Часть 1

— Может хватить трещать без умолку?! Резко оборвались все звуки. Часы в кабинете противно тикали, а глаза Жеглова, внимательные и серьёзные, глядели прямо в упор на Шарапова. — Не горячись, Шарапов, работа у нас такая, – ровно проговорил Глеб. — «Работа у нас такая»… – процедил сквозь зубы старший лейтенант, всеми силами стараясь не начать новую перепалку. — Так и работай, а не лясы точи! Уже голова болит. — Пить меньше надо, Володенька, — весело отчеканил Глеб, с напускным интересом разглядывая старую трубку. Издевается. В этом Шарапов убежден. Но звонок, всё-таки, обрывается с привычным щелчком. Телефон замолкает. — Сам разберусь, спасибо. В няньках не нуждаюсь. И снова тишина. Да такая, что обоим думается: «Лучше бы поругались». Перо глухо скрепит о бумагу. Пальцы Жеглова что-то ужасно неритмично отбивают по столу. За окном завывает ветер. Игра в молчанку порядком поднадоела за эти дни, но прерывать её не было ни смысла, ни желания. Дни бестолково сливались в один. Тиканье часов, как казалось Шарапову, начало отсчитывать по крупицам его терпение, а Жеглов, будь он неладен, только распалял пыл. Его звонкий голос въелся в стены кабинета, от постоянных мельтешений двоилось в глазах. А может, виновата вчерашняя рюмка водки, но лучше так не думать. Иначе Глеб прав. А прав он быть не может, во всяком случае, в глазах Шарапова. Рабочий день шёл своим чередом. Шарапов демонстративно игнорировал присутствие другого человека в кабинете, а Жеглов вёл себя как прежде. Но внешний вид коллеги сильно беспокоил его. Волосы превратились в полный беспорядок: отросшие, падающие прядями прямо на глаза. Гимнастерка была небрежно помята, и затертый воротник неряшливо блестел, но военная выправка заставляла держать спину прямо и одергивать время от времени сбившуюся одежду. Запах перегара путал мысли и словно выталкивал из кабинета. В этом всём с трудом угадывался совсем юный солдат с блеском орденов на груди и горящими глазами. Тот будто остался где-то в прошлом, иссяк, вылетел вместе с той роковой пулей. Телефон трещал без умолку. Отвечал Жеглов – разговор снова затягивался на неприлично долгие минуты, отвечал Шарапов – по ту сторону провода разговор кончали очень уж быстро. Отчего? Да Володя и сам не знал: может, жалели его, а может и знали, что говорить лейтенант не хочет. К концу дня звонки зачастую утихали. Обычно Ваня Пасюк, Коля Тараскин или Гриша Шесть-на-Девять приходили к ним, но ни вчера, ни сегодня, и, верно, завтра они не придут. Из-за этого особенно глухим становится безмолвие между ними, и особенно неожиданно звучит новый вызов. Трубку на этот раз взял Глеб. – Да? – гаркает он, а сидящий рядом Шарапов разлепляет тяжёлые веки. В трубке что-то возбужденно гутарят, а лицо капитана оживляется с каждым новым словом. О чём сообщают, не слышно, но блеск в глазах Жеглова младшему категорически не нравится. Воодушевление, бегущее яркой строкой по его лицу, – тоже. *** Почему-то в тесной квартире, пропахшей жареным луком и сигаретами, дышалось свободнее. И думалось тоже. Напирающие с лестничной площадки соседи нервировали совсем не так сильно, как тиканье часов в кабинете, а ребята из их опергруппы говорили чётко и по делу. Без ненужных сочувствующих взглядов и разглагольствований. Точно, ясно, как на фронте. Жеглов не паясничал, даже взглядов озадаченных на него не бросал. Басил из коридора, со свидетелями разговаривая, да новые свидетельства запоминал точно. Это действовало успокаивающе, бодряще: хотелось вырваться из лап тупой тоски, по деталям разобрать каждую зацепку и поделиться догадками. Положение тела, разбросанные вещи, битая посуда, – всё так точно да складно в голову ложилось, что стало непривычно легко. Очевидный случай, очевидная разгадка. Семейная ссора, бытовые разборки. Да вот только преступник ушел. Глеб стоит задумчиво у окна, дымя сигаретой прямо в комнате, правя предположения младшего или соглашаясь с ними. Слаженно, привычно. Может, не забудет Шарапов того выстрела, может, не простит никогда, но работа помогала отвлечься. В конце концов, служебный долг ещё не отменили. Да и на выезде дела свои у всех на виду из мути поднимать, право, не дело. Закончили к полуночи. После промозглой улицы тепло кабинета казалось отрадой. Лампа на столе успокаивающе гудела. В августе Шарапов довольно быстро перестроился и часто говорил «домой», имея в виду свою квартиру, а Жеглов и не возражал. Да и зачем, когда тебе так бескорыстно дарят что-то столь драгоценное, расположенное близко к работе. Но и этот дом