за лавиной равнодушия

Может, я пересмотрел свое отношение к влюбленности, но... Быть может, я бы очень хотел влюбиться, но видимо, не в этой жизни. Вокруг меня – сотни девушек, которые мечтают обо мне и как-то сложно оставлять их без внимания... – Не прикасайся ко мне, – шипит девушка, интерпретируя во всех спектрах неподдельную злость, балансирующую с паническим приступом. Вся ересь падает как ванильный занавес, временное помутнение сменяется непроглядной мглой. Такой, которую ты заслуживаешь. – Когда мы трахались, ты не возражала, чтобы я тебя трогал. Что же теперь? Каулитц только неотрывно смотрит, а аура вокруг него искрится и передается больным напряжением и девушке. Смена ее эмоций происходит как на замедленной кинопленке, преходя от ступора к косой, совсем несвойственной ей усмешке. — Том, ты выбрал не самое лучшее место для... Разговора, – уголки ее губ прыгают под стать абсурдности всей ситуации. Действительно, где лучше выяснять отношения, как ни в уборной. Он неотрывно сканирует ее самым что ни на есть пронзающим, темно-ореховым взглядом. Уже устал сознаваться в том, что устал гнаться, устал быть посланным и опущенным, но не прекращал эти бега. И мастерски порой возвращал все острые стрелы ей. – Так пойдем же отсюда нахрен, малыш. Пусть они тусуются в этом отстое сколько захотят, а мы найдем другое место для разговора, куколка, – резво, с энтузиазмом вдохновленного ребенка проговорил Том и взял девушку за руку. Ее тут же обожгло это прикосновение, и вот уже через несколько минут они оказались у черного входа. Рядом с блестящей Audi, которую Том попросил подогнать на всякий случай еще перед началом афтепати. – Ты похищаешь меня? – недоверчиво спросила Эрма и поежилась от лёгкого холодка. Все же платье с открытыми плечами делало ее уязвимой для крупной волнообразной ряби по коже. – Садись, – потребовал Том, предварительно любезно открыв ей переднюю дверь, – и на глупые вопросы я не отвечаю. Машина плавно тронулась с места, покидая заведение, где остались парни наедине с весельем, кучей выпивки, и вероятной завтрашней головной болью. Блондинка находилась на переднем пассажирском месте, держа руки на груди и все так же подозрительно поглядывая на Тома. Какого черта вообще происходит? Почему она решилась поехать с ним не пойми куда и даже не успела ничего возразить? Он все так же дерзок и уверен. Что поступает правильно. И ведет какую-то тайную игру, похожую на лабиринт с препятствиями, разве что у девушки на глазах лежит плотная черная повязка. Она не понимает и не знает, что он учинит дальше. Взгляд смазанно цепляется за эстетичные очертания профиля, зоркий, как у орлана, взгляд, направленный точно в цель. За тугие косы, слабо поблескивающие в свете проносящихся фонарей, за руки, которые неделями ранее могли свести ее с ума. И сейчас могут. Эрма ерзает, пытливо поджимая губы, позволяя мыслям обуять себя с головой. – Ты не пристегнута. Всего каких то полчаса назад она окатила его шампанским и была запихнута в узкое пространство сильным, властным напором Каулитца и была едва не сожжена его злым взглядом буквально дотла. Он этого точно заслуживал, а сейчас они едут куда-то в неизвестном направлении. Чертов каламбур. Она бесила, злила, унижала и чертовски полюбила это делать. Мастерски расшатывать его нервы, и как эффектом пинг-понга, получать это же в ответ и бросать новые вызовы. Он грубил, прикалывал, толкал, язвил и притягивал. Притягивал настолько, что Эрма, увлекшись созерцанием его профиля со стороны, замечала, как стремительно тяжелеет жаркая материя чуть ниже ребер и следует ниже, к самым чувствительным точкам. И может, будь ее воля, наплевала бы на все и сделала это с ним прямо здесь, в машине, на темной парковке, чтобы никто не увидел... – Пристегнись, твою мать, а то эта пищащая херь не заткнется. Ругань Тома мигом вытащила ее на поверхность. Спохватившись, девушка быстро перетянула поперек ремень и застегнула его, и нудное пищание панели прекратилось, – Ты так загляделась на меня, что даже стало долго доходить до тебя, красавица? – А ты у нас самый быстрый, как видно, – не опоздала с язвами блондинка, кривя уголками губ и все так же посматривая на Каулитца. Его зрачки будто темнели еще больше, а саркастическое желание вступить с ней в перепалку только росло. Он будто заряжался этим, как батарея под энергией солнца. – Хочешь это проверить? Эта интонация, тихая, с пониженной и томной хрипотцой засела где-то под кожей, провоцируя на новый залп дрожи. И этот пытливый взгляд, пусть и не направленный на нее сейчас. Как в том мультфильме, где мышка постоянно провоцирует большого кота на различные передряги. И эта роль Джерри по праву была ее, разве что хотелось часто ее менять. Быть не шкодливой и убегающей, а доминирующей, кусающей. А она знала, что была сегодня обворожительна и ловила на себе восторженные мужские взгляды – идеальная укладка, соблазнительное коктейльное платье, шпильки, темно-бордовая помада и кукольные ресницы, обрамляющие большие синие, хитроватые, но в то же время наивные глаза. Все, чтобы ты помучился и не рассчитывал на новую победу, Каулитц. Эрми, ты в порядке? Куда вы делись? Том с тобой? Экран телефона зажегся в маленькой сумочке, извещая о приходе сообщения от Билла. Ох, не сейчас, прошу. Она бы ответила, что сама понятия не имеет, однако не хочет, чтобы младший Каулитц тревожился, и тактично оставляет сообщение в пуш-уведомлениях неотвеченным. – Куда мы едем? – серьёзно спросила Эрма, понимая, что ей не до шуток. Они проехали какой-то перекрёсток, затем еще один... Время уже подбиралось к ночному, и девичьи пальцы инстинктивно сжали телефон в руках. В случае чего она позвонит своему лучшему другу Биллу, или Георгу, или Густаву. В самом последнем случае Йосту. – Увидишь через пару минут. Пара минут растягивалась в десять, а то и в бесконечность. Машина остановилась на самой обыкновенной стоянке, где вокруг было еще пара автомобилей. А рядом было обычное здание, похожее на какой-то склад, судя по глухим и высоким стенкам, – а вот теперь выходи, куколка. Это его приторное и издевательское «куколка». Как обычно, он произносит это слово с превосходством и легкой улыбкой, чтобы ущипнуть и лишний раз получить ее реакцию, еще раз доказывая, насколько эта блондинистая бестия ему неравнодушна. Он даже подал ей руку. Все, что оставалось делать Эрме, это так же недоверчиво посматривать на его ладонь, утаскивающую куда-то в сторону здания, на косицы на затылке, на ебучую железку в губе, которая подрагивала от ехидно пляшущих уголков губ. – Доверься мне хотя бы раз. Попросил. Серьезно и без притворства. Эрму уже распирало от неясности, но она шла за Томом и молчала. И в этот момент ее посещало странное чувство, что ей и вправду хочется идти за ним, пусть и не понимая правил неведомой игры, которой он задумал. Дверь, затем еще одна. Большая освещенная площадка проникла в ее зрительные нервы, что побудило сердцебиение активизироваться. Несколько маленьких машинок, башни с шинами, разметки, стрелки. И какой-то парень у клиентской стойки, который вежливо кивнул Каулитцу и куда-то ушел. – Что это? – непонятливое выражение лица и шелест ее губ забавляют Тома, что он находит это милым. Все еще не отпуская ее руки, ведет к небольшому стеллажу, предназначенному, вероятно, для хранения вещей. Рядом же находились два явно заготовленных заранее шлема. – Картинг-трек, если не видишь, – буднично сообщает Каулитц-старший, а на лице не дрожит ни один мускул. Он аккуратно берет маленькую сумочку и кладет ее в ящик, и затем принимается за шлем. – И мы будем кататься здесь на вот этих... странных штуках? – В десятку, малышка, – самодовольно улыбается парень, сияя как новенький цент, – А ты думала, что мы с тобой поедем в какой-нибудь ресторан и будем пить белое полусладкое? Я предпочитаю более оригинальные места для свиданий. – Свиданий? – хмурит брови девушка, чем незамедлительно вызывает его смешок. Она взяла в руки достаточно тяжелый шлем и перевернула его, чтобы надеть, но что-то изнутри мешало. Том тут же оказался рядом. Она наблюдала за его действиями, за тем, как он плавно забрал ее шлем, чтобы помочь ей его надеть. – Ты для начала должна была изучить карту, принцесса. И убрать волосы, – мягко, будто ребенку, пояснил он. Эрма спешно перетянула волосы резинкой, и опешила, как этот парень стал аккуратно надевать на нее эту большую непонятную штуку. Он так заботливо это делал, не скрывая дурацкой улыбочки. И совсем не был похож на того самодовольного подонка, балансирующего на ее несчастных нервах, – не жмет? И думает про себя, насколько забавно и смешно она сейчас выглядит - в сексуальном платье для вечеринок и большой головой-шлемом. Радуется, что она наконец-то с ним сейчас. Вроде не вопит, не истерит, не брыкается. Осталось лишь надеть ярко-красные комбинезоны, которые вежливо принес стафф и так же объяснил технику безопасности на треке. – Но я не умею кататься... Скорее всего, – развела руками Эрма, поглядывая на свой огромный комбинезон и кое-как устроилась в этой машинке. – Обещаю, стукать тебя в бампер не буду. И позволил себе соврать. Девушка ехала на этой странной штуке и иногда повизгивала на поворотах, но руля не упускала. Том ехал за ней и громко смеялся, поджидая выгодный момент, чтобы легко вписаться в ее борт и затем ехать дальше, дразнить ее за медлительность. Том любил езду на картинг-треках и раньше это было любимое их с братом развлечение. Эрма смешно петляла неуверенной змейкой и пыталась прибавлять скорость только на поворотах, чем плавно выезжала за границы трека и ударялась об шинный «забор». – Ну как тебе, малышка? Похоже, что формула-1 – не твой любимый вид спорта, да? – сквозь задорный смех