Тайна дома Малфой.

      Минул год после позорного поражения Тёмного Лорда и ровно год с момента вынужденного смирения с установившимся режимом.       Триста шестьдесят пять дней бесконечного терпения и преодоления.       Люциус тяжело выдохнул, дернув пальцам шейный платок, ослабляя сложный узел — воздух в Малфой-мэноре был густым, как забальзамированная печаль.       Лорд Малфой стоял у высокого окна библиотеки, судорожно сжимая в ладони змеиную головку трости — дорогой костыль для сломанной гордыни.       За стеклом чахли некогда прекрасные в своём буйном изобилии, розовые кусты.       Не было больше заботливых рук хозяйки, её мягких чар, поддерживающих красоту розариев в их первозданном лоске.       Леди Малфой погибла, так и не пережив последствий проклятия, наложенного на неё Волдемортом.       Её жизнь угасла в течении нескольких месяцев. Колдомедики были бессильны.       Что ж. Стоит признать, что розы переживали утрату своей хозяйки намного тяжелее её супруга.       К своему стыду, Люциус быстро оправился после утраты Нарциссы. Откровенно говоря, у лорда Малфоя не было времени и моральных сил предаваться скорби и жалости к самому себе.       Победа Ордена Феникса в войне далась всем сочувствующим режиму Волдеморта крайне тяжело — утвержденный приговор Визенгамота отравлял каждую минуту существования.       Не каменный стакан камеры Азкабана, но вечное, унизительное «искупление вины перед новым магическим миром».       Конфискации «во имя мира во всем мире», штрафы, но, главным образом, законодательные инициативы нового правительства, выворачивающие душу наизнанку… и самый главный удар под дых — Закон «О Чистоте Сердец».       Какое поэтичное название, право слово! В соответствии со вновь принятым законом, молодые аристократы, запятнавшие себя служением Волдеморту, должны были засвидетельствовать свою лояльность новому порядку браком с маглорожденными.       Пощечина вековым традициям, извращенная кара, попрание всех тех идеалов, которые, впитавшись в кости, стали частью существования.       Гермиона Грейнджер       Имя обожгло его изнутри, как Адское пламя, причиняя почти физическую боль.       Умная до безумия. Красивая с вызывающей дерзостью. Восхитительная. Магглорождённая. Гриффиндорка.       Абсолютная антитеза всему, что он должен был чтить. И все, что он тайно боготворил с того самого мгновения, когда ее взгляд, полный яростного презрения, скользнул по нему в магазине «Флориш и Блоттс».       Совсем ещё девчонка позволила себе то, чего не позволял себе никто до неё.       Посмотрела на лорда Малфоя свысока, будто выжигая клеймо на коже взглядом темно-карих глаз.       И Люциус не забыл, мысленно возвращаясь к мгновению их первой встречи вновь и вновь, с ужасом понимая, что не может ненавидеть её, как бы ни старался.       Он наблюдал за ней годами — сквозь щели показного презрения и ненависти он видел, как она хорошеет день ото дня и превращается из угловатого подростка в прекрасную девушку.       С затаенным ужасом Люциус осознавал, что боготворит ее острый ум, при помощи которого ей удавалось разгадывать даже самые сложные и опасные загадки в Хогвартсе, а в последующем разрабатывает хитроумные планы спецопераций, которые приносили Ордену победу за победой.       Он видел, как она сражается на поле боя, без сожаления и промаха посылая один луч заклинаний за другим.        Его враг, его серьёзная проблема, его запретное искушение.       Его «ненависть» была изысканным футляром для навязчивого желания, тянущей тоски по ее огню, ее жажде жизни, которая била ключом сквозь прах сгоревшего мира.       Война развела их по разные стороны бездны. И он вынужден был это выносить. Терпеть, проклиная себя за трусость и малодушие.       Каждая её рана, каждая пытка, которую ей довелось переживать в стенах мэнора ранили его сердце и эту боль он тут же топил в ярости — против нее, против её глупой самоотверженной храбрости, против мира, в котором ей никогда не будет безопасно, против самого себя.       