Глеб вскоре потерял, снова оставшись один. Кабинет был родным, но домом так и не стал. Наверное, было в этом что-то важное, но после тяжелого дня веки стали свинцовыми, а шея ныла. Жеглов сидел за столом, упершись локтями в столешницу и уткнувшись в ладони головой. В ушах так чётко слышался выстрел и чужие надрывные крики. От них было не спрятаться. От жалости – тоже. Глеб знал, что оставлять Шарапова в этом вариться одного нельзя. Не последний же он ему человек. Друг как никак. Был. А дома на Ордынке спокойно: никто не носится да не кричит, голос Шурин не раздается из кухни, и свет в лампе погас. Поздно. А в просторной комнате, даже слишком для него одного, Шарапова, просторной, одиноко нестерпимо. Душит что-то изнутри, колет и жжёт. Поужинать бы заботливо оставленным для него омлетом, да в горло не лезет ничего, и спать совсем не хочется. Портрет Варин на столе у окна как насмешка злобная, а убрать его не хватает сил. Серое всё какое-то, мрачное. Бессмысленное и тупое, как вчерашний обет бутылку выкинуть к чёртовой матери. Всё равно не выкинул. И не выкинет. *** — Шарапов, ты совесть имей. Пьешь, так сделай, чтобы никто этого больше не видел, — громко сетовал Глеб, раскладывая папки с делами с наигранным интересом. Однако в голосе отвращения или презрения не найти. Да и Шарапов не очень-то вслушивался. Жеглов кабинет шагами мерит, а в сторону Володи не смотрит упорно. На красные с похмелья глаза, на отёкшее лицо и трясущиеся руки смотреть без жалости не получалось. Перед глазами всё ещё так четко стоял он – тот молоденький живой лейтенант, что за работой бежал и о своей «эре милосердия» на кухне с Михаилом Михайловичем грезил. Вот сейчас того Шарапова ой как не хватало... Расследование встало. Словно нарочно не было ни дельных свидетелей, ни вразумительных показаний. А дни шли: свистел ветер за окнами, падал снег, каждый день у здания МУРа грохотал лопатой дворник. И в кабинете все так же прохладно и тихо было. Слово, в ответ другое, Ваня Пасюк с Колей о чем-то спорят, и глухая тишина под вечер. Непонятно было: горькое чувство на кончике языка появилось от сигарет или от досады? Будни... Вызов был неожиданным, как гром среди ясного неба. Как только Жеглов резко сорвался с места и прикрикнул на вялых к концу дня муровцев, отдел засуетился пчелиным роем. Фердинанд, вопреки всеобщему настрою и спешке, по забитым дорогам вечерней столицы двигался медленно. До заводских районов доехали уже к заходу солнца. Шарапов, на удивление бодрый, цепким взглядом всматривался в улицы промзоны. Сумерки сгущались. До брошенной и полуразрушенной фабрики добрались ещё до темноты. Оставленное людьми во время войны здание тоскливо глядело черными глазницами на муровцев. Хотя и видели разыскиваемого здесь сегодня, но Гриша, следуя своим привычкам, заранее поставил крест на предстоящей авантюре. И пусть найти убийцу в лабиринтах векового здания казалось утопичным, но руки опускать группа не собиралась. Обыскать здание на предмет присутствия ревнивого супруга было необходимо. Разделились на двойки, Гришу оставили с Копытиным. Глухие шаги поднимали пыль с холодного бетона. Каждый поворот Глеб осмотрительно блокировал рукой Шарапову путь, чтоб самому убедиться в чистоте коридоров. Внимательно следил за тем, что происходит впереди – спину надёжно прикрывали. — Гляди в оба, — буркнул Глеб, не оборачиваясь на Шарапова. — Знаешь, Володя, я- Оглушительный звон разбитого стекла наполнил эхом коридор. Глеб оглянулся – дикие глаза Шарапова потеряли весь блеск, потемнели. Он резво бросился вперёд за мелькнувшей тенью. — Совсем идиот? — рявкнул Жеглов, за рукав хватая лейтенанта. — Ты мне целый нужен. — Да ведь упустим, Глеб, уйдет! — а глазами все в проход стреляет, смотрит туда и рвется, как мотылёк на свет. Шарапов выглянул в дверной проем. Пуля просвистела над левым ухом. Посыпалась кирпичная крошка. И снова его оттащили в сторону. В глубине комнаты эхом разнеслись торопливые шаги. — Не суйся. Не уйдет наш клиент, некуда ему. К нашим вывести надо. Володя незамедлительно кивнул, а в груди Жеглова что-то болезненно кольнуло: чужие ясные глаза смотрели на него так же доверительно. Словно и не было этой игры в молчанку. Дальше лабиринты коридоров темными пятнами мелькали перед глазами. Шли молча, морщась каждый раз, как камни под сапогами хрустели. Лестничные пролёты обдувались холодным ветром, вдалеке гулко завывала метель. Пару раз тишину прерывали отрывистые выстрелы, которые явно выдавали панику преступника: Глеб инстинктивно пригибался