1 глава-«Тени прошлого»

Тишина. Сначала Джину ощутил только ее гул — плотный, тяжелый, как вата в ушах. Потом пришла боль. Не острая, а глухая, разлитая по всему телу, словно его вывернули наизнанку, а потом кое-как собрали заново. Он попытался пошевелиться — мышцы ответили скрипящим неповиновением. «Жив?.. Странно.» Пахло пылью, металлом и... жасмином. Легкий, едва уловимый аромат, так не вязавшийся с подвальной сыростью. Он заставил Джину приоткрыть глаза. Тусклый свет лампы выхватывал из полумрака низкий потолок, стеллажи с коробками и чью-то спину, склонившуюся над столом. Девушка. Темные фиолетовые волосы, собранные в небрежный хвост, мешковатый свитер. Руми. Она что-то растирала в ступке, движения были резкими, почти злыми. Джину видел напряжение в ее плечах, дрожь в кончиках пальцев, сжимавших пестик. Она боится, — осознал он. Боится меня. Или... того, что я знаю. Его демоническая сила угасла, оставив после себя пустоту и ноющую слабость. Но другие чувства обострились до мучительности. Он слышал, как стучит ее сердце — учащенно, как у загнанной птицы. Чувствовал тепло ее кожи сквозь прохладу воздуха. Видел, как под рукавом свитера, когда она потянулась за флаконом, мелькнул край темного узора — такого же, как те, что горели на его собственном теле. Шрамы от разорванного ханмуна, мост между ними. Два монстра в подвале, — горько мелькнула мысль. Он попытался вдохнуть глубже, и горло сжал спазм. Джину закашлялся — сухо, надрывно, чувствуя, как раны на груди растягиваются и плачут. Руми вздрогнула и резко обернулась. Их взгляды встретились. В ее глазах — испуг, быстро сменившийся ледяной настороженностью, а потом... усталое принятие. — Не дергайся, — ее голос был низким, хрипловатым от усталости, но твердым. — Ты едва не разворотил себе грудь, принимая удар Гви-Ма за меня. Идиот. Она подошла, держа в руках влажную ткань и чашку с дымящейся жидкостью, пахнувшей травами и чем-то горьким. Джину попытался приподняться на локте — мир поплыл. Руми, не колеблясь, прижала ладонью его плечо к кушетке. Прикосновение обожгло. Не болью. Чужим теплом, непривычной реальностью. Он четыреста лет не знал человеческого касания без расчета или боли. Ее пальцы были сильными, уверенными, но на кончиках — легкая дрожь. Она боялась, но делала то, что должно. Охотница, — напомнил он себе. Враг. — Пей, — она поднесла чашку к его губам. Отвар был отвратителен, но тепло разлилось по телу, чуть притупив боль. Он сделал глоток, потом еще. Руми смотрела на него, не отводя глаз. Взгляд изучающий, глубокий, как будто она пыталась разглядеть в его чертах того человека, каким он был до сделки. — Почему? — прохрипел он наконец, когда чашка опустела. Голос звучал чужим, изломанным. — Ты могла дать мне умереть. Было бы... логично. Руми отвела взгляд, снова взяв влажную ткань. Она аккуратно, с неожиданной нежностью, протерла его лоб, смывая следы копоти и пота. Движения были осторожными, но Джину заметил, как ее пальцы непроизвольно задержались на глубоком шраме у его виска — старом, не от сегодняшней битвы. Шраме, оставшемся от удара камнем, когда он, еще человек, пытался защитить свой дом от мародеров. — Ты плакал, — сказала она тихо, почти шепотом, глядя куда-то мимо него, на темную стену. Ее палец все еще лежал на шраме. — Когда тебя нашли... перед тем, как потерять сознание окончательно. Ты плакал. Вспоминал кого-то. Демоны не плачут, Джину. Они не помнят... так. Ее слова ударили сильнее любого клинка. Он зажмурился, но было поздно — перед глазами встали лица: мать, смотрящая на него с ужасом в последний миг; и сестра зовущие меня, которого уже не было. Боль, острая и