Часть 1: Начало координат. Глава 1

Вокруг была только тьма и оглушительная тишина. Она всеми известными и неизвестными способами душила, давила на барабанные перепонки, не давала ориентироваться в пространстве и времени. Хотя, как можно ориентироваться в такой эфемерной частице, как время? Ноги были ватные, силы, с каждым удавшимся вздохом, покидали всё быстрее и отчётливее. Бежать было некуда. Протягиваешь руку — и всё равно кругом одна темнота. Она — неосязаема, её нельзя потрогать, нельзя услышать, её нельзя почувствовать. И это пробуждает в тебе дикий первородный страх. Эту темноту могут описывать, как могильную. Видимо, это то самое, что ждёт каждого человека после смерти. Вечное заточение в этом чёрном пространстве, из которого нет выхода. Его просто нет. Отсюда не выбраться. Потому что, сколько ни беги — остаёшься на месте, а силы покидают и покидают… Пока ты не падаешь на что-то ужасно твёрдое и холодное, а твои свинцовые веки не закрываются, доказывая, что отсюда нет выхода. Это — финал.

***

Девушка мечется на кровати, пытаясь выхватить ртом воздух, от кошмара, который снова терзает её. Не даёт спокойно жить, или выживать – кто знает. Однако, когда в кошмаре она падает куда-то в «никуда», просыпается с громким вскриком, подскакивая в мокрой постели. Зрачки увеличены, сердце готово покинуть грудную клетку, чтобы больше не работать на таком пределе своих возможностей. По щекам текут слёзы, дыхание так и не пришло в норму. Прямо, как и во сне. — Катерина, что с тобой? — спросил мужчина, зашедший в комнату девушки. — Просыпайся. Пора собираться в школу. — Да, отец, — откликается Катя, спуская дрожащие от ужаса ноги на мягкий коврик у кровати. — Я в порядке. Плохой сон приснился. Можешь идти. Никаких лишних вопросов, чтобы узнать, как она, чтобы успокоить. Алексей Фогель просто покидает маленькое личное пространство своего ребёнка, исчезает так же быстро, как и появился. Катя рада этому. За семнадцать лет привыкаешь. Поэтому остаётся только дойти до ванной комнаты и закрыться там на добрых полчаса. Фогель скидывает с себя ночную сорочку и, зайдя в душевую кабину, разворачивается вполоборота, чтобы найти проклятый кран. Поток ледяной воды обрушивается ей на голову, струится по телу, практически царапая кожу, как будто школьница наказывает себя просто за своё существование, как будто она хочет умереть в тесной душевой кабинке, которая становилась её спасением каждый раз. После каждого кошмара, когда сердце вот так же сильно бьётся о грудную клетку, а мозг вновь пытается забыть этот кошмар. Это продолжается уже чёртовых семь лет. И поэтому Катерина кричит, вырывая из себя всю скопившуюся внутри боль, давая волю настоящим эмоциям. Кричит во весь голос, потому что не может больше терпеть. Кричит, захлёбываясь собственными слезами. Кричит, в то время как с губ опять не срывается ни единого звука. Всю эту бурю старшеклассница проклята проживать снова и снова лишь в себе. Лишь молча, закляв себя больше ни за что не показывать свои чувства кому бы то ни было. Когда зубы перестают попадать друг на друга, Катя выключает поток воды и, завернувшись в полотенце, выходит из кабинки. Подходит к тумбочке, над которой висит зеркало, и смотрит в него. Трудно поверить, что в нём отражается всего лишь одиннадцатиклассница. У Кати нездоровая худоба, ключицы выпирают, скулами рано или поздно салат нарезать можно будет, под глазами тёмные мешки, а взгляд не выражает ничего, кроме льда Антарктики и бесконечной усталости. Вздохнув, она опускает взгляд, высушивает свои тёмно-каштановые волосы, натягивает школьную форму и выходит. Фогель знает, что ждёт её дальше. И потому хочется закричать и сбежать отсюда как можно скорее. Невозможно нормально питаться, когда в воздухе витает пренебрежение, когда ты чувствуешь, что родная мать — не родная вовсе. Но делать нечего, выйти на кухню приходится, нацепив на лицо доброжелательную улыбку. — Здравствуй, мама, — здоровается Екатерина, садясь за стол с самого края, чтобы как можно