Лилии и дубовые листья

За окном шёл мелкий холодный дождь. Чем ближе время подбиралось к ноябрю, тем тревожнее мне становилось. И я как бы я не пыталась разобраться, от чего исходить это тревога, мысли всё равно возвращались к одному. И это заставляет меня нервничать ещё сильнее, хотя, казалось бы, дела вошло в свою колею и поводов для волнений не должно возникать. Обычная рутина гробовщиков — общение с признаками, с их близкими, поиски золотой середины между высказанными желаниями и финансовыми возможностями.. одном словом, бездельничать нам не приходилось. Никаких темных ритуалов, никаких тайн, никаких убийств, с которыми не справился бы Скотланд-Ярд. Отчаявшись разобраться в самой себе, я заставила Валентайна меня выслушать. Мой компаньон слушал меня, облокотившись на спинку кресла, небольшими глотками попивая разбавленный виски, и явно используя мою внезапно возникшую потребность в работе как способ отдохнуть от конторских книг. — Вот!  — Я развела руками. — Может, вы сможете мне объяснить? — Дориана, я правильно понял, что вы сейчас просите меня объяснить вам.. вас? Я смутилась. — Не совсем, но... — Так давайте же разберемся. — Валентайн качнулся вперед, упираясь локтями в колени. — Вы сами говорите, что тревожьтесь, хотя у нас все хорошо. А что вы чувствовали, когда мы сражались с мумией?.. — Ничего? — Я подняла брови. — Кроме ужаса, конечно. — А когда разбирались с Тагги? — Чувствовала, что должна разобраться с ним... Решить проблему.. — Вот! — Валентайн отсалютовал мне бокалом. — Что и требовалось доказать: у вас в минуты опасности включается холодный рациональный ум. — А в остальное время он дремлет? — обиженно воскликнула я — Ну что вы! Просто.. в мирное время, вы настроены искать опасность. Ждете, что вот-вот что-то произойдет. И тогда, вы будете реагировать спокойно и хладнокровно. — Знаете.. Я не хочу ещё раз встретиться с чудовищем, — пробормотала я. — Лучше уж я буду тревожиться по пустякам. Под сердцем неприятно заныло. Вдруг, глядя на Валентайна, осознала в полном мере, почему мне так тоскливо именно сейчас. О своих выводах я Валентайну говорит не стала. Однако этот невозможный человек, кажется, обнаружил в себе способность читать мысли. Ничем иным, я его поступок объяснить не могла. Войдя в контору пару дней спустя, я обнаружила, что Валентайн стоит на стуле и вешает на стену стеклянную витрину. — А это для чего, позвольте узнать? — спросила я. Чугунные украшения давно нашли свое место под стеклом в приемном зале, а никаких новых контрактов мы в последнее время не заключали. — Это не для товара, — усмехнулся мой компаньон — Дориана, оставьте вопросы, лучше идите сюда и помогите мне. Я удивилась, но сняв пальто, послушно отправилась помогать. При ближайшем осмотре это действительно оказалось витрина. Такие используют лепидоплетерофилисты для своих коллекций. — Вы никак решили собирать бабочек? — Бабочки в мои планы пока не входят. — А что тогда?.. — Дорогая моя, подайте мне вот тот цветок. Только теперь я обратила внимание на засушенные цветы, разбросанные по столу. Помимо них, на углу притулилась черная игольница, утыканная булавками с черными шляпками, три из которых Валентайн, умолкнув, зажал губами. По-прежнему не понимая, что происходит, я протянула ему цветок. Белую лилию. Других цветов не было — только лилии, белые, как любил Валентайн. Белые, как те, что он желал видеть на похоронах, белые как... Я прикусила губу. Я не любила вспоминать тот эпизод нашей жизни, но снова и снова возвращалась к нему. Чем ближе было рождество, тем тяжелее было не думать о том, что уже случилось и что однажды неизбежно повториться, потому что так устроен мир земной. — А теперь дубовый лист, — потребовал Валентайн, распределив лилии на доске в одном ему понятном порядке. Дубовые листья, также засушенные, обнаружились чуть в стороне. Я протянула ему сразу несколько и, взяв оставшийся, принялась разглядывать. Хотела бы я знать, как избавиться от тоскливых мыслей, если из источник стоит рядом и выглядит отвратительно бодрым. — вот и все! — Упомянутый источник тоскливых мыслей забрал у меня последний лист, приколол булавкой и начал закреплять витрину. — Ну разве не прелесть, Дориана! — я всё ещё не понимаю.. простите друг мой... Валентайн спрыгнул с табуретки и посмотрел мне в глаза. — О, милая, — вдруг улыбнулся он так мягко и понимающе, что я испугалась, что стала прозрачной и теперь Валентайн обречен видеть меня насквозь. — в жизни бывают тяжёлые и страшные моменты, нам ли не знать. Иногда жизнь обрывается... Иногда беспощадные часы продолжают идти вперед, а сердце упрямо качает кровь. И вот мы все