свежая, как будто не четыреста лет прошло, а вчера. Он сглотнул ком в горле. Руми убрала руку, словно обожглась. Она взяла бинты и стала обрабатывать самую страшную рану — на его груди, там, где энергия Гви-Ма выжгла плоть почти до кости. Ее прикосновения были безжалостно точными, профессиональными, но дыхание сбивалось. Он видел, как вздрагивают ее ресницы, как она прикусывает нижнюю губу, сосредотачиваясь. Близость была невыносимой и... необходимой. — Твои песни... — пробормотал он вдруг, не в силах вынести молчание, наполненное стуком двух сердец и шелестом бинтов. — Тот старый сингл... ”How It’s Down”. Руми замерла, бинт в руке. — Что? — ”How It’s Down”, — повторил он, глядя в потолок. Голос все еще хрипел, но в нем проступила странная нота — что-то вроде смущения. — У Huntrix. Лет пять назад. Там... был момент в припеве. — Он неуверенно, сбивчиво пропел строчку. Голос был лишен прежней демонической мощи, хрупким, надтреснутым, человеческим. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. Потом уголки ее губ дрогнули, не то в улыбке, не то в гримасе боли. — Ты... слушал наш ранний альбом? — спросила она, и в голосе прозвучало недоверие, смешанное с чем-то еще. С любопытством? — Он играл в магазине, где я... добывал кое-что для Гви-Ма, — пробормотал Джину, чувствуя, как жар разливается по щекам. Идиот. Зачем сказал?— Песня... зацепила. Он не стал добавлять, что слушал ее потом тайком, в своей пустой демонической обители. Что этот глупый, искрящийся поп-трек напомнил ему о солнце, о смехе детей, о вещах, которые он давно запретил себе вспоминать. Руми молча продолжила бинтовать рану. Но атмосфера изменилась. Напряжение между ними не исчезло, но к нему добавилось что-то новое — хрупкое, невероятное. Связь. Не только через боль и шрамы. Через музыку. Через то, что было до. Когда она закончила и закрепила бинт, ее рука случайно скользнула по его предплечью. Мимолетное, легкое касание, но оно словно прочертило линию огня по его коже. Джину невольно вздрогнул. Руми отдернула руку, как от огня. Ее щеки слегка порозовели. — Не двигайся, — сказала она резко, отворачиваясь и собирая окровавленные салфетки. — Тебе нужен покой. И... не пытайся использовать свою силу. То, что сделала я, связало нас. Моя энергия держит тебя здесь, но она может и убить, если ты... будешь глуп. Она встала, чтобы уйти. Джину поймал ее взгляд — в нем снова была настороженность, но уже не только страх. Было замешательство. Было вопрос. — Руми, — позвал он хрипло, прежде чем она скрылась в тени. Она остановилась, не оборачиваясь. — Спасибо. За...«How It’s Done» . И за... жизнь. Он увидел, как ее плечи напряглись. Она кивнула, коротко, почти неразличимо, и растворилась в темноте лестницы, ведущей наверх. Джину остался один в полумраке подвала. Боль все еще пульсировала в ранах, но где-то глубоко внутри, под грудой вины и отчаяния, шевельнулось что-то теплое и непонятное. Как первый лучик солнца после долгой ночи. Он осторожно поднял руку, коснувшись повязки на груди — там, где ее пальцы так уверенно и трепетно касались его кожи. Потом его пальцы нашли край старого шрама на виске — там, где она коснулась его прошлого. На полу, рядом с кушеткой, лежал маленький белый платок, выпавший из ее кармана. Джину поднял его. На уголке была вышита маленькая нота. Платок пах жасмином и... едва уловимо, ее кровью. Он сжал его в ладони, закрыл глаза и впервые за четыреста лет позволил себе просто дышать, слушая, как в тишине подвала отдается эхо двух сердец: одного — полудемона, запертого в подвале, другого — бывшего демона, только что начавшего вспоминать, что значит быть человеком.