syml - where's my love

«Ты для меня — пока всего лишь непонятый слизеринец, совсем как сто тысяч других. И ты мне не нужен. И я тебе не нужна. Я для тебя всего лишь гриффиндорка, точно такая же, как сто тысяч других студенток с бордово-золотой нашивкой на мантии. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу…»       Ночью шаги Теодора Нотта среди коридоров школы были глухи, как Библиотека Хогвартса после отбоя. Вот кудрявый студент поворачивает за угол — и его настигает декабрьская оглушающая тишина. Никого. Только он. Закутываясь в парадную мантию поплотнее, Тео так же беззвучно проходит мимо портрета Полной дамы. Стоит ему оторвать взгляд от мысков своих начищенных ботинок, как он резко останавливается и делает пару шагов назад, с интересом всматриваясь во входную дверь факультета, к которому он не принадлежит.       — Пароль? — дремотно тянет Полная дама.       Тео прищуривается.       — «Свет в темноте».       — Подходит, — с сомнением говорит портрет и распахивается.       Заколебавшись на секунду, и не отдавая себе отчет в том, откуда он знает пароль гриффиндорцев, Нотт переступает порог, и его моментально окутывает запах ванили и как будто бы даже хлорки из ванны старост (она-то тут откуда?). Странно, однако. Ноги несут его дальше по узкому проходу — к тусклому, мерцающему вдалеке свету лампады на крохотной тумбочке.       «Вот и свет в темноте», — мелькает в голове у слизеринца не без добродушной ухмылки на лице, пока он, продвигаясь все дальше, не сталкивается с единственной живой душой у камина.       Посреди пустынной гостиной уютно сидит Гермиона Грейнджер, поджав ноги в потертом кресле, как будто оно знакомо ей с детства, будто в этих подлокотниках дремали доверие и тишина. Волосы её — влажные, небрежно завязанные в неустойчивый узел — то и дело выбиваются из заколки. Кончики прядей мерцают в свете огня, пока она сосредоточенно водит палочкой у виска, суша кудри заклинанием, которое шепчет едва слышно. Значит, ванная старост — действительно последняя локация, где староста храбрых и благородных смывала с себя мгновения сегодняшнего Святочного бала.       Над каминной полкой сиротливо покачивается хвоя — остатки торжественного убранства, приютившегося здесь после концерта Ведуний, на котором Грейнджер, кажется, танцевала одна… или нет? Тео на мгновение хмурится, будто ловя забытую мысль.       Девушка замечает ночного путника не сразу — сначала её взгляд скользит по окну, словно ищет в чернильной глади ночи остатки той музыки, что ещё пару часов назад наполняла зал и сердце. Потом её пальцы нежно погружаются в рыжую шерсть Живоглота, блаженно дремлющего рядом. Вдруг её рука замирает в воздухе. Медленно, как будто нехотя, Гермиона поворачивает голову в сторону.       Их взгляды встречаются.       Грейнджер слегка наклоняет голову.       — Заблудился, Нотт? — её голос звучит чуть хрипло.       Он улыбается краем губ — как тот, кто не признается в том, зачем пришёл.       — Не совсем. Скорее… проверяю теорию. О том, что гриффиндорская гостиная всё-таки существует.       — И как тебе доказательство? — она уже убрала палочку, волосы её почти высохли и отчетливо пахнут корицей и чем-то острым, как вечер после праздника.       — Смущает элемент волшебства, — негромко отвечает он, делая пару шагов ближе. — Особенно — сидящий у камина.       Живоглот шевелится, издаёт недовольное «мрррр», и устраивается удобнее — с таким видом, будто речь о нем, и сейчас он разрешает им разговаривать.       Теодор останавливается в полуметре, взгляд у него внимательный, как у человека, впервые стоящего перед огнём — не чужим, но и не своим.       Гермиона щурится, всматриваясь в его силуэт, и склоняет голову набок, словно что-то ловит в пространстве между ними.       — Нотт… а это что у тебя на голове? — голос её мягкий, но в нём проскальзывает насмешка. — Ты теперь... монарх Слизерина?       Тот машинально тянется рукой вверх — и с деланной невозмутимостью снимает тонкую, но тяжёлую корону, сбившуюся чуть набок. Серебристый обод искрит в тусклом свете лампады, отражая пламя камина.       — Наследие дипломатического провала, —отшучивается юноша, цитируя Дафну Гринграсс.       — То есть, кто-то решил тебя короновать? Добровольно?       — У нас была неформальная церемония в западной нише Подземелий. Кандидатуры выдвигались… активно.       Он задумчиво улыбается, перекатывая ободок между пальцами.       — Подозреваю, что без твоего ведома.       — Без моего участия. Но, как видишь, я оказался самым доступным коронопригодным слизеринцем.       Уголки губ Гермионы устремляются вверх.       — Неожиданно скромно для того, кто вторгается в гриффиндорскую гостиную посреди ночи при полном параде.       — Я просто проверял гипотезу. Вроде той, где короли могут ночевать в замках врагов.       — Короли, может, и могут, — тихо вторит она, — а вот самозванцам обычно приносят чай… с ядом.       Тео вглядывается в неё — внимательно и едва насмешливо.       — Тогда я надеюсь на твоё чувство сострадания, Грейнджер.       — Напрасно, — отзывается она так же тихо. — Гриффиндорки бывают безжалостны. Особенно к тем, кто носит чужие короны.       Она кажется ему дерзкой и забавной. Тёмно-красный свитер оттеняет веснушки на носу и румяных щеках, а ее спокойное парирование в озорном поединке колкостей подзуживает выстрелить в ответ очередь из вопросов. Или провернуть щепотку манипуляций смеха ради.       Взгляд девушки отвлекает не на шутку разыгравшийся кот, покусившийся на и без того сомнительную нетронутость кресла, но ее пальцы на колене чуть сжались — почти незаметно, если не знать, куда смотреть.       — Грейнджер, — тихо, немного задумчиво произносит Теодор и садится на подлокотник противоположного кресла. — Прежде чем упрекать кого-то в присвоении чужого… стоит убедиться, что на тебе нет ничего компрометирующего.       Она медленно оборачивается. Её бровь чуть поднимается, губы сжаты в полуулыбке.       — Это угроза?       — Констатация.       Он чуть наклоняет голову.       — Хотя... — Тео вытягивает палочку, будто играет в ленивую игру на грани дозволенного, — ты ведь в курсе, что свитер, в котором ты сейчас сидишь, принадлежит вовсе не тебе?       — Нашла в пустой аудитории. Он не именной. — Она пожимает плечами. — Никто ведь не подписывал его.       — Это и правда упущение, — соглашается он с невинным видом. — Но оно легко исправляется.       Едва заметное движение — ленивый жест изящным запястьем. И на спине свитера, почти у самой лопатки, как бы случайно проступают незамысловатые нити, собранные во вполне конкретную надпись:       «T. Nott»       Не громко. Не нарочито. Словно вещь просто вспомнила, кому принадлежала.       Гермиона замирает. Рука по инерции тянется за плечо, нащупывая на мягкой шерсти узор из букв — и тут же останавливается. Она поворачивает голову и смотрит на него через плечо.       — Это уже мелкое хулиганство, — произносит девушка негромко.       — Или же попытка восстановить справедливость, — отвечает Нотт, глядя ей прямо в глаза.       Ни улыбки. Ни шутки. Только тишина, где каждый сам решает, сколько в этом было всерьёз.       Она медленно отворачивается обратно. Тонкая тень улыбки всё же появляется, но её парень в парадной мантии уже не видит.       — Знаешь, Нотт, у тебя талант к иронии.       — К самообороне, Грейнджер. В моих вещах лучше не засиживаться.       — А если удобно? — тихо.       Тео не отвечает сразу. Только бросает взгляд на её профиль, чуть смягчённый светом камина.       — Тогда, наверное, можно. До утра.       — До утра, говоришь… — в голосе у гриффиндорки задумчивость, будто она проверяет, на что именно он намекал. — Ты часто где-то остаёшься до утра? В своей короне.       Он пристально вглядывается в свою полуночную собеседницу, сцепляет руки в замок, опираясь на свои же колени.       — Иногда. В тех местах, где тише, чем внутри головы.       Она качает шевелюрой, снова чуть усмехаясь.       — Обычно люди прячутся в тишине от других. Ты — от себя?       Он продолжает смотреть на неё спокойно. Глаза у него не стеклянные и не холодные — просто уставшие, как у того, кто давно привык не рассчитывать на подобные вопросы.       — Когда другие становятся шумнее, чем одиночество, — мягко говорит он, — приходится делать выбор.       Пауза.       — Иногда — в пользу каминов и ворчливых котов.       Живоглот издаёт обиженное «фрррр», не поворачиваясь.       — Пожалуй, это делает тебе честь, — тихо отзывается Гермиона, — если, конечно, ты не планируешь захватить гостиную во имя Слизерина.       — Можешь быть спокойна. Моя армия ещё не готова к марш-броску.       Гермиона смеётся — коротко, как бы беззвучно. Потом еле обнимает себя за плечи.       — Я думала, что привычка сидеть в одиночестве у камина — это моя странность. Ещё со второго курса. Когда все расходятся, а ты остаёшься. Просто потому что…       — Потому что никто не зовёт, но и не выгоняет, — заканчивает он.       Тишина повисает между ними. Не тяжёлая, но осязаемая. Камин потрескивает.       — Гермиона, — говорит он уже тише, как будто примеряется к её имени, — у тебя на спине моё имя. У меня на голове — чужая корона. Может, мы оба немного… не на своих местах?       Она чуть наклоняет голову и наконец смотрит на него по-настоящему — без игры и без защиты.       — Может быть. Но иногда чужие вещи подходят лучше, чем свои.       — Или просто те, которые кто-то оставил рядом, когда было особенно темно, — добавляет он, едва слышным шёпотом в тон ей.       Живоглот снова шевелится, перекатывается ближе к Гермионе и клацает зубами — будто уверенно выражает свое согласие.       Она улыбается.       — Ты ему нравишься, — бесхитростно вырывается из уст девушки, и она со стороны наблюдает, как Теодор, не медля, протягивает ладонь к насупленному рыжему комку, одновременно с любопытством и недоверием тянущемуся навстречу смелому жесту сокурсника своей хозяйки.       Мягкое кошачье пузико захвачено в комфортный плен тонких пальцев аристократичного парнишки в короне. На какое-то мгновение Теодор ощущает, что помимо рыжей теплой шерсти его ладони касаются... холодные подушечки пальцев самой Гермионы.       — А мне нравишься ты, — молниеносно, быстрее, чем он сам способен обдумать то, что сказал это вслух, выпаливает Теодор Нотт, не отдергивая своей подрагивающей руки: она несмело накрывает сверху ладонь Гермионы в робкой попытке... согреть? Даровать ей чувство понимания? Принятия?       Нотт уже и сам не замечает, как все это время сидит подле кресла Гермионы, иронично упираясь коленями в мягкий гриффиндорский ковер, боясь поднять свой взгляд от довольно мурчащего питомца — ведь тогда непременно придется столкнуться с двумя бездонными карими омутами осуждения? Доверия? Страха? Как волнующе и как часто колотится сердце за ребрами юного слизеринца...       Но взгляд его всё же поднимается. Сам. Медленно. Неумолимо. Наталкивается на её.       Гермиона не смеётся. Не отстраняется. В её лице — тревожная, почти болезненная мягкость. Та самая, от которой хочется спрятаться, и к которой одновременно — безумно тянет. Она смотрит на него, будто впервые, и в этой тишине есть нечто большее, чем любое признание.       