистской тщательностью, — обменял её на Книгу мерзкой тьмы. И… на кое-что ещё. — Что именно? — слова вылетают из твоих уст с отточенной, как клинок, резкостью, но он не спешит ответить. Вместо этого его взгляд опускается, цепляясь за твой безымянный палец. Он задерживается на нём дольше, чем того требует приличие, и делает это медленно, демонстративно. — Ах… что это? — палец останавливается в дюйме от кольца, будто намеренно обрывая жест. — Такой… интимный штрих. Не всякой он к лицу. Холодок пробегает по коже — не от его чар, а от осознания, что он знает больше, чем должен. — Это не твоё дело, — отвечаешь ты чуть резче, чем планировала, но он лишь мягко, снисходительно усмехается. — Всё твоё — моё, если я решу, что так занятнее, — произносит он, вновь вторгаясь в твоё пространство. — Так что… хочешь узнать, на что ещё он её обменял? Ты не отводишь взгляда, понимая, что он намеренно растягивает момент, подчиняя тебя под свой ритм. И когда ты, едва слышно, произносишь: — Говори. Он улыбается шире, с тем особым выражением, в котором обещание ценнее самой истины. И ты понимаешь: он расскажет. Но цена за это уже назначена.

***

Инкуб улыбается с тем видом, будто только что вспомнил особенно непристойную сплетню, которую грех удерживать при себе. — Знаешь… — его взгляд, неторопливый и откровенный, скользит по тебе, пока не останавливается на кольце, тонким обручем охватывающем твой палец. — Удивительное украшение. Он вручил его тебе до… или всё же после? Ты щуришься, всматриваясь в него с той сосредоточенной настороженностью, с какой обращаются к словам, способным обернуться оружием. — После чего? Он смеётся мягко, приглушённо, будто вы обсуждаете не кощунство, а чью-то невинную, но крайне забавную оплошность. — После того, как вы с ним заключили сделку с Рафаилом. Или ты не знала? Холод расползается по внутренностям, но ты сохраняешь внешнюю неподвижность. — Конкретнее. Хаарлеп слегка качает головой с издевательским подобием сочувствия, и коготь его указательного пальца лениво, почти рассеянно, касается кончика твоего носа. — Ах, мужчины… всегда убеждены, что подобные вещи можно обойти молчанием. Ему была нужна та мрачная книга. Для чего именно — не моя забота, хотя, признаюсь, догадки у меня есть. Рафаил, в своём вечном великодушии, согласился. Но… — он выдерживает паузу, в упор вглядываясь в твои глаза. — Потребовал в обмен кое-что особенное. Помимо кинжала. — И что же? — твой голос безукоризненно ровен, хотя в груди уже зарождается ледяное давление. Он наблюдает за тобой с неторопливым удовольствием, будто художник, отслеживающий едва заметные изменения в лице натурщицы. — Ах, да так… крошечная формальность. Он обязался не вмешиваться в дела Рафаила впредь. Пустяковая любезность, но по сути — приглашение. Признанный жест, понимаешь? Он как бы сказал: «Если хочешь… она твоя». В висках начинает глухо стучать. — Он… — начинаешь ты, но Хаарлеп перехватывает слова. — Не осознавал, — произносит он с ленивым торжеством. — И в этом вся прелесть. Он даже не понял, что подписал тебе пропуск сюда, в Дом Надежды, и — к моей персоне, в том числе. Он ещё не знал, что ты придёшь, хотя чувствовал и ждал. И, тем не менее, он был слишком захвачен своей драгоценной книгой, чтобы заметить, как Мефистофель уже выстраивает фигуры на доске. Ты молчишь, а он склоняется ближе, так, что его улыбка становится почти интимной. — А я… ждал. Тыльная сторона его пальцев скользит по твоей щеке, как пробный мазок по холсту. Он изучает твоё выражение, словно вбирает его в себя, а затем, с удовлетворением, почти шёпотом добавляет: — Вот так, дорогая. Теперь ты здесь. Не по его воле — по своей. Но мне, признаюсь, приятно думать, что он всё же подтолкнул тебя ко мне. Хаарлеп не убирает ладони с твоей щеки, и это навязчивое прикосновение едва не раздражает, но ты не даёшь себе отстраниться. Пусть он пребывает в уверенности, что его чары прорастают в тебя, и что у тебя нет сил их разорвать. — Забавно, — произносишь ты тихо, почти вкрадчиво. — Он воображает, будто держит меня на коротком поводке. А выходит, что сам подвёл меня прямо к двери