первая вторая третья

Первая       Убывающий серп не могла закрыть ни одна тучка. Он освещал путь всем страждущим и ищущим спасения — таких сейчас было много.       В разгар ужасной болезни люди выходили по ночам из своих домов. Иногда они лежали на земле, наслаждаясь прохладой, чаще — просто стояли, опираясь на что-то более крепкое, чем их кости сейчас. Однако никто не отходил от дома, знали, что нечистые бродят ближе к лесу, а в пустошь уж точно не стоило и носа совать.       Эта местность была такой тёмной, словно поглощала всё, что смогло до неё добраться. Там-то точно бродили всякие, поэтому детей отпускали на улицу только утром — до полудня: гуляли только те, у кого были на это силы. Многих выкосила болезнь, кто-то только ждал прихода смерти, но бегать по улице уже не мог, редкие ребята продолжали появляться — их количество уменьшалось с каждым днём.       Вот и сегодня всех вышедших на улицу, чтобы остудиться, ожидал крутящийся вокруг своей оси серп. Луна набирала обороты и очерчивала свою форму оставшейся долькой так, будто кто-то управлял ей.       Некоторые обладатели острого зрения, конечно, видели небольшого пса, сидящего на серпе, но говорить об этом не собирались, ведь чем чаще вспоминаешь чёрта, тем скорее приближаешь конец.       Они верили в последние времена, потому что не могли представить восстановление после случившегося, так что собака на крутящейся луне не пугала. Они просто вдыхали прохладный воздух, стараясь не смотреть на мешающий объект.       Тени быстро кружились вокруг самих себя из-за луны, двигающейся в быстром темпе. Кто-то уже собирался заходить обратно в дом. Готовясь к приближающейся духоте, мужчины делали самый глубокий за всю их жизнь вдох, а большинство женщин продолжали быстро и кратко получать небольшой толчок воздуха и сразу прощаться с ним.       Луна, казалось, сбавляла обороты и даже будто приближалась, поэтому верующие в то, что конец наступит именно сегодня, вернулись в родное место, чтобы попрощаться с близкими.       Облату некуда было торопиться, он чувствовал, как луна останавливается, поэтому переживать о спокойствии людей больше не следовало.       Природа всегда успокаивала его: вечный звон, стрекотание, хлюпы и уханье — то, с чем его уши могли справляться. Он шёл, опираясь на трость, а совы, пауки и кузнечики помогали ему проходить сквозь лес.       Что-то громко приземлилось на землю — теперь нужно было поторопиться. Он быстро перешагивал особенно рыхлую дернину, приближаясь к месту, откуда луну было видно лучше всего. Там его уже ждали.       Хотя, возможно, и вовсе не его.       — Только людей пугаешь, — праведник не любил долго распинаться, да и перед некоторыми существами можно было и не стараться.       — Мне до них дела нет.       Голос прозвучал так моложаво, что поверить в сущность сидящего перед ним стало сложнее.       — У кого-то приступ случится от вертящегося месяца — на твоей совести, — облат присел на край земли, прямо перед обрывом, он бы тоже хотел любоваться луной, но повязку теперь не снять.       — Не от луны, так от чего-нибудь другого, человеческое существование больно коротко, — он хмыкнул, — с другой стороны, меньше времени на печаль о сделанном и несделанном остаётся.       — Зачем вообще спрыгнул-то? — праведник поправил волосы, поднимая глаза к месяцу так, будто мог его увидеть. — Хорошо же там, наверное, сидеть — всё видно.       — Видно, да не слышно, хочется и послушать, и вдохнуть, и рассмотреть, а потом как хвать, — послышался треск, — у себя сохранить.       — Зачем ты ветку обломал? Деревья, поди, скоро тоже умирать начнут, а ты их калечишь, — мужчина коснулся дерева рядом с собой, он не видел его, но кора наощупь была сухой и очень старой.       — Раз скоро умрёт, то и нечего хранить, — тихий свист по левое плечо от облата отвлёк его от коры, — хоть сейчас всё выкоси, никто и не заметит.       — Я замечу, — праведник поднял голову, чувствуя всю красоту сегодняшней луны.       Пусть она невидима для него, свет помогает его коже, ушам, носу и ногам. Он может передвигаться, пока есть свет.       — Конечно, заметишь, — существо повернулось туловищем к нему. — Ты мне лучше другое скажи. Как тебе удаётся с людьми-то быть? Сторонились же тебя, помощь не принимали, а сейчас…       — И сейчас сторонятся, но помощь принимают, — мужчина вздохнул. — Такие времена наступили, что ото всех помощь нужна, а оказать её могут единицы.       — Ну, как же? Ты отлучённый, разве можно от тебя помощь принимать. Скажем, неповинный Иоанн Дамаскин бы не стал молиться об отрубленной руке и ждать чуда Божьей Матери, а пошёл на рынок искать её, а затем пришить попросил лекарей каких-нибудь да и всё, — существо отдалилось, облату почудилось, что оно село на ветку дерева подальше от собеседника, однако голос слышался совсем рядом, будто никуда не уходил. — Почему же они от Бога помощи не ждут?       — Они ждут, все мы ждём — и дождёмся обязательно.       — Ждать это хорошо, главное — смиренно, — мужчина услышал, как существо болтает ногами.       — Не качай ими — черта тешишь, — замечание было весомым для праведника, он никогда таким не занимался — особенно сейчас не стоило — другие времена.       Когда послышался тихий шуршащий смех, мужчина наконец-то смог почувствовать, как далеко от него находится существо.       — А забавный ты, — эхом разнеслось с разных сторон, — приведу тебя ещё. Вторая       В новолуние он вдруг и сам почувствовал, когда захотелось вновь посидеть на краю: потрогать траву, вдохнуть запах коры.       В этот раз добираться туда было сложнее, он несколько раз останавливался, прислушиваясь к совам. Свет не сопровождал его, а без него долго передвигаться было практически невозможно. Тяжело дыша и взмокнув под повязкой, он шёл долго и тихо, но, услышав хруст веток, обернулся.       Он почувствовал, где обрыв, как и чувствовал всё, что нравилось душе. Ноги развернули его, направляя к единственному собеседнику, которого он видел.       Он видел его.       Облат распахнул глаза, казалось, что существо просвечивается сквозь ткань на его лице. Волосы его горели красным, а рожки были тёмными как новая луна, всё остальное выглядело человеческим, только ноги что-то скрывало.       Всё ещё немного изумлённо мужчина прошагал на своё место.       — Уф, — он увидел, как Огонёк переместился от него подальше.       — Куда? — голос его всё ещё таил прозренческое удивление.       — Ладаном от тебя несёт, — тихие покашливания звучали очень натурально. — Душу мою травишь.       — Откуда у тебя душа? — мужчина повернулся к нему всем корпусом, ожидая ответа.       — Глядишь, и появится от твоей вони.       Существо забралось на ветку и стало покачиваться, наблюдать за этим без хотя бы капельки удовольствия было невозможно. Для него наблюдать за чем угодно без удовольствия сейчас не представлялось возможным.       Он что-то видит, не просто чувствует, именно видит огненные волосы и силуэт.       Божье чудо.       Он не мог объяснить этого себе, эмоции перемешивались в нём, как мыльный раствор, готовый в любой момент стать лёгким и летящим пузырём.       — Уж очень сомневаюсь.       — Ну, конечно, — теперь не хотелось в мыслях называть его «оно» — всё-таки это был просто мальчик, который к тому же не сделал ничего плохого. — Ты мне лучше вот что скажи, при рождении ты Данила, при крещении — Даниил, а всем Владиславом представляешься. Почему?       Он обычно не говорил об этом, слишком личное, других не касалось, чертёнку, скорее, не стоило знать. Однако он ему настоящий свет подарил. Жалко разве секрета?       — Молился много, вот и подсказали имя мне. Решил, что, когда людям помогаю, буду так представляться.       — Не глупо ли это? — мальчик приблизился. — Скажем, люди бы не двумя крестились как раньше, а тремя, но крестились бы ведь всё равно. Так разница какая? Хоть десять пальцев возьми, хоть Аграфеной назовись.       — Как ангелы сказали, так и назвался.       — Ангелы? — уголки его губ растянулись в разные стороны. — А что если черти?       — Такие, как ты что ли?       — Ну, вдруг.       — Не верю.       Огонёк переминался с ноги на ногу, а потом вновь заговорил.       — Интересное тебе имя сознание подсказало, ну, пусть будет.       Данила после этих слов даже позволил себе улыбнуться, продолжая смотреть на мальчика.       — Ты что же, в ангелов не веришь? — губы даже не собирались стягиваться обратно.       — Как же мне не верить — не положено, — Огонёк присел рядом с облатом. — Не верю, что они с тобой разговаривают.       — Если с тобой не говорят, не значит, что с другими тоже.       — Запомни: ты себе сам и Бог, и Дьявол, — мальчик коснулся его плеча, — собственное проклятие и радость, и имя твоё к тебе само пришло. Третья       В это полнолуние люди домов не покидали, только смотрели в окна на огромную спокойную луну. Праведник чувствовал её свет, поэтому и добраться до места смог куда быстрее.       Не терпелось увидеть знакомый красный свет, пощупать кору старого дерева. Это придаст ему сил: природа и вера в собственное исцеление.       Он столько помогал людям, неужели не заслужил собственное зрение?       Когда он пришёл край был пуст, поэтому, расположившись рядом с обрывом, облат стал ждать.       Примерно через час фигура опустилась недалеко от него, коротко взглянув на луну. Огонёк светился, а Данила был рад его рассматривать.       — Если ж я сам себе и Бог, и чёрт, выходит, все проблемы от меня одного?       — Все твои проблемы от тебя самого, верно, — мальчик начал вышагивать по поляне, говоря. — Скажем, затворник Иона, избитый старцем Оптапом, не стал бы терпеть отношения грубого — не получил бы по животу горящей головнёй.       — Это же великое смирение.       — Смирением оно называется тогда, когда у искушающего другая мотивация. Как же можно силой смирение выбивать?       — Наверное, правда.       — Правда, конечно, — шаг его был широким и рассекающим воздух. — Скажем, не стал бы отшельник Варфоломей себе такую репутацию изначально создавать, не нужно было бы потом слёзно прощения у Господа просить и по полу валяться. Возможно, ли всю жизнь быть кротким и благочестивым? Легко понять ответ.       — Вероятнее всего…       — Да-да, — Огонёк расставил руки в боки. — А какой духовный дар лучше бы оказался для Иоанна, чем свобода? Неужели легче ждать в яме снисхождения свыше, чем дышать свежим воздухом и наслаждаться природой?       — Да, — Данила осознал, что согласен с ним.       Раньше он не сомневался в правильности своих действий, но теперь, когда Огонёк открыл ему глаза, он увидел всю несправедливость в сторону терпящих, внимающих. Он действительно был слеп раньше.       — Да? — мальчик обернулся.       — Да.       — Это хорошо, — он взглянул на луну.       В этот миг Даниле показалось, что через маску он теперь видит не только очертания Огонька и свет от его волос, но и траву, рисунки на коре деревьев и саму луну.       Это было великолепие.       — Теперь пора мне.       — Куда? — Данила оторвался от луны, повернувшись к мальчику.       — Домой.       — А мы ещё увидимся? Ты скоро вернёшься? — Данила попытался приблизиться к нему, но тот словно ускользал.       — Не знаю ещё, — и исчез.       Затем коснулся облат ткани на глазах, мало ему стало света, и стянул он повязку. Открыл глаза и одну тьму увидел. Речь, не ведающая меры, есть грех великий (Притч. 10:19)