бросил ей Том, поравнявшись на треке. И наблюдая за тем, как суетливо она держит руль, хотя они проехали уже два круга. – Пошел к черту, Каулитц! Она смеялась тоже. Более менее вникнув в чуткое управление картинг-каром, стала увереннее продвигаться по треку и круто поворачивать, не задевая ограждение, и какое то время даже ушла в отрыв, оставляя парня ковылять позади. И знала, что он обязательно догонит, возможно, хитро смотрит на нее через узкий разрез шлема. Том проявлял терпимость, видя как еще какое-то время она привыкает к громко жужжащей машинке, пытается подружиться с ней, и вот снова ржет, когда стукает ее в задний бампер. И получает средний палец в громоздкой перчатке на новом повороте и хитрый взгляд, полный желания отомстить, — Ты заслуживаешь дисквалификации! – Ну попробуй, малышка, попробуй! Он вырвался не намного вперед, фигурально послав воздушный поцелуй, пафосно оставил одну руку на руле. И снова мягкий стук и шум колес, истекающий таймер и атмосфера азарта, веселья и неожиданной... радости? Том и здесь вел себя как мерзавец, но делал это так, что жилка провокатора, желающего отыграться и непременно ответить ему, непременно давала о себе знать. Блондинка поддала газу и на повороте понадеялась обогнать его, но не сумела. Нет, она сказала себе, что не даст ему выиграть и пересечь линию первым. Ни за что! Однако Каулитц лишь издевался и стал петлять змейкой, охватывая всю ширину трека, чтобы она не подступилась. Заряжал весельем и буквально видел, как мило она хмурит брови и пытается обогнать его. И финиш. Том эпично делает разворот, давя на тормоз, и делает «салют» своей противнице. – А ты неплоха для первого раза, малышка. Она снимает шлем и смотрит на его довольное, украшенное легким багрянцем от прилива аадреналина лицо, и ее злость на поражение в этой гонке перерастает во что-то очень возвышенное, легкое и даже доброе. Непременно хотелось бы его стукнуть и убить, но Эрма знала, что под прицелом этих ореховых глаз она этого не сделает. – В следующий раз я точно обгоню тебя, скорострел, – взмахивает волосами и шагает к выходу, расстегивая верх комбинезона. – Мечтать не вредно, но я с радостью приму твой вызов, солнце. На следующий раз я могу рассчитывать только с тобой. Этот низкий голос оказался очень близко, до магнетического притяжения, что Эрма даже замерла, хмыкнув. Что-то в этих словах показалось ей необычным, и даже пугающим в хорошем смысле. Неведомая дрожь пробежала по ее коже то ли от неуспокоившегося ритма дыхания, то ли от этих недвусмысленных вибраций за спиной. Девчонка дерзко и открыто заулыбалась, норовя показать язык, и взмахнула рукой густую блондинистую шевелюру, недавно побывавшую под шлемом. Она не узнавала сама себя. Впрочем, как и Тома тоже. Почему он это делает. Почему она смеет пребывать вот в таком радостном расположении духа в его присутствии, хотя до этого ей хотелось каждый раз прибить его гитарой или же переиграть на очередном соло-поединке. Почему он опять берет ее за руку. И почему перед ее глазами оказывается... букет из красных роз, перетянутых внизу зеленой шелковой лентой? – Хоть победителем сегодня стал я, но второе место тоже достойно награды, фрау скорость. Видел бы он себя в этот момент. Каулитц явно не часто дарит девушкам цветы, ограничиваясь лишь дешево-пошловатыми подкатами, и это смятение было ему не к лицу. А стало быть, он тщательно маскировал свою улыбочку, невзначай отворачиваясь и поддергивая пирсинг в губе. Дневник, я много раз обращался к тебе, и надеюсь, в этот раз ты мне поможешь. В это очень сложно и глупо поверить, но кажется, я начал это понимать. И я... Пересмотоел свое отношение к влюбленности, и может, хотел бы, чтобы рядом со мной была только она. Я много раз лажал, издевался, унижал и позволял себе различную херню в адрес этой новенькой гитаристки, но черт возьми, как же она заводит меня. Особенно, когда пытается язвить мне в ответ, сооевнуется за мое соло, сексуально облизывает губы на репетициях. Я на сто процентов уверен, что подойди я к ней сзади и приобними за талию, схлопотал бы локтем в живот, и это было бы заслуженно. Она бойкая девочка. Истинная рок-стар, с которой я бы точно сыграл несколько партий... ну, ты понял, дневник :) Сильная, непобедимая и амбициозная, порой сумасшедшая, а эти ее дурацкие шаровары с заплатками каждый раз смешат меня. Невероятно красива и чертовски талантлива, за чем я неустанно наблюдаю. Я, кажется, медленно пропадаю в ее синей бездне. Она как море. Опасное, но безумно красивое. Ого, надо же, я начал писать поэзию? Ты псих, Каулитц. Прежде этой сопливой херней в отличие от брата, меня было не взять. Так-так... Ну, раз она такая бойкая и решительная, то я должен удивить ее. И может, это глупо, но я хочу сделать ее счастливой. Да, обязательно. Пока это не сделал за меня кто-то другой. Нет, я этого не позволю. Меня даже бесит, насколько часто стал крутиться возле нее мой брат, а в моем присутствии вся ее светлая сторона моментально становится темной... Что я могу сделать, чтобы добиться ее внимания, дневник? 04.04.10 - подписано снизу косым, торопливым почерком. Девушка все еще смотрела на букет, подаренный брейдастым, и теперь сильнее запуталась в собственных мыслях. Что это все значит? Неужели кто-то изгнал из него того демона, который прежде издевался над ней и травил унижающие словечки, норовя уничтожить и изжить из группы? – Ты хочешь, чтобы сейчас город завалило снегом? – поднимает голову Эрма, теснее прижимая к себе букет, – Том Каулитц подарил мне... цветы? Или за этим стоит какой-то подвох? – Хах, малышка. Ты все такая же юмористка. Они побрели куда-то в сторону небольшого сквера недалеко от картинг-площадки. Здесь не было ни единой души, разве что слабо светили два фонаря и тихо шелестели листья деревьев. А еще им улыбались несколько звезд и тонкий полумесяц. – Том... Зачем все это? Растерянность быстро передается ему виртуальным импульсом и заряжает ненужной тревогой. Может, он был слишком нелогичен и резок в своих действиях, но неужели, черт возьми, нельзя было расслабиться. Хотя бы на время этого вечера? Он хочет задать этот вопрос этой несносной девчонке в лоб, но предпочитает плавно сгладить в угол. Она бежала от этих ощущений. От мыслей об этом до ужаса притягивающем к себе подонке, манящем своей красотой, обаянием и дерзостью. Старалась выкидывать его из головы множество раз. С того самого поцелуя в турбасе, с момента, как они переспали в гримерке и потом шарахались друг от друга, затем переспали снова и преступили одну и ту же черту. Так не должно быть. Манил. Отталкивал. Клацал своей ебучей железкой во время хаотичных, смазанных поцелуев, после которых губы горели еще несколько минут. А внизу живота затягивалось настоящее безумие, стоило ему хотя бы кончиками эстетичных, сильных пальцев, дотронуться до ее волос. А сейчас он предстал таким. Как мальчишка-романтик, безо всяких намеков на какие-либо пошлости. – Затем, что я хотел провести вечер не за очередным поединком, у кого длиннее и больше соло, и чтобы ты наконец-то улыбалась мне. И, кажется, у меня это получилось, – вкрадчивый тон и ощущение его рук на ее хрупких плечах создавали атмосферу чего-то поистине безумного. Блондинка подозревала, что прежнего Тома попросту подменили, – Малыш, я хочу чтобы ты дала мне шанс. Ты не выходишь из моей головы, не выходишь из моих мыслей. Я правда рад, что ты провела этот вечер. Со мной. Подчеркивает последние слова с особенной значимостью. Девичьи ресницы чуть встревоженно трепещут, и она чувствует, как критическое напряжение растет, а расстояние между их лицами плавно сокращается. Знакомые древесные ноты впитались в его пиджак, в кожу, в ее рецепторы, создавая облако сильнейшего дурмана. В котором отказывал любой здравый смысл. Эрма зареклась, что больше никогда не посмотрит в сторону старшего Каулитца и будет презирать его до конца жизни, но кажется, крепость ее доводов разбивается как волна о скалы. Они остановились у большого дерева, куда слабо доставало освещение, но этого вполне хватало, чтобы подчеркнуть красоту его прицеливающего кареглазого взгляда. Буквально бездонного. Почему-то ей становилось жарко. Парень на выходе из картинга накинул на нее свой пиджак, не желая смотреть, как девушка дрожит в тонком платьице. Это так неправильно. Наверное. Вокруг него витает добрая, искренняя аура. Покровительская и на удивление, оберегающая, несмотря на всю его дерзость и опасность, что он излучал обычно. Он решителен, но так беспомощен и уязвим. Несносная гитаристка постоянно крутилась то с парнями, обсуждая какую-то хрень, то с его меланхоличным братцем и трескала с ним Скиттлс, и все время лишала Тома своего общества. Бежала прочь, но он знал, как непременно остановит ее. Поймает. И одуреет от ее притягательности снова, будто она приворожила его какой-то магией. Одуреет от ее пухловатых, леденцовых губ, которые хотелось так сильно утянуть в страстное, томное сближение. Уже дурел. Ее руки заняты цветами, но по дрожи ресниц он считывает ее готовность и ползет руками по предплечьям. Хотя нет, в ее взгляде чистый мрак и миллион вопросов. Негласное отторжение. Вглядывается в эстетичные смугловатые черты Тома, в трепет его длинных ресниц, в то, как предвкушающе и о, как же красиво он клацает своей бусинкой пирсинга. Той, что по прикосновении о кожу побуждает дрожь неистово активизироваться. Одна мужская рука подобралась к талии, другая плавно легла на щеку, убирая завесу из золотистой пряди. – Ты такая красивая, куколка, – тихо, почти не слышно, в уголок ее губ. В той самой близости, по которой она, к своему ужасу, уже успела соскучиться. Все время бежала от него на репетициях, мероприятиях. Он гнался, бросал очередные