Аверно. Ты делаешь несколько шагов по комнате и уголки губ Хаарлепа поднимаются в ленивой ухмылке, на миг его взгляд обретает откровенно хищный блеск. — Вот именно. И теперь остаётся лишь вопрос — войдёшь ли ты, или предпочтёшь остаться на пороге. Ты удерживаешь его взгляд, отказываясь подыгрывать в уклончивость, на которую он, несомненно, рассчитывал. — Я войду. Но не с пустыми руками. Он слегка склоняет голову. — Торгуешься? — Ты любишь торг, — спокойно отвечаешь ты. — И я умею вести его. Если хочешь что-то от меня — готовься отвечать на вопросы. Все. Он прикусывает уголок губ — медленно, с безупречной театральностью, — и едва заметно кивает. — Хорошо. Спрашивай. Но помни: за каждый ответ я возьму что-то взамен. Ты сокращаешь расстояние между вами размеренно, почти церемониально, чтобы он успел оценить каждый шаг. Останавливаешься так близко, что разделяющее вас пространство сводится к дыханию. — Тогда начнём с того, что ты знаешь о Рапсодии. — Я знаю всё, — отвечает он без малейшего признака скромности. — Она в коллекции Рафаила. Твой драгоценный полубог выменял её, не удосужившись даже спросить, для чего она может понадобиться в дальнейшем. — Ему, вероятно, было всё равно, — произносишь ты без интонаций, как свершившийся факт. — О, милая… — Хаарлеп склоняется так, что ваши губы почти соприкасаются, и его голос становится густым, как тёмный мёд. — Ему было всё равно на всё, кроме собственной выгоды. Ты задерживаешь дыхание, позволяя паузе отяготеть атмосферу, а затем наносишь ответный удар — не резкий и не демонстративный, а обволакивающий, тонкий, как тончайший шёлк. Подаёшься вперёд и целуешь его, тепло, но без капитуляции. В уголок губ. Ровно настолько, чтобы пробудить желание, но не утолить его. Он не углубляет поцелуй, будто испытывает, насколько далеко ты готова зайти. Когда вы отстраняетесь, он проводит языком по губам и тихо смеётся. — Опасно играешь. — Не более опасно, чем ты, — произносишь ты, выдыхая слова прямо в его губы. В его глазах вспыхивает тот особый азарт, что живёт лишь в тех, кто привык всегда побеждать, но внезапно осознаёт: напротив него стоит равный противник. Ты, словно проверяя его терпение, кончиками пальцев скользишь по линии его ключицы, размеренно, как исследователь, изучающий рельеф редкого артефакта. Хаарлеп не отстраняется — напротив, он чуть склоняет голову, открывая шею, будто сам предлагает продолжить начатое. Ты наклоняешься и касаешься губами его кожи, она обжигающе тёплая, как камень, долго лежавший в кузнечном горне, но под этой поверхностью чувствуется едва уловимая вибрация, словно там, в глубине, что-то живое медленно шевелится. Адское пламя, заключённое в его плоти, узнаёт тебя, отвечает тебе своей волной, и от этого в горле поднимается металлический привкус жара. — Ты горишь, — выдыхаешь ты, ощущая, как слова растворяются в жаре его кожи. — Я для этого создан, — отвечает он, и в его голосе тянется вязкий, упоительный яд, от которого кружится голова. Ты проводишь губами выше, к линии его челюсти, и чувствуешь, как он задерживает дыхание, словно неожиданно уловил опасность в этой близости. Он привык к тем, кто либо мгновенно падает к его ногам, либо ломается под тяжестью его игры. Но ты не падаешь. И не ломаешься. — Я хочу знать всё, — произносишь ты тихо, едва касаясь его губ, но не позволяя поцелую состояться. Инкуб улыбается — не как побеждённый, а как тот, кто готов уступить, но лишь в пределах собственной воли. — Всё — слишком дорого. — Я плачу щедро. — Ты касаешься его губ краем поцелуя, оставляя на коже след тепла и обещания. Хаарлеп поднимает взгляд, и в глубине его зрачков блеск — тот же, что горит в бездне пламени под сводами Дома Надежды. Он медлит, как будто взвешивает, не слишком ли велико удовольствие от предстоящего откровения, и всё же произносит: — Ладно. Хочешь правду — слушай. Он берёт твою руку, сжимает её чуть крепче, чем требуют вежливость или желание. — Твоё сердце — не просто сосуд, который можно вырвать ради эффектной демонстрации власти. Это реликвия. Артефакт силы, с которым ничто, даже Вознесение, не может сравниться. Ты молчишь, удерживая