и тянул за собой Шарапова. Отстреливались, если звуки раздавались неподалеку. Берегли и патроны, и силы. Пугали только большие заводские залы: тут и спрятаться и подкараулить легко. Каждый раз заходя, набирали воздуха в грудь побольше, как в ледяную воду прыгали. Очередной зал. Из мрака не слышно ни единого шороха. — Надо ребят найти, — негромко предложил Володя, вглядываясь в темноту. — Идём, — обрубил Глеб, держа наготове пистолет. Коридор кажется ловушкой, но деваться некуда. Шагают рядом, а мысль о пуле в лоб бьёт в голове колоколом. Что-то пошевелилось в пугающей близости от них, пистолеты взметнулись одновременно. — А ну выходи! Стрелять будем. — Лейтенант взглядом источник шума ищет, но находит Пасюка. Наткнулись на своих же. — Не надо. На след вышли? — Тараскин выплывает из темноты, и лицо его мертвенно бледным смотрится. Идея родилась быстро и как-то единогласно. Прикинули план здания, кто что запомнил старательно объединили, поняли, где искать и куда гнать. Перекинулись парой кивков и опять разделились. Спина преступника стала всё чаще мелькать вдалеке. Жеглов с Шараповым, устав таиться и шептаться, шли быстрее. — Медлить нельзя, — лавировал Глеб мимо дверей, залов и окон. Шарапов сосредоточенно прислушивался к посторонним звукам: безрассудные выстрелы слышались всё ближе. — Пора, Глеб, — обронил Володя, сбавляя шаг. Всё произошло слишком быстро. Жеглов, вопреки своей привычной осторожности, резво сиганул из-за угла. Незамедлительно раздался выстрел, и Жеглова будто подкосило: он резко осел, шипя под нос проклятия. Шарапов не успел опомниться, как послышались выкрики товарищей и ещё пара выстрелов. Что было дальше, Володя запомнил нечётко, как будто в голову ударил хмель. Вот он рванул к Глебу, кто-то закричал совсем рядом. Может, он сам. Красное. Перед глазами маячило что-то красное. Выстрел донёсся как из-под воды. Преступник рванул опрометью в сторону. Палец вернулся на курок, рука поднялась. Выстрел. Промазал. Но мужчина, что до этого успел приложить пистолет к подбородку, уже рухнул на землю. Как зачарованный, молодой человек смотрел за его падением. А сердце в груди колотилось со страшной силой; Жеглова там, где видел его Шарапов, не было. "Убрали" — пронеслось в голове, сердце ушло в пятки. Значит, всё. Значит, кончено. Всё неправильно. Не так оно должно быть. Володя смотрел на красные капли, что на снегу проглядывались даже в темноте. Он о стену опёрся, оружие заученным движением в кобуру убрал. Кто-то встал справа. — Чего застыл, Шарапов? — с хрипотцой раздалось рядом. Лейтенант встрепенулся, точным движением находя пистолет под пальцами, но, встретившись глазами со знакомым серьёзным взглядом, тут же выдохнул и снова привалился к стене. — Спокойно, разведка, — весело просипел Глеб, прижимая раненную руку к себе. — Свои. Всю карусель оформления и громких приказов они пропустили: обоим на сегодня хватило встряски за глаза. Сидели на ступенях. Курили. Шарапов недовольно морщился: в голубизне сигаретного дыма глаза щипало, но он молчал. Тело убитого грузили в машину уже вызванных ими служб. Говорить не хотелось. Володя оглянулся на сгорбившегося Жеглова. От усталости в том пропала вся весёлость и бодрость, на лбу залегли складки. Начинался снегопад, холодало. За заревом оранжевых фонарей не видно было звёзд, только ночное небо поглощало город своей чернотой. Жеглов вспоминал первые годы работы в МУРе, первые перестрелки. Володя вспоминал фронт. Отчего-то не хотелось вспоминать то, что было ближе, что ещё не зажило, не зарубцевалось. — Как рука? — вопрос звучит неловко. Вроде и не хочется вспоминать, что произошло вот только что, а вроде и не спросить нельзя. Неправильно это. — Рука как рука. Шевелится. Помолчали. Глеб тянется за второй сигаретой, лейтенант теребит неловко нашивки на гимнастерке. Пальто нелепо с плеч съехало, но, впрочем, всё равно. Копытин кричит им в отдалении, зовёт к машине. Люди вокруг засуетились. А они сидят. Успеют ещё, пока там все соберутся, минут пять пройдет. Снег падает на лицо и волосы, за шиворот задувает ледяной воздух. Шарапов встаёт с места, пальто поправляя, и растирает красные ладони, морозом покусанные. Взад и вперёд проходится, провожаемый тяжёлым и нечитаемым взглядом товарища. Возвращается на место, нервно оглядываясь на машину. Жеглов на него поглядывает боковым зрением и дожидается момента начать разговор, когда Шарапов наконец решительно оборачивается. Младший выдыхает неровно, а потом своей искренностью пришибает к земле: — Поехали домой, Глеб?