обидные фразочки, чем она отплачивала в ответ и провоцировала новую ссору. Даже Билл один раз вмешался и сказал, что его брат – конченый кретин, не умеющий обращаться с девушками. Я так сходил с ума. Я так обожал. Посмотри, как я люблю... Девушка осторожно размыкает губы, позволяя вторжению взять верх. Сначала плавно, будто спрашивая. Затем хватая и играючи сминая, водя пирсингом по нижней губе, и Каулитц точно знает, как она это любит. Дрожь на плечах не обманывает. Язык ее тела точно говорит о том, что этот поцелуй очень желанен и важен. Она тянется повыше и немо ругается, что не может обнять своего персонального мучителя, потому что ее руки заняты скоплением прекрасных бутонов. Ее никогда не баловали мужчины и не дарили цветов. Разве что Винсент когда-то достал для нее редкую виниловую пластинку The Doors, как истинный почитатель классики. Но это совсем не то... Его губы выбивали все мысли из головы как страйк. Мягкие прикосновения добрались до девичьих щек, обрамляя их с обеих сторон, а поцелуй становился все более утягивающим и окрыляющим. Он стиснул в объятиях миниатюрное тельце и с едва различимым вздохом стал напирать все больше, пьянея от захлестывающих чувств и ее обворожительной податливости. Девушка чуть теряется и испытывает дрожь в коленях под напором поцелуя, но плавно размыкает губы и хочет толкнуться вперед. Но не делает этого. Том плавно касается ее шеи, превращает один поцелуй в уже несколько маленьких, плавно шествующих по алеющим губам и уголку, трепетно задевая пирсингом. И болезненно ощущает ее слабую ответность. То, как она хмурится и кажется, боится продолжать. Нет, нет, нет... Хочет задержать пальцы на ее лице, но видит ее дрожь и решительное отстранение. Девушка осторожно, плавно выходит из под натиска поцелуя и едва склоняет голову в сторону. Прячется, причиняя парню нестерпимую боль. Он только взлетел на небеса нежности, как сейчас потерял все силы и уже падает. Знает, что на земле его ждет неминуемая смерть. Ему будто физически больно, но он цепляется за последнюю возможность. Сантиметры, на что отстранилась девушка, кажутся ему огромными милями. Повисла неловкая тишина, перемежаемая лишь совсем незаметными причмоками. Аромат True star все еще кружил голову и пьянил. Она находилась всецело в его руках, буквально в его власти, видела перед собой это красивое, полное вопросительных эмоций лицо, но гордо распрямила плечи, ставя всю его решительность на колени. Буквально. – Том, – тяжело выдыхает она, чуть виновато поднимая глаза. Ей жаль нарушать этот момент столь неожиданным поступком. – Что-то не так? – настороженно спрашивает он, зная ответ заранее. – Я... – качает головой, шелестя бутонами в дрожащих руках, – Я не могу... Прости. Больно. – Что ты не можешь? – слепые надежды встречаются с глухой стеной, которую невозможно сломать. – Для тебя это очередное развлечение и бонус в копилку, Каулитц. Больше я на это не поведусь, – храбрится девушка, устремляя стрелы едва зародившейся злости прямо в его чувствительные точки, прямо в сердце. А эти слова выгравированы льдом и морозом. Очень больно. – Почему ты так? – шепчет он, а затем резко отстраняется и делает рывок куда-то в другую сторону, шелестя листвой под ногами, – Объясни, где я проебался на этот раз? – ладони ложатся на голову, а тон приобретает отчаянные ноты, – Почему ты просто сразу не сказала, чтобы я шел нахер? Она с долей сожаления и вины смотрит в спину, облаченную черной футболкой, видит как подпрыгивают его косицы. Его глаза бегло ищут хоть какую-то точку, чтобы зацепиться, а поперек горла застывает огромный ком, проще от которого задохнуться. – Ты хочешь побыть сентиментальным и нежным? – продолжает свою жестокую бойню девушка, припоминая ему все смертные грехи и тех самых девушек в турбасе, видя которых, она затем дарила подушке слезы, принимая, что это замашки типичной звезды. Его злобное и ехидное выражение лица, когда он пытался унизить ее перед группой или же публично. Мстила, – Напрасно. Эта роль тебе не идет. Давит и не сожалеет. Возвращает ему всю эту боль прямо сейчас. И точно поступает правильно. – Зачем ты поехала со мной? – холодно зеркалит парень, возвращая к ней более остекленевший, но все еще убитый разочарованием взгляд. Эрма прикусывает язык, не решаясь полоснуть его моральным кнутом еще сильнее, и даже виновато качает головой. – Том, я... – Почему каждый раз ты так поступаешь со мной? – хмуро чеканит мужской голос, а листва шелестит под грубыми шагами, – Почему ты относишься нормально ко всем, к моему брату, строишь эти дебильные улыбочки, а я для тебя – последний биомусор? – Может потому ты сам изначально относился ко мне как к биомусору? – Я больше не отношусь к тебе как... – болезненное откровение прерывается ее стальным возражением. – Том, поехали в отель. Это не самое лучшее время для выяснения отношений, нам завтра рано вставать. Он бормотал что-то неразборчивое. Тихо открыл машину и буквально слился с той темнотой, что была вокруг на дорогах и перемешивалась только уличным освещением. – Я хотел... – рука замирает, так же как и взгляд, устремленный в дальнюю точку, – чтобы ты больше не считала меня подонком, который хочет только изжить тебя из группы, – тихо, но доходчиво доносит Том, намереваясь вдолбить это в сознание своей «подруги», – Чтобы ты позволила быть мне рядом с тобой и иметь нечто большее, чем эти беспонтовые поцелуи в коридорах или трах в гримерке, понимаешь? Я хотел любить тебя Выдыхая это, он ощущал, как что-то внутри неистово разваливается. Как его карежит и трясет, но нельзя показывать виду. – Том, я не понимаю тебя, – ежится девушка не только от прохлады, но и от жалящей обстановки, повисшей в тесном салончике как огромный железный груз, который вот-вот придавит, – в одно время ты чуть не прибил меня и покрывал самыми дрянными словами, натравливал против меня группу, продюсеров, фанатов, оскорблял меня, а сейчас ты... клянешься мне в любви? – ей даже сложно произносить эти слова. Как что-то чужеродное и недоступное. – Я хотел все исправить. Правда. Окей, если ты считаешь мои чувства нелепыми и смешными – то зря, – кривит грустную усмешку. – Чего ты требуешь? Доверия? Как я могу доверять человеку, который презирает и привлекает меня одновременно, играет с девушками как с игрушками, меняя их как перчатки? – шипит Эрма, наблюдая за темным профилем слева. То, как Каулитц сосредоточенно и нервно держал руль своей Audi. И молчал. Девушке было проще понять, как работают все эти непонятные стрелки и рычажки, а не то, что хотел от нее Том. Замолчи, просто замолчи. – Может потому что я хотел относиться к тебе иначе? А ты не выходишь из своего режима колючей суки и продолжаешь плеваться ядом, – изречение, полное обиды, будоражит нервы и вгоняет в вину. Он уверен в этом. Колючая сука – Ты можешь рассказывать эти сказки о себе белом и пушистом хоть сотне своих дурных девочек, но не мне, – она смотрит в окно, на пролетающие мимо пейзажи, но не на него. И он мог бы остановиться прямо здесь и высадить ее, без ориентиров и всякой помощи. И она бы дошла, больше не ломая под ним свою гордость. Не ломая себя. Но отель уже близок. Остаток времени они провели в полной тишине, разве что в салоне опять что-то затикало, прежде чем они подъехали к черному ходу. – А знаешь, ты права, малышка, – щелкает он ремнем безопасности и гасит двигатель, – Я действительно могу найти хоть сотню таких девочек и развлекаться с ними, и они в отличие от тебя не выносят мне мозги... – уверяет себя в этой никчемной перспективе. Уколол. – Было бы там что выносить, – фыркнула Эрма и сжала в руках свою мелкую сумочку. Цокот ее каблучков раздражал слух и внушал мысль, что она стала еще недоступнее, еще сучнее, а еще недавно была так рядом. – Мм, – вызывающе оглядывает ее силуэт глазами, уже лишенный всякого тепла и желания, – Мне тоже понравился вечер с тобой, куколка, хотя надо было тебя как можно сильнее впечатать в ту стену на повороте. Она уходит окончательно и без лишних разговоров, соблазнительно взмахнув светлой копной и смешно пошатываясь на своих каблучках, изображая стальную крепость. Пусть она думает, что ненадолго будет держать оборону, зная, что этот брейдастый нахал все равно возьмет свое. Облако его духов все еще находилось рядом, въелось в ее волосы, кожу, а послевкусие поцелуя все еще трепетало на губах. Подонок... Цветы на переднем сидении так и остались лежать неподвижным, увядающим без воды грузом. *** Легкие разговоры за завтраком обычно не несут никакого смысла, но поддерживают командный дух и настроение. Билл снова трещал о том, что предстоит сделать в ближайшие недели, и скоро предстоит ехать на номинацию EMA как самая прорывная европейская группа за последние десятилетия, затем концерты, затем куча дел... Эрме казалось, что работать в шоу бизе - это двадцать четыре часа в сутки быть роботом безо всяких прав на чувства или какие-то передышки. Но таково было призвание, и ничего с этим не сделать. Точнее, сегодня была возможность немного заняться своими делами, правда ненадолго. Вчерашний вечер так и крутился в красочных картинках, расцветая неприятным послевкусием. Все начиналось так красиво, и где-то произошел сбой в матрице, раз причина ее прежнего бешенства и дрожи вчера была так добра и на удивление, нежна с ней. Выскочка, хам и подлец, такой как Том Каулитц, не мог в одночасье перевоспитаться и стать чутким и проницательным. Не крыл ее обидными словами. Не угрожал. Не унижал. Она не верила в эти перемены и не хотела верить, полностью убеждала себя в том, что этот бесполезный цирк пора кончать. Она уже обожглась с ним дважды. Уже побывала с ним в объятиях сумасшедшего буйства, отключившего ее мозг, и ничем хорошим это