***

      Посреди белоснежного Ничего стеклянные двери захлопнулись перед моим носом, и сквозь это прозрачное силовое поле мне печально улыбнулась она. Пожала хрупкими плечами, мол, что поделаешь, жизнь…       — Нет… Нет!.. — Не жалея ногти, я попытался просунуть пальцы в тонкий зазор меж дверных створок. Боль проснулась под ногтями, в мясе запульсировав, но лифт не поддался.       — Перестань, милый, — со все той же — разбирающей мне сердце окончательно — туманной полуулыбкой попросила она. — Все уже кончено…       — Все закончится тогда, когда я так скажу! Если Я сдамся!.. — Кулак врезáлся в стекло снова и снова. Моя любовь не боялась, не вздрагивала от глухого звука ударов, ведь знала, что я злюсь на проклятый лифт, а не на нее. Если б она моргнула от страха всего раз, я тотчас бы остановился, неизменно ее охраняющий.       …и все же сберечь не сумел…       Я вцепился в лифт обеими руками, обхватил как цирковой силач, поднимающий на радость толпе чудовищный валун. Стеклянная коробка не уезжала из ехидства, а не от моих тщедушных стараний.       — Милый…       — Я смогу, подожди, я вытащу тебя оттуда!..       — Милый, — уже строже повторила она. — Отпусти.       — Как ты можешь быть такой спокойной?!.. — Слезы брызнули у меня из глаз, я держался слишком долго — все последние месяцы ее болезни. — Это же будет конец… Надо бороться! Надо что-то сделать!..       — Иногда все, что мы можем сделать, это принять неизбежное. Или ты хочешь, чтобы я разбивала в кровь руки и голову внутри этой стеклянной коробки?       — Конечно, нет… — припал я раскаленным, раскалывающимся от давления и боли лбом к нерушимому искусственному льду. — Поэтому я должен что-то сделать…       — Ты уже, — приложила она ладонь, такую теплую и нежную, я помню, к стеклу с другой стороны. — Ты поддерживал меня, ты боролся за меня и со мной рядом. Но время вышло. Мне тоже очень жаль, — всхлипнула она, утешая меня призраком улыбки. — Я верила, что смогу с тобой состариться… что будем отвратительно морщинисты и омерзительно счастливы в обескураживающе технологичном будущем…       Мы плакали вместе — делали в паре последнее, что было нам доступно. Или же… Я оторвал от стекла озаренное «хорошей» идеей лицо и взглянул ей в глаза.       — Тогда — открой двери. Нажми кнопку, — указал я взором на матовую полупрозрачную панель. — Не чтобы выйти, но чтобы я смог зайти.       Впервые за сегодня она испугалась. К собственной поездке наверх она морально готовилась неделями, умалчивая о том, поддерживая меня, дурака, театральным оптимизмом. Однако же это…       — Не смей, — пасмурнела она, и белизна вокруг нас пропиталась пылью иль смогом. — Даже не думай об этом.       — Почему? В чем разница? Ты же согласна была в этот чертов лифт зайти!..       — Я не зашла в него, родной. Меня сюда ЗАТАЩИЛИ. Но ты можешь — должен — остаться. Пока лифт не придет для тебя.       — Я не хочу… — словно ребенок, сдавался я слезам, ужасу, панике. — Не хочу терять тебя! Не хочу жить без тебя, каждое утро начинать с пустоты!..       — Это тяжело, — плача, кивнула она.       — Так не обрекай меня на это, не требуй мучений…       — Любовь — не в том, что защищать дорого человека любыми правдами и неправдами. А в том, чтобы уметь быть жестоким, отвратительно честным ради его блага. Ты будешь жить без меня. Со временем ты найдешь кого-то восхитительного, кто спасет тебя от чувства утраты. И либо это будет другой человек, либо это будешь ты сам. Я верю в тебя. И люблю.       Под мои слезные протесты она нажала круглую кнопку, и бесшумно ненавидимая мной стекляшка поползла вверх, без канатов, механизмов. Она взмывала чудовищно медленно, а я не мог поделать ничего… Кроме как — принять неизбежное. Цепляться за убывающее сокровище одним только взглядом. Роняя слезы с подбородков, мы смотрели друг другу в глаза, покуда могли. А после… в белизне, неопределенной, непроглядной, остался только я…       Обязанный попробовать жить дальше.