До свадьбы заживёт

Солнце субботнего утра лениво заливало двор таунхауса, делая вчерашний кошмар с синими всполохами мигалок чем-то бесконечно далеким и почти нереальным. Настя сидела на широкой деревянной скамье-качелях, поджав ноги под себя. Цепи тихо поскрипывали в такт ее едва заметным движениям. Лёха появился со стороны своего крыльца медленно, как-то чересчур осторожно переставляя ноги. Он был в той же вчерашней толстовке, но вид у него был такой, словно он вышел на особо опасное дело. Глаза косились на входную дверь, движения были осторожными, почти бесшумными. Когда он сел рядом на качели, скамья качнулась, и Лёха едва заметно поморщился, стараясь не слишком плотно прижиматься к деревянным рейкам. — Влетело? — тихо спросила Настя, глядя на свои руки, где из-под рукавов всё ещё виднелись залепленные пластырем вчерашние царапины. — Заслужил, — коротко бросил Лёха, криво усмехнувшись. — Серёга, знаешь... он сначала полчаса на меня смотрел, как на дебила, а потом сказал, что руки у него чешутся от моего «героизма». Ну и... всыпал. В профилактических целях, так сказать. Он осторожно поёрзал на сиденье, выбирая позу поудобнее. — Обижаешься? — Настя внимательно посмотрела на него. — На Серёгу? — Лёха фыркнул, глядя куда-то в сторону крыши. — Да ты чё. Он же за меня перед твоим отцом вписался. Если бы не он, я бы сейчас не на качелях сидел, а в кабинете у какого-нибудь хмурого дяди протоколы подписывал. Так что ремень — это, считай, легкий испуг. Справедливая плата за спецэффекты. — А на меня? — тихо, почти шепотом спросила Настя. Она перестала качаться, и цепи замерли. — Обижаешься? Из-за меня же всё. И Серёга твой, и... всё это. Лёха наконец повернул к ней голову. В его глазах не было и тени той злости, которой она так боялась. Только усталость и какая-то странная, взрослая снисходительность. — На тебя? — он коротко усмехнулся и покачал головой. — Насть, если бы я хотел обидеться, я бы еще там, за углом, развернулся и ушел. Но я же стоял как идиот, пытался придумать как тебя вытащить. Так что мы в этом дерьме оба по самые уши, подруга. Одной обидой больше, одной меньше — какая разница, когда у нас один домашний арест на двоих? Настя слабо улыбнулась и откинула голову на спинку качелей, закрывая глаза. Солнце грело лицо, и на мгновение показалось, что всё действительно закончилось. — А у меня вчера... — она запнулась, вспоминая тяжелый взгляд отца и тихий голос Ксении на кухне. — Настоящий допрос был. Прямо по всем правилам. Лампа в лицо, конечно, не светила, но папа смотрел так, что я готова была признаться даже в том, чего не делала. Она замолчала, разглядывая мыски своих кед. Воспоминание о том, как Павел стоял у окна, сунув руки в карманы, и как у него дрожал голос, когда он просил прощения, всё еще жгло изнутри. — Я так испугалась, Лёх. Не за себя даже... А когда поняла, что он... Он ведь следователь, он этих поджогов и малолеток-дураков сотни видел. А тут — я. — Твой батя — кремень, — Лёха мягко толкнул качели ногой, задавая ритм. — Я его в окно видел. Думал, он Серёгу там на месте арестует просто за то, что я у него живу. Они там на крыльце так стояли — я думал, искры полетят. Серёга круги нарезал, руками махал, а дядя Паша — как скала. Только желваки гуляли. — Он мне домашний арест впаял на месяц, — Настя вдруг не выдержала и коротко хихикнула, вытирая глаза рукавом. — Сказал, сериал свой дебильный включай и чтобы он меня даже возле спичек не видел ближайший месяц. И про тебя спрашивал. Говорит, что всё знает про чат, про инструкции ваши... Лично говорит тебе голову открутит, если еще раз в какую-нибудь группу вступишь. — Это у них с Серёгой любимое, — Лёха рассмеялся, и этот смех был первым по-настоящему легким звуком за последние сутки. — У них, видимо, какой-то общий чат для взрослых, где они обмениваются методами пыток. Групповое наставничество «Как не дать ребенку сесть раньше времени». — Точно, «Родительский контроль: карательная педагогика», — подхватила Настя. — Папа еще сказал, что я «вся в него, такая же дурная». Представляешь? Он это как признание вины произнес. Они сидели, мерно покачиваясь, и этот нехитрый ритм качелей будто вымывал из них остатки ночного липкого страха. Теперь это становилось просто историей, которую они пережили вместе. — Слушай, — Лёха вдруг посерьезнел, глядя на соседний дом. — Ты это... прости, что я тебя там одну оставил. Когда мы подрались, я ведь реально думал, что ты остынешь и назад пойдешь. И я за тобой не полез. — Ты меня защищал, дурак, — Настя толкнула его плечом. — Я папе так и сказала. Что ты меня вытащить