не кончилось. Он являлся все таким же. Высокомерным, хамоватым и заносчивым парнем, который выбрался со своего дна и ощутил вкус славы, свободы и вседозволенности, чем мастерски пользовался. Его брат не был таким, на удивление девушки. А вот Том Каулитц – бесил и сводил с ума. Она ненавидела себя за то, что так часто думает о нем. Впускает его ауру в свои мысли, где он наглеет и наводит там свои порядки, творит хаос и разрушения. А Эрма медленно и завороженно моргает, проркручивая свежие события, что невольно подгибаются ноги, а тягучее тепло проникает в ее вены. Он так открыто улыбался, пока рулил этой машинкой и был похож на ребенка. Безобидного и радостного, будто ему подарили долгожданный леденец. – Ты такая красивая, куколка... Как заевшей пластинкой по слуховым рецепторам. Она практически воспроизводит эту задорную, но не лишенную искренности интонацию в своей голове, уже наполовину замирает перед объятиями своего персонального мучителя, и чувствует древесный шлейф его духов, которые уже успели осточертеть. Впечататься в ее мысли. В ее кожу. До дрожи в самых кончиках пальцев. Он так беспомощно коснулся ее лица, пока целовал и и искал контакта с ней, с ее податливостью, но в этот момент сам дал узреть себя таким. Уязвимым и даже сломленным, что ей в глубине души стало его жаль. Таким, каким она не знала прежде дерзкого и наглого женского обольстителя Тома Каулитца, и это казалось ей безумно неправильным. Чтобы он был нежен, обходителен, без дурацких подколов. Влюблен? Пальцы вдруг прикоснулись к губам, которые вновь запылали нестерпимым теплом, будто обладая эффектом памяти. Эрма легко покраснела и провалилась в более дальние воспоминания. Снова эта улыбочка. Как сильно напрягалось его тело и красивые руки, сжимавшие раскинутые специально для него в стороны изящные бедра, как он выстанывал басом чарующие стоны и терся пирсинговой железкой о ее ухо, пока совершал поступательные движения. А потом шкодливо кусал туда и шипел от резвых ноготков на своей спине, пока их двоих разносило на атомы и размазывало в буйстве мазохистичного удовольствия. – Ты принадлежишь мне, куколка. Никогда этого не забывай. В этой интонации было столько приказа и сухой, властной констатации факта. Столько похоти, которая осела в ее естестве и пропитала даже одежду и волосы. Что вгрызается и парализует, пока он выпрямлялся и подтягивал свои безразмерные штаны на подкаченные бедра и с превосходством, как удовлетворенный хищник, смотрел на нее, – Эр... Выдыхал и злился на нее. Злился на себя, за то что так по свински велся с ней, не в силах обнажить ту светлую сторону. Ту, что она похоронила и уничтожила за один вечер. – Эр! Ее веки затрепетали. Девушка встряхнула головой и увидела, как парнишка рядом хлопает глазами и не понимает, в каких звездах витает его коллега, – чего ты как вкопанная? Может, ты составишь мне компанию в спортзале? Сзади послышались дружеские смешки, явно разуверяющие драммера в этом доводе. – Густав, ты наконец-то решил взяться за похудение? – жучил Георг, потряхивая товарища по спине, – убедился, что пончики были лишними? – Завались, – смутился блондин и убрал от себя руку басиста, – бодибилдер нашелся. – Да, я! Ну а что, Сьюзи очень даже в восторге от моего боди и билдинга вместе взятых, – Эрма даже усмехнулась на эту реплику, пока Билл не увел басиста куда-то прочь. Но предложение Густава она все же приняла, предварительно заскочив в номер за футболкой с рисунком мороженки с забавной мордочкой и спортивными вещами. Она где-то слышала, что физическая активность очень хорошо чистит мозг, тело и душу, помогает навести порядок, и конечно быть в здоровом теле... Но учитывая их бешеные графики, Эрма даже порой и не задумывалась ни о каком спорте, особенно в череде концертов и жуткой усталости. Они с Густавом пересеклись у лифта на этаже и поехали на этаж к спортзалу, откуда из панорамных окон открывался шикарный вид на город, однако там судя по пустым тренажерам и дорожкам, никого не было. – Ты умеешь подтягиваться до подбородка? – сболтнула девушка драммеру, лишь бы разрядить обстановку, но что-то не успела подумать, что оно возможно, может... Задеть? – Думаю, что смогу, – ответил парнишка и безобидно улыбнулся. Она собрала волосы в пучок и оглядела беговые дорожки, которые выбрала бы для пустого времяпровождения здесь. Все равно она не дружила с фитнесом и со всем, что с ним связано. По пути в раздевалку, пока Густав что-то задержался у стойки, в слух врезался какой-то странный звук. Затем еще. Эрма сжала сумку и остановилась у помещения с какими-то другими тренажерами. Звук повторился. Будто кто-то протяжно стонал и вздыхал, и это обычно не похоже на то, будто это эффект от тренажера. Кинула только мимолетный взгляд в щелочку приоткрытой двери и сочла неприличным открыть ее посильнее, хотя так подпирало любопытство. Два разгоряченных тела явно перевернули представление о том, какие именно тренировки должны осуществляться на этом чертовом тренажере, и сотрясали это пространство. Тихий девичий стон перемежался с неприличными шлепками и до боли знакомым голосом, пропитанным похотью и удовольствием. Знакомым превосходством, от которого вся кровь в венах стыла и тормозила все жизненно важные процессы. Он. Собственной персоной. Перешел на новый уровень и трахал левую девицу не у себя в номере. А здесь. Может, он знал, что сюда зайдет причина нового залпа его злости? Да, он был зол. И он доказывал это каждым новым толчком в извивающееся сверху фигуристое тело. Причем обзор был хорошим, так как эта бесстыдная парочка занималась своими делами прямо напротив. Что слабый свет плясал на тугих глянцевых косицах, которые оттягивали цепкие, влажные девичьи пальцы. А губы стонали в его, пирсингованные, желанное, соблазняющее, сексуальное, но такое убивающее внутренних бабочек в животе Эрмы имя. Всего из трех букв. Нет, он перешел не на новый уровень. Он перешел грань ее терпения. Будто знал, что она наблюдала за ним. И закусил губу, ритмично втрахивая и скользя жадным темным взглядом по очередной девочке по вызову. А затем по проему двери, где замерла совершенно охреневшая блондинка в смешной футболке. Замерла и приоткрыла губы, пытаясь принять то, что происходит в этом тесном помещении. Сука. Эрма сглотнула ядовитую горечь, поджав влажные кулаки. Глаза ее противника дьявольски светились, а одноразовая пассия вызывающе стонала. Этот человек вчера доказывал ей свои намерения и лучшие стороны, а сейчас нагло плясал на обломках ее самолюбия. Пусть и наигранно, но делал это мастерски и нисколько не удивлялся, как только зацепился за нее взглядом. Будто ждал. Будто манил. Будто она сама пришла к нему. Посмотреть. Видишь, что ты со мной сделала? И таким образом, укол его взора пришелся прямо в самые чувствительные точки, проник отравляющим зельем в вены, которые принесли его в сердце. Вздыхал, облизывал влажнеющие губы и воплощал свою жестокую муку, превращая и без того шаткое доверие в черные, уродливые провальные дыры. Где гибнет все живое. Где гибла она, отступая назад и несясь на пути обратно. Пришлось что-то наплести Густаву про плохое самочувствие. Георгу - ответить дурацким смайликом в смс. Билла - немо послать подальше, пока он стучался в ее номер со своей типичной мамкиной заботой. Она дарила слезы своей подушке, ни капли не сомневаясь в собственной ущербности. И никому было не рассказать, не поделиться, ни снискать поддержки. Она одна в этом черном логове, оказавшись не по своей воле. Нет, очень даже по своей. А что она думала? Он будет страдать? Убиваться? Пить в барах или же так же реветь в подушку, как она? Том вполне внял ее совету найти другую. И он это сделал! Ты блестящая дура по десятибалльной шкале, Эрма. Подрагивающие плечи и новый залп глухих рыданий выдавали тлеющую, а затем с новой силой разгорающуюся злость. Уже в ней. Становилось так отвратно, что словно по коже расползался рой мелких мурашек. Хотелось расчесать. До крови, до огромных отметин, лишь бы вытравить этот образ из себя. Но черт возьми, как же сильно он уже проник в ее подсознание. Засел и не хочет выходить, только издевается и отравляет, как неизлечимый вирус. И чем сильнее Эрма пыталась избегать старшего Каулитца, тем чаще им приходилось сталкиваться. На пути к автобусу он вроде бы случайно задел ее плечом, пока она вся насупилась и закрылась в своей большой кофте с капюшоном и лезла по ступенькам. А потом она «случайно» подставила ему подножку в коридоре, но не успела оказаться пойманной в маленькой пакости. И Том шутливо все спихнул на рядом стоявшего Георга. А затем опять возвращал на нее свой пытливо-хищный взгляд, нервно прикусывая нижнюю губу, добирался до ее маленького, чувствительного и ранимого человечка внутри этой стервы, которая вновь выглядела как с обложки журнала. Наташа взмахивала кисточками сначала над ней, затем над братом. И в зеркале на нее смотрела уже уверенная в себе суперзвезда сцены и богиня инструментала с взглядом дерзкой кошечки, а не сопливая дурочка, рыдавшая из-за какого-то там Тома Каулитца. Куда скрыться от тебя? И он не заговаривал, как ни странно. Нет, пытался подшучивать, но не напрямую. Сболтнул Георгу что-то про то, что она еще большая секси, чем Кенса – интервьюерша, которая проскочила своими звонкими каблучками где-то накануне между студий. До записи оставалось еще довольно прилично времени. – Правда она милашка, да? – раздражающе болтал он ногой, разложившись на диване и кивал головой Георгу. – А ты успел ее уже как следует рассмотреть, как видно? – бросила мрачная и злая как грозовая туча Эрма, проходящая мимо. Она обещала себе, что не скажет ни слова. Но он так бесил... – Ну я был бы не против с ней пойти на индивидуальную