Он выдыхает — коротко, как будто поднимает с груди тяжесть, что жила там много лет. И всё же тянется. Медленно, будто через вязкий воздух между ними. Касается её щеки — тыльной стороной пальцев, осторожно, как если бы прикасался к первому снегу. Или к порванной старой ране, что вдруг снова болит.       Она не отводит взгляда. Только наклоняет голову чуть ближе, как будто делает шаг навстречу, но внутри себя.       И тогда — без слов — их губы встречаются.       Нежно. Катастрофически неловко. Слишком медленно, чтобы это было импульсом, но слишком хрупко, чтобы быть запланированным. Поцелуй тёплый, осторожный, наполненный затаённой дрожью и той самой тоской, которую носят в себе те, кто слишком долго был один. Пальцы Тео слегка дрожат у её шеи, будто он боится разрушить момент одним лишним движением. А Гермиона, не думая, елозит пальцами вверх по его запястью, словно удерживая его и боясь отпустить— здесь, сейчас.       Поцелуй длится всего мгновение. Или вечность. Никто из них не решает наверняка. А потом их лбы почти соприкасаются, дыхание перемешивается, и он шепчет — уже неуверенно, уже не про короны:       — У меня никогда не было ничего... своего.       Она закрывает глаза, едва кивнув.       — Может, пора начать.       И впервые за долгое время в комнате становится действительно тепло. Не от камина — от того, что между ними. От прикосновения, что не требует слов. И от молчаливого обещания: сегодня — они оба не одиноки.       Он не чувствует ног, как будто массивные ступени гриффиндорской лестницы поднимают его сами, бесшумно, будто во сне. Самая высокая башня дышит теплым полумраком, тусклые огоньки светильников цепляются за стены, но не освещают его мыслей — только шелест её дыхания впереди. Неужто вся оставшаяся прекрасная половина львиного факультета испарилась за стены Хогвартса на зимние каникулы?       Гермиона не оборачивается. Просто поднимается выше, будто знает — он за ней, и этого достаточно.       Он идёт следом, в каком-то зыбком, тонком состоянии: будто мир, который всегда казался слишком резким, слишком твёрдым, вдруг стал податливым, как воск под тёплыми пальцами. Под их пальцами.       Когда они оказываются в общей спальне девочек, дверь за студентами закрывается беззвучно. Комната пахнет сушёной лавандой, пергаментом и чем-то тёплым, живым — как будто здесь кто-то давно ждал именно их вдвоем. Внутренности Тео скручивает железным жгутом: и разве не будет звенящего воя сирены, оповещающей о вопиющем нарушении правил школьной дисциплины? Но у Рождества в стенах Школы Чародейства и Волшебства свои правила.       Он оглядывается— быстро, смущённо, словно вторгается в пространство, куда не был приглашён словами, но оказался впущен кем-то более честным. Её взглядом и её прикосновением.       Она подходит к кровати первой и, не говоря ни слова, отдергивает в сторону балдахин, садясь на край. Пальцы чуть дрожат, когда касаются пуговиц на свитере, — и тогда он тихо подходит, опускаясь на колени перед ней, как несколько минут назад у камина.       Медленно проводит рукой по её запястью, останавливая её движение.       — Можно? — шепчет Теодор, и она не отвечает, только уверенно кивает. С полуулыбкой на подрагивающих губах, Гермиона трепетно снимает его корону с каштановых вьющихся локонов, так просто обезоруживая Теодора и так бесхитростно устраивая тяжелый предмет на прикроватной тумбочке.       Он расстегивает её свитер так бережно, как если бы разворачивал что-то святое. И видит под ним не что-то запретное, а что-то бесконечно уязвимое — живую, настоящую её, без книжных доспехов и трехэтажных заумных заклинаний.       Когда они ложатся на кровать, холод простыней вздрагивает под их телами, будто бы комната тоже затаила дыхание. Нет никакой торопливости. Нет намерения. Только её ладонь на его груди. И его пальцы, едва касающиеся её ключицы.       