его взгляд, но в груди начинает расползаться медленный, ледяной вес. — Оно не принадлежит тебе, — продолжает он мягко, почти ласково, и от этого слова звучат ещё резче. — Оно принадлежит тем, кто достаточно силён, чтобы удержать его. И, дорогая, оба их покровителя желают заполучить его. Ты едва заметно хмуришься. — Оба? — Мефистофель и та, чьим голосом говорит Мизора. Зариэль. — Он наклоняется, так что его губы почти касаются твоей щеки, и горячее дыхание обдаёт кожу. — Они сцепились из-за тебя. Из-за него. И теперь, скрипя зубами, вынуждены сотрудничать, потому что никто из них не допустит, чтобы сердце оказалось в чужих руках. Внутри поднимается холодная тяжесть, но ты гасишь её на поверхности, оставаясь неподвижной. — И что будет дальше? Он улыбается с оттенком приговора, и в этой усмешке смешиваются восхищение и неизбежность. — Это случится. Рано или поздно. Один из них получит желаемое. Или оба. Тишина, в которой твоё дыхание звучит слишком громко, давит на виски, а за стенами комнаты едва слышно потрескивает пламя, словно напоминая, что ты всё ещё в его владениях. Хаарлеп не отпускает твоей руки, вплетая в этот жест больше власти, чем в любую из своих фраз. — Вопрос лишь в том, милая Хизер, на чьей стороне ты окажешься, когда они начнут рвать тебя пополам.

***

Дверь за спиной раскрывается бесшумно, но ритмичный стук каблуков, уверенно отсчитывающий шаги, невозможно спутать ни с чем. Эти звуки не торопятся, но и не колеблются. В их ровной поступи есть такая степень власти, что кажется: даже холодные каменные плиты под ногами смягчают поверхность, пропуская хозяйку этого шага. Ты оборачиваешься. Хаарлеп всё ещё удерживает твою руку. Его пальцы сжимаются чуть ощутимее — не для того, чтобы не дать тебе вырваться, а чтобы подчеркнуть своё участие в происходящем, будто он уже знает, в каком направлении раскроется сцена. На губах у него медленно проступает тень ухмылки: вот, мол, и вторая фигура партии, наконец вступающая на доску. Мизора входит без стука, не беря во внимание, что это чужая ей территория, — ни стены, ни воздух, ни сам Дом Надежды не осмеливаются выдать, что они принадлежат кому-то другому. Она движется, как будто именно она распоряжается этим пространством, а Рафаил — всего лишь привилегированный постоялец. На её губах — длинная, выверенная улыбка, не спешащая рассеяться: в ней ощущается удовольствие игрока, который уже видел исход партии, но всё же наслаждается процессом. — Какая трогательная встреча, — произносит она, позволяя взгляду скользнуть между тобой и Хаарлепом. В интонации нет ревности, но есть более опасное — спокойная, холодная радость от того, что она застала вас именно в этот момент, в этой конфигурации. Хаарлеп, всё так же не разжимая хватки, поворачивает голову в её сторону. — Мизора, дорогая, твои визиты в эти залы становятся непозволительно редкими. — И всё же каждый раз, когда я сюда захожу, — отвечает она, приближаясь, — ты оказываешься в весьма занятной компании. Ты не спускаешь с неё глаз, но и она не торопится объяснить причину своего появления. Пространство комнаты постепенно сжимается по мере её шагов, и вскоре вас разделяет лишь тонкая грань личного дыхания. — Мы обсуждали сердце, — лениво бросает Хаарлеп, будто кидая приманку в воду. — Обсуждали? — Мизора останавливается прямо напротив, и её взгляд скользит вниз, задерживаясь на кольце на твоём безымянном пальце. Улыбка углубляется, становясь почти хищной. — Так он всё таки тебе его вручил? Прелестный аксессуар. И весьма… показательный. Она возвращает взгляд на тебя, изучая с методичной медлительностью, в которой нет ни капли поспешности. — Знаешь, милая, я как раз пришла обсудить, кому именно оно будет принадлежать, когда эта игра завершится. Хаарлеп едва заметно усмехается, чуть притягивая твою руку к себе, словно напоминая, что спор о праве собственности — лишь предисловие к куда более изощрённым этапам. — Кажется, у нас намечается совет, — произносит он, и тонкие, почти невидимые нити напряжения между вами начинают натягиваться, грозя сомкнуться в тугой узел, который уже никто не сможет развязать.