запись, – ни один мускул не дрожит на его ехидной, самодовольной физиономии, – надеюсь, она более сговорчива, чем некоторые, – прикусил нижнюю губу. – Может, это потому что тебе все равно кого трахать и где? – сильнее злилась гитаристка, пылая рассерженным взглядом. Застывает, будто прилепленная к полу, и сверлит огненным взглядом, намеревается тщетно сжечь его прямо дотла, прямо здесь, когда скоро предстояло очередное бесполезное интервью для музыкального канала. Пусть они все узнают, какой их идол Том Каулитц - на самом деле. Подлый, наглый и пиздец какой красивый заносчивый. Потом опять все замешкались в суете, но этот раздевающий взгляд следовал буквально за ней. Густав стал опять стучать палочками по дивану от скуки, те двое шутников отправились к автомату с батончиками, и рядом остался только Билл. Пожалуй, единственный островок спокойствия в этой группе. – Ты уже ела? – мягко приближается он, буквально светясь в своих загадочных шмотках и куче украшений. Знакомая чернь как ни странно, нравится ей. Потому что этот парень все время заботился о ней на правах фронтмена. Ну и может быть потому что Билл сам по себе являлся таким – немного причитающим и иногда забавным. – Я... Ннет, – подняла на него свои полные отчаяния глаза. – Пошли, – с некой воодушевленностью дал понять Билл, – поедим, а то позже будет некогда. Эрма даже не задумывалась, куда они пошли. Вроде какая-то маленькая кафешка в здании, до которой она доковыляла вялым шагом. Этот ублюдок опять испортил настроение. Снова. Опять. Ещё раз. И так до бесконечности. – Что-то не так? – Билл оторвался от салата с какой-то крупой, – ты не хочешь? Девушка сидела только и слова вымолвить не могла, потому что ее раздавило во всех смыслах. Да, и есть особо не хотелось. Она скучающе смотрела в тарелку с картофельными драниками, которые так обожала дома, и подпирала голову рукой. Да, сейчас ей захотелось домой. К отцу. В свою комнату, где она часами отрабатывала свои гитарные техники. Залезть под клетчатый плед, взять старые наушники и слушать The Doors. Подальше от Тома Каулитца. – Почему твой брат такая сука? Не знаю. Что-то аппетита совсем нет. Она ощущала, как ее придавливает стеснение. И его брат – явно не лучшая кандидатура для того, чтобы выдать все карты и сознаться. Или может и лучшая, но все же лишней огласки не хотелось. Билл смотрел на нее с неким... сожалением? И подозревал почему она так себя ведет, но старался не озвучивать вслух, сочтя нетактичным. Но здесь это касалось не просто этой девушки и его брата, а двух участников коллектива, за который он был в ответе. – Потерянная ты какая-то, – девичью руку остудило чужое прикосновение. Билл плавно положил руку ей на ладонь и предпринял попытку вглянуться в ее лицо, чуть склоняясь над столом, – с тобой все хорошо? Нет. Нихрена. Нихрена не хорошо. – Да, все в порядке. – Но я в этом не уверен. – Меня бесит твой наглый и заносчивый братец, – моментально выпалила Эрма и подняла озлобленные глаза, ощущая как горят кончики ее ушей. От злости. От стыда. От всего, что она чувствует к этому мерзавцу и не может этого скрывать. Чувствует? Черноволосый молодой человек даже на секунду испугался вспышки эмоций своей собеседницы, но сразу смекнул, в чем дело. И отодвинул свою тарелку в сторону и понимающе моргнул, улыбнувшись, будто нашел подтверждение своим предположениям в ее словах. – Вот оно что, – старается аккуратнее начать он. Сейчас Эрма была похожа на бурю, которая смогла бы смести все на своем пути, а ее лицо покраснело, дыхание заметно участилось. Ее хорошо окутывает бешенство на все. На его тупого братца, скачущего по ее нервам, на себя, непроходимую дуру, которая не способна прогнать его из головы, – Эрми, солнышко, я может скажу банальность, но не обращай никакого внимания на моего брата. Это пагубно для большинства девушек, и особенно для тебя. Младший Каулитц прожигал ее серьезностью. Она будто оскорбилась. Вот так легко и быстро Билл просто расколол ее и достал всю суть наружу, отчего становилось вдвойне некомфортно. – Билл, я не... Не поплыла, не обиделась, не злюсь на твоего близнеца, который на моих глазах трахал чужую девицу. – Не пойми меня неправильно, Эр, но я вижу в тебе некий интерес постоянно провоцировать моего брата даже больше, чем он это делает сам, и я полагаю, что дело ограничивается не только этим. У вас двоих очень странная тяга друг к другу. – Что ты хочешь этим сказать? – девушка прищурилась. – Все мы люди, Эр, как и мой брат тоже. Для тебя не секрет, что красивые, симпатичные девушки, еще и с характером – центр его притяжения и символ обожания. И это прекрасно, я ничего не имею против, но просто... Ты должна быть осторожна. Я допускаю, что у него есть определенная привязанность к тебе, но я знаю его всю жизнь, и он очень сильный манипулятор в отношении женского пола, – Билл как-то сочувственно посмотрел в лицо гитаристки и по инерции сжал ее ладошку теснее, – просто хочу, чтобы... Ты потом не сломалась. Понимаешь, о чем я? Трудно было сохранять спину прямой и не выдать дрожи в голосе. Ее сердце сжалось от услышанного, а слова заели дурным напоминанием в голове. «Красивые, симпатичные девушки, еще и с характером – центр его притяжения и символ обожания... Есть определенная привязанность...» – Понимаю. Наверное понимаю. Это ты не понимаешь, у нас с ним было уже два раза. – Ты не должна вешать нос, звезда, нам еще на интервью идти, – подбадривающий тон оживил ее хоть на немного. Билл привстал, как и она за ним, и плавно подтолкнул ее к выходу, держа при этом руку на ее спине. И приговаривал с теплотой, которая присуща только ему. Спасибо, Билл. Спасибо, друг. Она бы хотела остановиться или же все время держаться возле этого причудливого, чуть женственного паренька, который всегда имел первое слово на всех записях и болтал больше всех, будто расцветал от внимания публики и дурацких вопросиков от симпатичной ведущей. Эрме даже не надо было быть экстрасенсом, чтобы наблюдать боковым зрением, как старший Каулитц смотрит на нее. На ведущую. Действительно, очень стройная, красивая, длинноволосая, и даже робко мнущая листик со сценарием. – Билл, не скромничай, с девушкой надо спать на первом свидании, а не откладывать, – встрял как всегда со своим «экспертным» комментарием Том, будучи как всегда в своей тарелке, – так ведь намного прикольнее. Типичные диалоги от старшего Каулитца – Эрма уже закатывала глаза, немного скуксившись. На этой записи она специально села между Густавом и Биллом, чтобы максимально отгородиться от причины своего бешенства, сидящей слева в клетчатой рубашке и огромных штанинах. На интервью он снова был на высоте. Она вышла из студии вместе с парнями, даже радуясь, что он не подгадал момента и не опустил ее как-нибудь перед камерами или не вступил в перепалку. И шла довольно быстрым шагом, желая оторваться от других и освободиться на сегодня, потому что предстояла еще одна съемка для какого-то издания. Надо просто делать свою работу и не ввязываться в дерьмовые идеи. – Эр, постой, – сзади оживилось шуршание и проклюнулся сбивчивый, тревожный голос, совсем не похожий на тот, показушный, расслабленный, – постой же ты, ну! Том ускорил шаг, вытянув свою руку, чтобы ухватиться за запястье девушки, но она моментально вырывалась, как рыбка, нечаянно попавшая в сети. И тотчас обернулась, смеривая гневным взглядом. От быстрой ходьбы ее волосы даже заслонили одну сторону ее лица и слегка разлохматились. Сейчас она была так красива. Но могла запросто ужалить. – Скажи, Каулитц, ты шлюха? – чеканит она ровно и серьёзно. Шутки кончились. – Что? – он выдыхает и останавливается возле Эрмы. И его обуревают двоякие чувства. С одной стороны, он чувствует себя виноватым. С другой – хочет прибить ее снова. Так, чтобы все встало на место и она не была колючей сукой опять. Заревновала? – Ты понял мой вопрос! Все же ухватил за руку, усыпив ее бдительность. – Отпусти меня, – решительный протест, – Отпусти! – Ты о той девочке в зале? Мм, ну ты же сама мне посоветовала. Кстати, спасибо, мне очень понравилось, – сладко и провоцирующе затянул он, фирменно ухмыляясь. Вообще не обращая внимания на ее бесов в глазах. – Мне абсолютно все равно! – ее возглас набирает истеричные нотки. Том смекает, что разговор предстоит неприятный и даже шумный, и потому незаметно заталкивает несносную девчонку в свободное гримерное пространство. И как только это происходит, его щека загорается новым приступом жгущей боли. Звонкая пощечина прилетела в момент, когда ее уже понесло. Теперь отомстила она, – И не смей больше никогда меня трогать! Чистейший гнев, который она около суток таила в себе. Такой, что едва заходил за красную черту ее терпения. На удивление, Каулитц только тихо зашипел и замер с вывернутой в сторону головой, пялясь в правый нижний угол. Не отступает, сохраняет свой дерзкий максимализм. Опять пытается казаться непробиваемым, но внутри все разрывается на части. Гнаться за этой девушкой воистине было сродни мазохизму, который он усугублял своим распущенным поведением и продолжал увлекаться одноразовыми девочками. Назло ей. Сейчас он был действительно раздражен. – Дура! Мне никто не нужен кроме тебя! – берет ситуацию в свои руки и нейтрализует буйную противницу, зажимая ее ручонки у стены. И с высоты своего роста уже буравит ее взглядом. Хочет оправдаться, а в то же время и нет. Слишком горд для этого. Но она уже сломала тебя, Том. Ты сломался. – Пошел к черту! Подонок! Бабник! – по детски пихается она, трясется, упирается в грудь и вопит ругательства, вполне заслуженные и ясные. Разве что он остаётся силен и неподвижен, – Ты... Ты... – Ну же, продолжай, малышка, – все таким же елейным, очаровательным тоном. Она так