Он всем нутром чувствует, как кожа девушки греет ткани между ними — и как медленно его собственная настороженность сдаётся вслед за снятой короной. Как будто впервые в жизни он оказался там, где не нужно быть кем-то другим. Только собой. И только с ней. Тео зажмурился.       — А теперь ты готов сделать марш-бросок? — провокационный вопрос заставляет его зажмурившись самозабвенно целовать её счастливую улыбку.       Когда Нотт открывает глаза, его слепит слишком резкий, бездушный, стерильный белый свод больничного крыла. Он вздрагивает, но не находит в себе сил подняться на локтях, чтобы удостовериться, где он. Тонкая нить из лепестков кроваво-алых роз тянется от его левого виска к какому-то огромному сосуду посреди палаты. Какого фестрала тут творится?!       Издалека, словно из глубины памяти, сквозь приглушённый гул слышится голос профессора Дамблдора — старческий, ровный, наполненный долгими годами мудрости и тихой печали:       — «Настоящая сила не в короне, что на голове, и не в титуле, который носишь, Теодор. Она в умении оставаться собой — даже когда весь мир требует быть кем-то другим. В одиночестве, где никто не смотрит и не ждёт ответов, мы по-настоящему встречаем себя. Не бойся этого. Бояться — значит уже потерять часть себя».       — Где я?! Почему Вы здесь? — требовательность тона слизеринца не уступает нескрываемой нотке паники. У него все же получается огромным усилием приподнять себя на больничной койке с холодными простынями, столкнувшись с расплывчатыми очертаниями помещения.       — Что… это было?       — Визуализация. Ваших глубинных ожиданий. Вашего понимания привязанности.       — Это... не было реальным? — парень сильно сжимает простынь озябшими пальцами, борясь с навязчивым желанием пустить смертельное заклятие себе в висок. Или в висок Директора.       — Нет. Но вы почувствовали, каково это — быть приручённым. И приручить.       Тео отводит взгляд. На его ладони — мягкая тень. Он уверен, что чувствует шерсть Живоглота.       — Она… она существует?       — Конечно. Мисс Грейнджер. Превосходная ученица. Но вы никогда с ней не пересекались. Не в реальности.       Тео прилагает максимум из оставшихся усилий, чтобы не заорать.       — Зорко одно лишь сердце, мальчик. Самого главного глазами не увидишь.       Директор школы все же появляется в поле зрения подопытного. Сколько было на его веку потерянных, сбившихся с верного курса талантливых студентов: Том Риддл, Регулус Блэк, Драко Малфой... Этот список мог вскоре пополнить и молчаливый слизеринец Теодор Нотт. Но мудрость на то и дана, чтобы не позволять ошибкам повторяться, даже если для этого потребуется принести что-либо в жертву. Тяжелый вздох Дамблдора разрывает лепестковый поток, соединяющий проекции мыслей Нотта младшего и непонятный наполненный доверху сосуд.       — Не забудьте, — старик не без усмешки (которую Нотт все равно не увидит под густой бородой) указывает студенту на покоящуюся корону на прикроватной тумбочке, — её. И себя настоящего, — чуть тише добавляет он себе под нос, когда юноша стремглав вылетает из дверей Лазарета, зажав подмышкой острую корону, в широкий коридор, ведущий в Подземелья.       Белоснежная больничная сорочка, как издевательство, нарочито хлещет студента Слизерина по щиколоткам. Теодор вбегает в опустевшую Слизеринскую гостиную, тихую, с приглушенным светом. Бесчеловечно! Сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки. Это не могло быть сном. Просто не имело права им быть. Он её видел.       Он чувствовал её.       Нотт впервые позволяет себе проявить слабость, швыряя изящную корону о каменную стену Подземелий. Хрупкая красота превращается в крошево мелких осколков без всякой магии.       На крошечном столике у входа в покои лежит взявшийся из ниоткуда рыжий кошачий волос. Ooh, does she know that we bleed the same? ©