еще живы. Он поманил меня за собой, заставляя отойти на другой конец кабинета. Зайдя за мою спину, он положил ладонь мне на плечи и чуть подтолкнул. — Посмотрите. Его шепот коснулся моего уха. Я подняла глаза. Перед собой я увидела изысканную аппликацию из белых лилий и дубовых листьев, но смысл ее продолжал ускользать от меня. — Ваши волосы и глаза напоминают дубовые листья, — тихо сказал Валентайн. — Вы не цветок, Дориана, вы крепкое, надежное дерево, готовое стать опорой всем нуждающимся. — А вы — Белая лилия? — Валентайн негромко рассмеялся. — Нет. Белая лилия означает возрождение и бессмертие, сочувствие и память... Все то, чем я, как гробовщик, должен обладать, чтобы делать свою работу честно и с чистой душой. — Вы обладаете всеми этими качествами, — мягко ответила я. — А что же на языке растений значит дуб? — Как я уже сказал: надежность. Прочность. Силу духа. Если бы не вы, Дориана, я бы никогда не прошел и половину того пути, что мы прошли вместе. Примите это в знак моего извинения. В знак того, что я поступил однажды подло по отношению к вам, но этого никогда больше не повторится. Я повернулась, строго глядя ему в глаза. — Клянетесь? — В том, что, если стану призраком, первым делом явлюсь сюда требовать похороны в лучшем месте Хайгейта? Несомненно! — рассмеялся этот чудовищный, невозможный человек. Я перевела взгляд на витрину, и у меня защемило сердце — от радости и хороших предчувствий, но не от тоски. Тоска развеялась, как облака над темзой в погожий день. — Даже не надейтесь, — сурово ответила я. — Никакого Хайгейта. Только Бруквуд. — Бруквуд, значит? — Валентайн прищурился, будто взвешивал это слово на языке, — Вы не оставляете мне выбора, Дориана. Придется прожить еще лет сто, чтобы вы передумали. — Тогда вам придется терпеть меня все это время, — улыбнулась я, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Терпеть? — он шагнул ближе, его голос стал ниже и мягче, — Я бы назвал это удовольствием. Каждый ваш взгляд — как обещание весны после долгой зимы. Я не успела ответить, как его рука коснулась моей щеки — осторожно, будто он боялся спугнуть. Сердце забилось чаще, а слова застряли где-то между дыханием и улыбкой. — Дориана, — прошептал он, — если бы вы знали, как легко вы разрушаете мои стены... Я не отстранилась. Наоборот, позволила себе шагнуть навстречу — и в этот момент между нами не осталось ни Хайгейта, ни Бруквуда, ни даже старых обид. Только мы, только это время, только его губы, осторожно касающиеся моих. Его губы были тёплыми и чуть солоноватыми, как осенний воздух у реки после дождя. Он и сам был как осень. Я не думала — только чувствовала, как его рука скользит по моей спине и останавливаются на талии, я замерла... будто запоминая этот миг. — Осторожно, — шепчу, — вы рискуете стать причиной моего счастья. Валентайн улыбается, не отрываясь взглядом, и его дыхание смешивается с моим. Он медленно прижимает меня к себе, и весь мир сужается до этого прикосновения, до тихого стука наших сердец. — Тогда позвольте мне рисковать, — его голос становится хриплым, и я теряюсь в этом обещании, в его руках, в его поцелуях — настойчивых, жадных, таких долгожданных. В этот момент я знаю: все слова, все клятвы, все страхи — остались за порогом. Сейчас есть только мы,  и шёпот: — Дориана... останься. Я не ответила словами — просто кивнула, чувствуя, как дрожь пробегает по коже от его близости. Валентайн легко поднял меня на руки, будто я была самой нежным цветком его любимых лилии, и понёс через комнату, не сводя с меня глаз. Он опустил меня на кресло, где садился сам, когда приходили клиенты чтобы обсудить похороны и детали для похорон. Сам он встал на колени рядом с креслом, но, все равно казался выше притягивая меня к себе. Наши пальцы переплелись, как корни деревьев, неразделимые. Его поцелуи стали смелее, губы скользили по шее, по плечу, оставляя на коже следы жара и трепета. — Я не хочу терять ни секунды, — прошептал он, и в этот миг между нами не осталось ни тени сомнения, ни страха. Только желание, только доверие, только мы. Его ладони осторожно скользнули по моим бедрам, будто изучая меня заново, и каждое прикосновение отзывалось в теле электричеством. Я тихо рассмеялась, когда он снова протянул меня к себе и уткнулся носом в мои волосы, вдыхая их запах, и почувствовала, как его дыхание сбилось. — Вы опасно близки к тому, чтобы я забыла все приличия, — прошептала я, не скрывая улыбки. — Тогда забудьте, — ответил Валентайн, прижимая меня крепче, — сегодня нам позволено все. И в этот момент не осталось ни прошлого, ни будущего — только мы, только желание быть ближе друг к другу.