воинственна и серьезна, а он – опять в режиме соблазняющего шутника. И только за эту бесконечную и безжалостную игру на нервах Эрма была готова выцарапать ему глаза. – Ты... тщеславный ублюдок, бабник и хам, – голос девушки звучит и угрожающе, и так забавно для его слуха, – Сколько раз я еще должна это повторить? – О да, правильно, – приблизился он, совладая с ее нарастающей враждебностью, – Бабник? Именно. Подлец? Да? Ублюдок и хам? В точку, – уже более ядовито и зло, под стать ее тону, а в глазах опять засверкали раздраженные искры, – Для тебя я такой неправильный и заносчивый? И у меня было уже сотни девчонок, которых я отымел, а тебя... Хах, неужели ты думаешь, что это для меня самое важное? Только то, чтобы затащить в постель - и все? Эрма вытянула лицо, замирая в чуть ошарашенном выражении, будто ее только что окатили ледяной водой. Она не ожидала от Каулитца такой реакции. И таких откровений. – Прекрати эту низкопробную ложь, – желчь пробралась в ее голос. И снова била под дых. Девчонке уже не хотелось ничему верить, – Сначала ты бегаешь за мной, а потом... Потом нагло трахаешь чужих девиц чуть ли не на глазах у всех. Что с тобой происходит, Том?! – А ты сама не приложила к этому руку, м? – скользит он ладонью по ее плечу, доводя до легкой дрожи, – Я столько раз пытался добиться тебя, но что я слышу в ответ каждый раз? Слышу колючую, вечно всем недовольную выпендрежницу, которая вдобавок ручкается с моим братом! Том готов взвыть прямо здесь от ярости и от безысходности, накрывшей его сейчас с головой. Смотрит в ее все еще сердитые, удивленные глаза, непонимающие и полные немых вопросов. Она так же смотрела в его спину после того, как их первое безумие потрясло их после той фотосессии. Как и он, скрываясь и убегая прочь от себя, всяячески уверяя, что эта девчонка - больше, чем просто игрушка на одноразовый перепихон. Иначе бы он не вел дневник. Не ловил себя на мыслях, застревающих на ее миниатюрной фигурке, содержащей в себе тонны стервозности и сучности, которыми она водила его за нос. Притягивала и завораживала. Том дурел безвозвратно. – Ты..? – вопрос повис в воздухе, обрываясь. – Знаю, кем ты сейчас меня назовешь, – интонация опять приобретает добрые ноты, переходя в совсем тихие, будоражащие вибрации. Парень склонился донельзя ближе и закрался носом в светлые кудри, – Но прошу, дай мне шанс, – шепча-моля-выдыхая ей в район виска, а пальцы уже настойчиво скользят к шее, подбираясь к подбородку, мягкой коже, к полуоткрытым губам, между которых застыл этот вздох. Одновременно немой и вопрошающий, – малыш... Он дурманил. Он гипнотизировал и завораживал, заставляя лететь на свой огонь как мотылек и погибать там же, в огне ореховых омутов. Он прекрасно это знал. И шёл вперед. Мельтешил перед глазами, подначивал, провоцировал Напирал, нелепо шутил, сводил с ума и бесяще стучал барабанными палочками по поверхностям Пристально смотрел, выжидал своего мотылька и выводил из себя только шуршанием своих огромных штанин. Властно проник в ее рот, упираясь в ее плечи и прижимая хрупкое тело к стене, так что первые секунды Эрма просто задыхалась от напора и интенсивности поцелуя, который только что обрушился на ее губы. Сейчас он не нежничал несмотря на вероятное разоблачение братом, группой, стафф, журналистами, продюсерами. Девичьи руки сопротивленно устроились на плечах своего наглого мучителя, мелкие вздохи запорхали в критично минимальном расстоянии. Будто это все, что он хотел забрать в поле своего влияния. Чувствовать, как она отвечает и мелко дрожит, пока знакомая черная бусинка играется с ее нижней губой. Знает, как до одурения она это любит, и постепенно сдается в его руки, становится той самой мягкой и податливой девочкой, которую он неустанно пытался разглядеть в этой резвой, громкой, неугомонной и даже скандальной блондинистой бестии. И нет, Том не преследовал цели сломать ее, за что уже стократно винил себя. И продолжал целовать, ощущая ее миниатюрные, но такие сильные для гитарных боев пальчики на своем лице, а затем на брейдах. Ее кукольные, накрашенные Наташей ресницы трепещут, влечение к этому подонку зашкаливает, и девушка почти осознает, как близка та опасная граница, за которую она больше зареклась не переходить. Пару дней назад он целовал другую. В своей коронной манере поддевал свой гребаный пирсинг и шаловливо похлопывал ту рыжеватую лахудру по пикантным местам и ухмылялся. Бесил еще сильнее и мстил Эрме за тот вечер. И понимал, что ее ненависть к нему полностью оправдана. Эти хмурящиеся брови, издевки, которые адресовал ему этот податливый сейчас ротик, ругани, спешно ускоряющийся прочь шаг. Все выдавало в ней борьбу, но не равнодушие. И нежелание ломаться, плясать под его дудку, как он хочет. Даже если это будет в стенах, где все считают его всемирным идолом, где она будет просто девочка из его группы – вечно недовольная, вечно гордая, сердитая, но невольно поехавшая под влиянием его дурной ауры. Прямо как те самые девочки под сценой, поднимащие плакаты с надписями "Tom fick mich" . А все равно ее баррикады высоки, и дабы сломать их, надо преодолеть кучу препятствий и пытаться не утонуть в одном из многочисленных рвов перед ее крепостью. Это бесило. Это порой ломало его самого, прихлопывая осознанием, что эта несносная девчонка, посягнувшая на его статус, стала больше чем просто наваждением или желанием. Больше чем просто красивая куколка для перепихона непонятно где и как. И она в это не поверит, только посмеясь своим звонким голосочком в ответ, бросит так же, как и букет роз в машине, встряхнет своей копной, и на репетиции будет отрабатывать табы, уверяя, что она делает это лучше, чем Каулитц. И пошлет куда подальше все те невероятно светлые и невообразимые чувства, становящиеся для него самым уязвимым местом. И ее внутренняя бойня завершается наглым прикосновением к талии, подталкивающим сесть на край столика. Чтобы удобнее оглаживать его сильные плечи, под которыми напряглись мышцы, чтобы удобнее продолжать терзающий совесть поцелуй. Который уже перешел на уголок губ, на щеку, настырно перетекал ниже, к шее, к изящной ключице, видной из-под ворота кофточки. Она все еще пытается бороться, когда Том уже нешуточно впился в кожу, намереваясь оставить засос, и сильнее обхватывает ее талию, скользит по бедру, замирает в опасной близости от застежки. Хуже всего являлось то, что блондинка только неконтролируемо багровела, пускала вздохи, смешанные с полустонами, и подставлялась под непрошенные, но столь приятные ласки. – Отпусти... – взмолилась она, цепляясь за клетчатую ткань на спине. Ее воображение дорисовывало картинки, где он стоит в такой же властной позе безо всех лишних тряпок. Как они уже проходили. Мокро, быстро и сумасшедше, когда она скользила ноготками по влажному, сильному телу, содрогаясь от таранящих движений. – Скажешь, что ненавидишь – отпущу, – мужская рука замирает на ее шее, поглаживая. Макияж слегка растекся, помада смазана, прическа взлохмачена. Каулитц находит это безумно обворожительным. – И ненавижу, – незамедлительно парирует девушка. И так же незамедлительно оказывается заткнута новым алчным поцелуем. И растекается на ебучем столике, уже бесстыдно расставив ноги в любимых шароварах. Все внутри сигналит красным сигналом, что это нельзя продолжать. Ее руки плавно отталкивают парня от себя, и блондинка доказывает себе, что обладает силой воли. Решительно и твердо. Пару секунд всматривается в непонимание и недовольство в ореховых глазах, а затем слышит, как ее внутренний мирочек снова трескается и рушится под таким колоссальным давлением. Он сдержал свое слово и отпустил, так же разрываясь и сходя с ума. Наблюдая, как спешно она поправляет свой внешний вид и прическу по пути к автобусу, пока парни что-то ворчали. Прошло немного времени, а по ощущениям – целая вечность. Так не должно быть. Том будто оскорблен. Это проявляется в его подавленном взгляде, нелепой, шаткой походке и последним местом в автобусе, что он отказался даже сесть с Георгом, предпочтя себе бездумно втыкать в окно и гневно подкусывать колечко в нижней губе. Эрма наивно полагала, что конфетки Скиттлс из пакета Билла, сидящего рядом, раскрасят этот отвратительный день, хотя она даже не чувствовала их вкуса. Билл что-то говорил о черновике новой песни, предлагал почитать когда они вернутся в отель. Но она опять свалила все на утомление. Младший Каулитц только понимающе закрыл блокнот и ощутил неприятный укол от того, как сильно волосы девушки пахнут духами брата. Теми, которые она так яростно смывала в душе всеми бутылечками, что красовались на крохотной полочке в номере. Но не выходило. Он не выходил из головы. Даже когда уже она вечером переоделась в спальное шелковое платьице и высушила волосы, ее телефон зажегся новым сообщением. Подонок: Мы не договорили. Сухая и безэмоциональная констатация факта. А что, твои фанатки не пришли на «разговор», раз теперь достаешь меня? – тут же пишет она, опускаясь на край прохладной простыни. Подонок: Ой, хаха, как же смешно. Зайди ко мне в номер. Это важно. Тестируешь новый метод подката? А волшебное слово? Подонок: Блять, Эр, пожалуйста. Важно кому? Тебе? Подонок: Ты сейчас допрыгаешься, и я зайду сам. – от этой, можно сказать, угрозы, в низу живота, как по заказу, затянуло очень требовательными импульсами. И девушка решила продолжить игру. Ну, ты же любишь когда девушки прыгают, сам говорил. Подонок: Ну ты и стерва Прям воспроизводит, как он бы снова усмехнулся с угасающим энтузиазмом. Будто ребенок, у которого уволокли желанный леденец, и он беспомощно бросается обидными словечками. А если я хожу по номеру в одном полотенце? Подонок: С удовольствием посмотрел бы. Хотя я там уже все видел :) Обломись. Загасила телефон и коварно ухмыльнулась сама себе, поймавшись на страшной мысли, что набиравшая обороты игра стала нравиться ей. И счет хотелось продолжить. Это было вполне объяснимо для неугомонной девичьей натуры. Стук в дверь не заставил себя долго ждать. Эрма знала, что он придет. Почему-то знала и не противилась, и прежде чем открыть, помучила ожиданием. – Что, не нашел себе компании на вечер? – деловито упирается блондинка в косяк, делая вид, что не пускает. – Вот как раз нашел компанию в лице вредной стервы, которая не дает мне покоя. – У тебя есть те, кто даст тебе безо всяких разговоров, милый, так что зачем напрягаться? – все так же сладко улыбаясь, язвила она. Издевалась. – Может, я невовремя, куколка? И может ты уже с кем-то развлекаешься сама? – Каулитц сделал вид, что заглядывает вглубь ее номера, – Может, с Биллом? Вы ведь постоянно как неразлей вода ходите... И все же нагло шагнул, закрывая за собой дверь и обескураживая девчонку еще больше. Та попятилась на пару шагов и замерла, вчитываясь в омуты Тома. Там читался вызов. Так, что темные радужки засветились недобрым огнем. Где четко являлись пассивная злоба и задорное превосходство на пару с бесстыдством. – Не твое дело, с кем и куда я хожу. – Ты такая сука, ты знала это? – Каулитц вообще не церемонится и сокращает расстояние до критического минимума. И миниатюрное тельце снова прижато к белой глади. Голос опасно понижается и обретает соблазнительную бархатистость, – И что меня тянет к тебе, как гребаным магнитом, знала это? Первый поцелуй хоть и резок, но нежен. Разве тихий писк затерялся в неожиданном сплетении губ. Девушка дрогнула, впившись пальцами в мужские плечи, пока новый шепот не затерялся где-то в копне ее волос, дурманяще пахнущих шампунем с какими-то травами. Он будто умолял. – Это все было ошибкой. Послушай... – Тихий шепот вибрировал на губах, пока пальцы скользили по щеке, нежно оглаживая, – я пытался выкинуть тебя из головы, но не смог. Не смог, куколка. Сводил с ума, шептал как мантру куда-то ей в висок, а она уже изводилась дрожью и прикрывала глаза. Ей бы хотелось оттолкнуть от себя это сильное, безумно желанное тело, но как назло одновременно хотелось, чтобы этот несносный парень остался. В том числе и для не самых потребных занятий. – И не смогу, – еще плавным поцелуем, мазнув по щеке, – Эр... Он отрывался и ластился, как нашкодивший кот, осыпая девичье лицо поцелуями. Давал узреть себя таким беспомощным. Снова. Таким, каким бы его хотела видеть любая девушка. – Ты просто... – смешком в его губы между поцелуями, – самоуверенный засранец... – щекотно, в шею, за ушком, – который сводит меня с ума... Она знает. Будучи подхваченной на руки, под натиском сильного желания. Да, ей безумно хотелось его. Сейчас. Она завороженно моргает, наблюдая за тем, как резко и напористо он снимает с себя огромную черную футболку и набрасывается, упираясь руками по обе стороны. Свет лампочки тусклый, идеально подчеркивающий эстетику его сильного тела, к которому так тянет прикоснуться. Опалиться огнем и утонуть в его безумно красивых, темных радужках, прямо как в трясине. Так не должно быть. Не должно. Ты моя главная ошибка. Теперь скверна забирается черной змеистой линией в ее душу, некогда отравленную и одурманенную. Его присутствием. Его аурой. То разрушение, с которым он непременно воздействовал, стало сейчас как никогда движущей силой, обрело вполне ясные очертания и переходило на реальность. В которой ее шея уже была искусана, исцелована, и спальное платьице полетело в неизвестном направлении, а ноги неприлично широко разъехались в стороны и шелохнул знакомый шорох разрывающегося квадратика. И он дуреет вместе с ней, притягиваясь ближе и кладет одну руку на колено, возвышаясь. Получает персональную порцию сладостных стонов, любуется на ее забвение и то, как она захлебывалась в губительной приторности. Доказывала, что она не так проста, как он хочет думать, что ее не сломишь и не подчинишь. Как вольную, отбившуюся от стаи волчицу, которая предала своего вожака и предпочла идти своим путем. Здесь и сейчас она не теряет своей стервозности, и даже в мимолетных поцелуях кусается, после чего гадко усмехается и скользит нарочно ноготками по сильной спине, провоцируя шипение и восстание бесят в глазах Тома. Не дает разглядеть свои реальные эмоции и водит за нос, извивается, постанывает и пускает сладкие звуки в висок, трется носом о щеку и улыбается, как безумная. – Так давай сойдем... – тихо, в шею, – вместе. Том ликует от пронизывающего взгляда, которым она пытает его. От подкушенной нижней губы и очевидного, орущего желания, плескающегося в голубых безднах. Что она отвечает ему с таким же голодом и остервенением, распахивая влажные, и уже измученные поцелуями губы, в которые немедленно впивается мужская нетерпеливость и взлетевшее к небесам вожделение. Именно она, именно ее стоны, уже более громкие, набирающие обороты, служили лучшим удовлетворяющим звуком, пока он ускорялся, вгонял каменный от запредельного желания член и держал у спинки кровати ее руки, оставляя девчонку совершенно беззащитной. Борясь с ней только взглядами. Ее, чуть уставшим, но возбужденным и алчным. И его – доказавшем свое превосходство, довольным, но по прежнему уничтожающим. – Не обломлюсь, малышка. Не обломлюсь, – шептал он как безумный и ускорялся, набирая скорость в девичьем теле, наполняясь ее влажной теплотой, ее открытостью перед ним. Любуясь, как ее грудь мягко подпрыгивает в такт каждому прошибающему до мозга толчку. Попеременные вздохи, рассекающие пространство, участились. Эрма знала, что должна сопротивляться. Отталкивать. Бороться. Со-про-ти-вля-ться Но чем больше усилий она к этому прикладывала, тем сильнее питался ее собственный мучитель – как паук, безжалостно оборачивающий несчастную мошку в свои сети, чтобы утащить, а затем сожрать. Он и в прошлые разы был таким. Натужно постанывал и тяжело дышал сам, впиваясь ладонями в бедра, а она только принимала одно на двоих безумие и млела от каждого движения, вздрагивала, как только он ущипывал ее за грудь или же находил иные эрогенные зоны и мастерски воплощал свои маленькие, сладкие муки над ее телом. Ей оставалось только таять и принимать эти тугие толчки, раскрывшись в постыдной позе. И тлеть, истекая густой смазкой и растворяясь в жарком слиянии, сходить с ума, как он и велел, в череде этих стонов, повторяющихся вздохов, бредовых словечек на ухо и чувствовать, как горит все ее тело в чужих руках. Руках, о которых мечтают миллионы девушек. Сладкие ругательства, которыми она осыпала парня, все еще называя мерзавцем и подонком, тут же сжирались поцелуями, мокрыми и быстрыми, и наказывались не менее быстрыми толчками, которыми он таранил до основания. Резко и бешено. Чтобы вытрахать из нее все, а затем сменить тактику. Потушить свет и провести полночи в безумном марафоне. В своих способностях и выдержке он ни капли не сомневался, за что его и обожал женский пол. То, что его «забег» не ограничивался пятнадцатью минутами. Уже перевернутая на живот девушка стала интенсивнее дышать, чувствуя, как она близка. Каждое движение отдавалось несусветной вибрацией, которая подбиралась к тяжелому узлу внизу живота, что вот вот сдетонировал бы. – Том... – зрачки уплывают куда-то вверх, за орбиту, за протранство галактики, а голос тончает и теряет звук из-за частых вдохов – Боже... Он склоняется ближе и бережно заправляет пряди волос ей за ушко, целует в то место, ближе к виску. На какое-то время замирает, но продолжает плавно-плавно двигаться плотью в ее жарком, распаленном теле. Расслабляется и скользит пальцами по ее крохотным плечикам, шее, щекам. Практически вплотную к ее спине, что невольно вынуждает принять сидящее положение, не прерывая слияния. – Ты такая красивая... – шепчет он все так же в ее профиль. Волосы жалят и без того жаркую кожу, испарина покрывает спину, прилипшую к мужской груди. Она опирается ручонками о его бедра для опоры и изгибается, даря его глазам усладу в виде изящного силуэта перед собой, бормочет что-то несвязное. Тому представляется новая возможность поиграть с ее шеей, сотый раз окатить поцелуями, проскользить влажными ладонями по животику, подняться выше, помять грудь, ущипнуть чувствительные точки, чтобы громкость ее стонов усилилась в два раза. Чтобы ему снесло крышу от ее множественной мольбы. – Пожалуйста, Том... Она трясется и срывается на крики, теряется в бреду его простого имени и совершенно точно понимает, что сошла с ним с ума в третий раз. Том слышит и чувствует, как она пульсирует, сжимается вокруг него, выдает нечто нечленораздельное, толкает в горящую лаву, за границу чего-то обозримого, так, что он вынужден на финальных порах вдалбливаться до упора и излиться. Задохнуться ароматом ее волос, влажной кожей и атмосферой безумного секса, которая опять их настигла. – Эр... – жарко дышит он, нависая над сладко кончившей девушкой. Следя за маленькой бесстыдницей, взявшей верх. Он доволен и валится рядом. Она впервые понимает, что здесь что-то не так. Он не издевался и не рычал, как полоумный. Не брал, а затем спешно поднимал штаны на прежнее место и бежал подальше. А лежал рядом, всматривался в нее, выжатую, во мраке этой ночи, незамысловато накручивал на палец ее прядь и ловил удивленный взгляд. Даже немного оцепеневший и наполненный страхом, что он опять убежит. Девушка пристроилась на его груди, перекинув руку и почти засыпая. Хотя не совсем. Ее тело горело, особенно зона ключиц и шеи. Наверное, они были все покрыты пурпурными отметинами и слабыми укусами. Но Тому этого было все равно мало. Что сейчас он снова лез с маленькими, нежными поцелуями, будто залечивал и убаюкивал. Для Эрмы это