пытался. Он, кажется, даже немного зауважал твою тактику, хоть и не признает этого никогда. Ксения ему подмигнула, сказала — «любовь», а он чуть чаем не подавился. — Ну, хоть кто-то оценил, — Лёха снова поморщился, устраиваясь удобнее. — А то Серёга мой «гений тактики» оценил исключительно по пятой точке. Настя на мгновение притихла, разглядывая мыски своих кед. — Знаешь, — тихо произнесла она, — я вчера на Ксюшу совсем по-другому посмотрела. Раньше она мне казалась такой... ну, декоративной, что ли. Красивая, правильная, ходит по дому как тень, духами своими сладкими пахнет. А вчера, когда она папе так спокойно сказала — он ведь реально отступил. Первый раз видела, чтобы он кому-то так подчинился. И руки у неё были такие тёплые, когда она мазь наносила. Лёха, который до этого сосредоточенно изучал трещину на асфальте, коротко хмыкнул и наконец повернул к ней голову. На его лице проступила его обычная, немного кривоватая ухмылка. — Ну, дошло наконец? — он качнул головой и вытер ладонь о джинсы. — А я те чё говорил? Значит, всё, наш гениальный план «выживи Ксюху из дома» официально отменяется? Зря я, получается, морду кирпичом строил и от её пирогов нос воротил? — Да ну тебя, — Настя легонько толкнула его в плечо. — Не было никакого плана. Просто... ну, ты сам знаешь. — Да знаю, чё уж там. — Она правда заступилась, — прошептала Настя. — И папа... он её услышал. — Ну и всё тогда, — подытожил Лёха, снова осторожно устраиваясь на скамье и едва заметно морщась. — Сворачиваем партизанщину. Похоже, у тебя в доме появился нормальный союзник. А такими людьми, кто Павла строить умеет, не разбрасываются. Они снова засмеялись — громко, искренне, на весь двор, пугая утренних воробьев. Смех постепенно затих, оставив после себя уютную, звенящую тишину, в которой слышалось только мерное поскрипывание цепей качелей. Настя перестала толкаться ногами, и скамья почти замерла. Она медленно повернула голову к Лёхе. Он сидел совсем рядом, глядя прямо перед собой, и в его обычно колючем взгляде сейчас было столько непривычной мягкости, что у Насти на мгновение перехватило дыхание. Она осторожно высвободила руку из широкого рукава толстовки и накрыла его ладонь своей. Лёха вздрогнул, но руки не убрал, напротив — перевернул ладонь и крепко переплел свои пальцы с её. — Мы ведь реально влипли, — прошептал парень, и голос его теперь звучал совсем не по-пацански, а как-то надломленно и тихо. — Ага, — Настя подалась ближе, чувствуя исходящее от него тепло и слабый, едва уловимый запах табака, — Но хотя бы вместе. Лёха повернулся к ней, потянулся — неловко, задевая плечом спинку качелей. Когда его губы коснулись её, Настя зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. В этом поцелуе не было ничего от тех крутых фильмов, которые они смотрели вместе — он был быстрым, соленым от слез, которые она всё-таки не удержала, и удивительно правильным. Она почувствовала, как он осторожно приобнял её за плечи. Но идиллия длилась недолго. В окне первого этажа Настиного дома внезапно вспыхнул яркий, беспощадный свет кухни. Настя отпрянула так резко, что качели опасно качнулись и жалобно взвизгнули цепями. Она в ужасе уставилась на светлое пятно окна, за которым уже угадывался массивный силуэт Павла, подошедшего к плите. — Чёрт! Лёха, вали! — прошипела она, панически отпихивая его от скамьи. — Папа встал! — Да я... я понял! — Лёха подскочил, едва не запутавшись в собственных ногах, и тут же согнулся, прижимая руку к задним карманам штанов. — Ай, блин... Серёга постарался, на века... — Быстрее! — Настя замахала руками, прогоняя его в сторону соседнего крыльца. — Если он тебя сейчас здесь срисует, он мне этот арест до свадьбы продлит! Лёха, который уже сделал пару шагов к своему дому, вдруг резко затормозил. Он развернулся и уставился на неё округлившимися глазами. — Чего-чего? — ошарашенно переспросил он, зависнув. Настя вспыхнула до кончиков ушей. — Да это образно, придурок! Беги уже! Вместо того чтобы скрыться, Лёха вдруг расплылся в своей самой дурацкой, широкой ухмылке. Он в два прыжка вернулся к качелям, схватил Настю за лицо ладонями и ещё раз — быстро, звонко и совершенно не по правилам секретности поцеловал. — До свадьбы — это тема, — шепнул он, подмигнув. — Я запомнил. И только после этого, согнувшись в три погибели, он короткими перебежками рванул к своему крыльцу. Настя осталась стоять у качелей, прижимая пальцы к лицу и глядя на освещенное окно кухни, где Павел мирно наливал себе воду. Сердце колотилось где-то в горле, и была в этом странная, колючая радость, которую не мог отменить никакой домашний арест