быстрее сбежать из этой атмосферы. — Приятного аппетита, родители. Ответа не следует, поэтому трое людей приступают к утренней трапезе. Отец, как всегда, занят работой с самого утра, а мать… А что мать? Эмма с некоторых событий в открытую демонстрирует дочери, что не желает её знать, мол, воспитала до сознательного, а дальше — не мои заботы. Вкупе складывается, что отец и мать, которые уже давно живут, как соседи, давно болт клали на девочку. Правда, после некоторого инцидента, больше не прикасаются. Признали, что её страх — не шутка и не обман. Выходит Катя с отцом так же молча, ведь обсуждать им нечего. Про успеваемость говорить не приходится, год только начался, да и Алексей сегодня везёт её в лицей только потому, что ему по пути на работу. И всё это время девушка мечтает только об одном — наконец избавиться от его общества и погрузиться в привычную рутину учёбы. Снова взять какие-то дополнительные, чтобы появляться дома реже. Снова познавать что-то новое. Даже без друзей Катерина могла найти себе занятие. Ну хотя как без друзей. — Катерина! — Катя слышит знакомый басистый голос, едва машина отца скрылась в веренице других машин. — Ты так похорошела! Привет. Я слышала, что у нас кого-то из учителей заменили! Представляешь? — Привет, Адель. Пойдём, иначе опоздаем в первый же день, — отозвалась девушка, зашагав в сторону главного входа, куда стекались все ученики. — Интересно, кого? Мне лично нравились все, кроме этой грымзы Салтычихи — на её уроках географии хочется заснуть. — К сожалению, нет, точно не Салтычиху. Говорят, что кого-то из гуманитарки заменяют. — Да мне особо без разницы, кому сдавать домашнюю работу или задания, они все одинаковые. Любят тех, кто учит, и ненавидят ленивых, — сказала Фогель, ещё не зная, что её ждёт дальше. — Поэтому пойдём. Первым история. Если опоздать к Галине Михайловне, то она с нас не слезет потом. Я-то смогу противостоять, а вот ты, Адель, — очень сомневаюсь. Не в обиду. Но история не твой конёк. В классе стоял гам, все делились своими переживаниями, эмоциями от последних проведённых каникул, разговаривали в целом о всякой ерунде. Ничего не изменилось, проще говоря. Адель и Катя заняли своё привычное место за четвёртой партой у стены, и тоже тихо переговаривались о предстоящих экзаменах. Однако, когда прозвенел звонок, но никто не пришёл ни через пять минут, ни через десять, Фогель стала закипать — в её семье всегда ценилась пунктуальность. — Что-то в этом году Галина Михайловна не отличается пунктуальностью! — сетует достаточно громко в наставшей тишине школьница, смотря в учебник истории. — От нас требуют порядка, повиновения, а сами выполнить свои же требования не могут. — Ласточка, — шипит Двоеглазова, постучав по стулу сзади, зная про особенность товарища. — Он пришёл. Катя скашивает глаза на одноклассницу, тёмные брови сходятся на переносице, пока блондинка рядом с ней тоже встаёт. Фогель аккуратно поворачивает голову и поднимает глаза, сталкиваясь взглядом с мужчиной. «А это ещё кто? Ой... Попала ты, Катя...» — пронеслось в мыслях старшеклассницы, которая так и застыла, даже не удосужившись подняться. — Здравствуйте, девушка. Вы так и будете на меня таращиться, словно призрака из большой оперы увидели, или удостоите чести поприветствовать учителя? — с ухмылкой по самые уши интересуется этот некто, с удовольствием наблюдая гамму эмоций на лице новой ученицы, пока та встаёт. — О, что Вы, премного благодарен за оказанную честь. Садитесь. Итак, о чём это я? Ах да. Я — Григорий Александрович, и с сегодняшнего дня я буду вести у вас историю. Да. Вот так. Не вздыхайте, ребятушки. Прошлая ваша учительница ушла по очень веской и радостной причине. А если быть точнее — в декрет. Поэтому можете не ждать, что избавитесь от меня так просто. А точнее, избавиться от меня будет ой, как непросто. Я вам даже прямо скажу — невозможно, потому что вести у вас я буду до конца учебного года, и экзамен у тех, кто решил сдавать историю или общество, принимать буду также я. Познакомимся?