Шах

Он вошёл тихо, будто боялся спугнуть удачу. Шёл с чуть приподнятыми плечами — взволнованный, довольный, гордый. Муж султанши. Муж Шах-султан. Сам не верил. Шёл неспешно, точно по обряду, но глаза блестели живо и нетерпеливо. Подошёл к ложу, коснулся тонкой, как дыхание, вуали. Ткань спускалась с её головы, открывая бледное лицо, плотно сжатые губы, веер робко подрагивающих ресниц, слишком холодный и острый взгляд — для её шестнадцати лет. Он коснулся её щеки. Медленно, с таким трепетом, как будто прикасался к святыне. Она и была святыней — дочерью султана. Высшей наградой за его верность династии и Аллаху. Она зажмурилась. Он не понял. Подумал, что она смущена. Что юна, стыдлива, благородна. — Вы прекрасны, моя госпожа. — Делай, что нужно, паша. И уходи. Я устала. Слова вышли как кинжал — холодный, острый, тонкий. Пальцы её были спрятаны в складках платья. Он не видел, как она впивается ногтями в ладони, чтобы не дрожать. Чтобы не выдать страх. Чтобы губы не дрогнули и на ресницах не выступили слёзы. Он оцепенел. Ожидал всего, кроме этого, а затем улыбнулся, тронутый мыслью о её чистоте и невинности, о девичьем испуге, от которого она держалась так холодно. Он вошёл в неё, когда она не смотрела. Глаза её были открыты, но не видели. Только потолок. Только камень. Только она сама. Ей казалось, что она умерла и сейчас её душа где-то под потолком, наблюдает, как чужой человек овладевает чьим-то чужим телом, которое его не принимает, и от этого не спасает даже масло. Он старался. Он шептал. Он называл её своей госпожой. Он пытался быть мягким. Но она не слышала. Только чувствовала, как жаркое тело наваливается, вжимает, заполняет всё собой. И с каждым новым болезненным толчком ей всё больше казалось, что она — не здесь. Что это — не с ней. Когда он излился, она не пошевелилась. На мгновение и ему показалось, что она мертва. Он отстранился, тяжело дыша. Остался сидеть — неловкий, сгорбленный. Хотел взять её за руку. Она сжала ладонь в кулак. — Позови служанок. Пусть сменят постель и подготовят хаммам. Он вышел. Он всё ещё не знал, что было хуже — её голос или его тишина. Но он должен был заслужить её благосклонность. Должен показать себя достойным мужем. Иначе из благословения она может превратиться в его смерть. В хаммаме Шах осталась одна. Велела служанкам уйти. Не плакала. Не дрожала. Но руки двигались, будто чужие. Будто сдирали с неё что-то грязное. Терли до красноты. До боли. До щиплющего жжения. Если бы можно было снять с себя кожу и плоть — и вырасти заново. Без него. Без этого. Без себя в той постели. А потом она опустилась на скамью, закрыв глаза. У неё получилось. Не осталось ничего, кроме жжения снаружи и холодной ненависти внутри. Не только к нему — он всего лишь раб, взявший причитавшуюся награду. К своему телу, потому что оно было наградой. Шах не могла уснуть. Она молилась до утра. До тех пор, пока Аллах не ответил ей, послав спасительную истину: тело — лишь временное пристанище, которому уготовано вернуться в прах. Но никто не сможет тронуть её души.