было что-то новое. И очень пугающее. – Прости меня, малыш... – тихо, даже с мольбой. В это словосочетание он вложил прежде незнакомые для себя смыслы. Совершенно новые и такие чувственные. И нежные, как его последние движения в желанном, роскошном теле, о котором он так мечтал. И даже не это главное. А главное, что его девочка наконец-то рядом и наконец-то с ним. Слишком болен ею, слишком влюблен. И цепенеет, как только чувствует ее губы на своих. Что она плавно придвинулась ближе и сама инициировала поцелуй, все еще не прийдя в себя полностью. В нем столько обреченности и минимум надежды, но она ухватывается за его суховатые губы, натыкается пальцами на его косы, гладит по щеке и заставляет дуреть от нежности, будто в последний раз. Эрмс уже была влюблена в этого мерзавца, но головой понимала, что они не протянут вместе. Ни за что и никогда. Сколько бы раз ни он, ни она, не расшиблись бы лбом, чтобы доказать невозможное. Том Каулитц чертовски красив, очарователен, дерзок, непредсказуем, как буря, и где-то даже опасен. Девушка не хотела усугублять ситуацию. Не хотела, чтобы он снова разбил ей сердце, как бы не клялся и не извинялся. Доверие к этому парню все же хромало, и это являлось главной причиной беспокойства. И ей не нравилось то, как он обращался с ней. Даже когда он вышел покурить на балкон и укрыл ее одеялом, предварительно попросив разрешения включить лампу. Снова оказался чужим, хотя так недавно был чертовски близок. Пусть он не строит из себя нежного и обходительного. Эрма знает, что это не так. Он не будет любить ее и обожать, это полный бред. Просто тупит печальный взгляд в пустоту и наблюдает, как он курит и смотрит на вечерний город. И ей становится невыносимо, что снова оказалась использованной, униженной и выкинутой на улицу, и потому она решила действовать на опережение. Холодные пальцы подобрались к ее плечу, когда она притворялась, что спит. Кровать тихо скрипнула, извещая о том, что парень пристраивался лечь сзади. И оставил легкий сигаретный поцелуй в висок. – Том, пожалуйста... – по щеке пробежала горячая, тонкая слеза, падая на простынь, – уходи... Ей больно даются эти слова. Но еще больнее ему. В душе скребутся кошки, и душу отравляет незримая вина и отторжение. Ее от него, когда он подобрался ближе, чтобы обнять ее и согреть во сне. Но не вышло, так как единственное, что могло по настоящему согреть – это кончик недавно выкуренной сиграеты. Так тихо, но отчетливо она это выдала, морщась, как внутри разбивается все вдребезги. Каулитц проглатывает тяжелый ком в горле, сдергивает со стула свою большую футболку и послушно идет прочь, не решается противиться ее воле. Ее голос осел тяжелым камнем, проник в кровоток и дал отравляющую сердце смесь из отторжения и нежелания. Но он оставляет кое-что на тумбочке. То, что хотел отдать ранее или же торжественно подарить на каком-нибудь свидании, будь у них все как у нормальных людей. Рука медленно тянется к коробочке, хранящей внутри непостижимую ценность, что он хранил специально для нее. И вместе с ней свернутая вчетверо записка, которая оказалась на гладкой поверхности. Том обернулся на лежащий лицом к стене силуэт и тихо покиинул девичий номер. Снова. Эрма держалась, чтобы не заливать подушку новой порцией слез. Стало так тихо, как в гробу, и этот звук непременно бил по перепонкам. Может, ей очень хотелось, чтобы он остался. Остался, обнял и подарил поцелуй в лоб, и больше ничего не требовалось для счастья. Или рассказал бы какую-то смешную историю. Теперь ее дрожащее, скуксившееся в комочек тело окутывал только мрак ночи. Неуютная жалость закралась в ее мысли. Что она поступила неправильно и зря прогнала Тома. Теперь он больше не догонит, не заговорит, не посмотрит. Мучаясь от бессонницы, девушка поняла это, рассматривая дрожащими пальцами чудесное, необычное изделие из четырех звеньев и красной гитарки посередине браслета, символизирующий ее пятое место. Среди этих четырех. Глаза обожгло новой порцией сожалеющих слез при одной мысли, что возможно этот браслет он где-то покупал или собирал на заказ, потому что таких готовых она нигде не видела. Индивидуально для нее. Другой рукой сжимала записку, на которой было размашисто написано. Малая, я думаю, тебе понравится. Правда прикольная гитарка? Это типа как ты среди всех нас. Блин, и не умею я вот это все красиво писать, но знай, что ты очень яркая и талантливая, и выделяешься, как эта самая красная гитарка. Считай что это мой маленький подарок. И дааа, ты конечно та еще заводная штучка, но... Ты мне очень нравишься, Эр. Ты удивительная и офигенная, и знаю, что много раз делал тебе больно в прямом и переносном смысле. Пожалуйста, прости. Ну и... прими мой скромный подарочек, что ли. Или если ты любишь что-то более дерзкое – дай знать :) Дурацкая улыбка медленно утопает в новых залпах соленых слез, она пытается медленно смаргивать кристальную влагу, но выходит только подрагивать ресницами и тихо хныкать, прижимать к себе этот браслет с запиской как самую дорогую реликвию, ютиться комочком в опустевшей, похолодевшей постели. Что этот парень натворил с ней? Она утопала в бездне отчаяния, не в силах заставить его вернуться прямо сейчас. Много думала, насколько это правильно, а затем послала к чертям всю правильность. Да, он мог разрушать ее, бить на мелкие части ее внутренние мирочки, в которых она была всегда одинока, и мог одновременно сделать самой счастливой и еще более безбашенной. Тяжелое дыхание и не менее тяжелые мысли преследовали ее и в последующие дни, когда она старалась намеренно не смотреть на него. На репетициях, в студиях, в переездах. Внезапно стало все так же тихо, как в ее унылом обиталище. Он не подходил. Не шутил. Не ерничал и не нес очередную херню про свою гениальность в музыке. Лишил чего-то очень важного, чего стало не хватать. Блондинка не решается подобраться ближе, видя его вновь курящий силуэт поодаль, на балконе в конце коридора, и медленно рассекает тишину шагами. Боится, что он узрит в ней фазу своего фатального разрушения или сбросит ее с этого же балкона. Она была готова ко всему. Знакомый, уже родной аромат огромной кофты впивается в рецепторы, к которой девушка осторожно прижалась со спины, окольцевав его грудь и приложившись лбом к его спине. На одном запястье были четыре звена и гитарка. Каулитц очевидно замер и вздрогнул, ощутив хрупкие руки на собственном теле, но отталкивать не стал. Хотя сам стал более отстраненным, тихим. Таким, каким не был раньше, что это заметил даже брат. – Том... – болезненным шепотом выдает она, вкладывая всю мольбу. Поднимая изувеченный, с нотой печали взгляд, когда он все же тушит сигарету поворачивается. И дарит ей такой же. Сожалеющий и даже непонимающий. – Малая, ты меня когда-нибудь с ума сведешь, – хриплым смешком заключает он, осторожно беря ее запястье в свою руку. Рассматривая новый аксессуар уже на ней. Она его надела, что уже являлось причиной радости, промелькнувшей в его полурасслабленных чертах. Девушка даже удивлялась, что он не злился. Не обижался и не отталкивал. Последнее, что она видит, это все ту же томовскую улыбочку, адресованную будто специально ей, затем преобразованную в серьезность. Которая подбирается к ее приоткрытым губам, все еще солноватым от недавних слез. Вздрагивает, впуская в свой мир этого мерзавца опять. Точнее, надеется, что все черные разводы, уродующие ее душу прежде, обязательно растворятся и дадут место чему-то более яркому и созидающему. Чтобы так же по-дурацки щекотать его щеку кончиком носа, пачкать поцелуи солеными каплями, водить пальцами по змеистым косичкам, которые едва кололи кожу при прикосновениях. Позволять ему утыкаться лбом в свою ключицу и совсем мягко прикусывать кожу. Позволять себе быть с ним уже когда никто не видит, и в номере не выпускать из объятий, не прерывать поцелуев, приправленных все той же солью, перемешанных с мягкими ласками. – Это значит... Ты меня простила? – вклинивает свой вопрос парень между поцелуями, кладя обе руки на ее лицо и бережно оглаживая. – Это значит, что ты все тот же мерзавец, – подставляет она шею для его поцелуев, скользит пальцами по его сильным плечам, – мерзавец, которого я люблю. – Все же любишь? – удивленным уточнением, шествуя пальцами вдоль ее светлых прядей. Том позволил себе на секунду прикрыть глаза, сдерживая на мертвой точке вероятную детонацию невообразимых эмоций, которые тут же бы распределились по внутренностям согревающей материей. И девчонка рядом такая же согревающая. На секунду он даже жмурит глаза, не веря, пытаясь не улыбаться в открытую, не радоваться такой интересной новости. Она лежала рядом. Слушала какие-то странные и нелепые истории от него про их родную деревню, школьников и первую студию звукозаписи, которая едва ли их не кинула, вглядываясь в смугловатый, красивый профиль и на то, как смешно разметались по подушке его косички. Лежала на животе в пижамном костюме и понимала, что хочет продолжать этот момент в бесконечность. А он водил пальцами по свободным от ткани участкам кожи, затрагивал теплое плечо, едва дотрагиваясь, затем к лопаткам, вызывая легкую дрожь на бледном, фарфоровом полотне. Взял ее ладонь, чтобы оставить ощутимый поцелуй в каждый пальчик, вкладывая незримую нежность. – В следующий раз победа будет за мной, – решительно заявила девушка, поглядывая на Каулитца. – Да? И где же? Хочешь взять реванш на картинг-треке? – тут же подкусил он пирсинг, зная, как она это любит. – Нет, я придумала другое место. – Прыжок с парашютом? – Нет, – прищуривается она, соприкасаясь кончиком носа о его, – Это тоже прикольное место, но я тебе не скажу. – Ты точно безумная, – посмеивается ей в волосы Каулитц, – и именно такой я люблю тебя.