Его чувства оказались тюрьмой строже Азкабана, и он был ее единственным, добровольным узником.       И вот… судьба сыграла с ним самую циничную, мерзкую шутку. ***       В один из дней, Драко вошел в его кабинет с привычной, чуть утомленной небрежностью человека, пережившего слишком много и слишком рано.       Породистое лицо — маска холодной учтивости, лишь в уголках губ — тень вечного сарказма:       — Отец, решение принято, — голос сына был ровным и ничего не выражающим, — брак с Грейнджер. Фиктивный, разумеется. Наиболее логичный ход в сложившейся ситуации.       Он сделал паузу, нервно поправляя идеально отутюженный манжет:       — Она гарантирует нам лояльность в глазах Министерства. Мы — гарантируем защиту от «женихов» понастойчивее, которых с каждым днём всё больше, с момента обнародования указа. Она умная ведьма и понимает, что уж лучше я, чем какой-то вонючий Флинт. Взаимовыгодное партнерство. Ни больше, ни меньше.       Люциус почувствовал, как хрустальный бокал в его руке готов был вот-вот треснуть.       Гнев? Отчаяние? Нет. Это был безумный, ослепительный, запретный восторг, смешанный со жгучей горечью.       Его сын… женится на ней. Она войдет в эти стены. Станет… Малфой. Никогда его. Но рядом.       Принадлежащая его фамилии, в последующем, наверняка станет матерью его внуков. Пытка и награда, выкованные в одном мгновении.       — Разумно, — неестественно глухо выдавил Люциус, — позволь мне взять организацию помолвки на себя. Это… будет вполне уместно для поддержания видимости.       Драко кивнул с легким, снисходительным одобрением, будто отец предложил выбрать более подходящие обои для гостиной.       — Конечно. Делай, как считаешь нужным. Главное — чтобы все выглядело…респектабельно.       В глазах сына мелькнуло что-то похожее на усталость от всего этого фарса и Драко хмыкнул, потерев переносицу изящными пальцами:       — Я не был удивлён, когда Грейнджер предложила это мероприятие сама. Ожидаемо, в общем-то. Прагматизм — наша общая черта.       — Да…- отозвался Люциус, изо всех сил постаравшись, чтобы голос звучал холодно и отстранённо, — надеюсь, мисс Грейнджер не будет разочарована нашим обществом…       — Главное, чтобы от нас отстали…ради спокойной жизни я готов предложить руку даже мантикоре…- глухо перебил Драко, скрываясь в дверях кабинета. ***       Воодушевленный и окрыленный последними новостями Люциус приступил к подготовке предстоящей свадьбы, не жалея галеонов, будто стремясь зарыть в них свою безумную страсть. Старался так, будто готовил свою собственную помолвку.       Он создавал достойную оправу для своего самого дорогого сокровища, которое вот-вот станет частью его каждодневной реальности.       Убивая и вновь возрождая его к жизни…       И старания лорда Малфоя не пропали даром.       Большой бальный зал Малфой-мэнора, так долго хранивший в себе мрачную тишину и величие, будто ожил, сверкая и переливаясь в ярком свете хрустальных люстр, начищенных домовиками до кристальной чистоты, так, что изумрудные и серебряные драпировки (золото Гриффиндора было бы слишком явным вызовом) ловили на своей поверхности сотни шаловливых солнечных зайчиков.       Воздух густел от аромата белых лилий и камелий.       Музыка, подобранная с отдельным вниманием стала идеальным дополнением. Томные, старинные вальсы будут литься невидимыми потоками, купая немногочисленных гостей в дивных мелодиях.       Люциус контролировал каждую деталь, как генерал перед решающей битвой.       Все ради одного.       Её платья.       Он сам выбрал тяжелый, мерцающий шелк цвета слоновой кости, оттеняющий теплоту ее кожи.       Он лично утверждал крой, особо подчеркнув сдержанную элегантность платья атласным лифом, открывающим изящные плечи и ключицы.       Невесомым шлейфом, который расшивали вручную серебряными нитями, переплетая на полупрозрачной ткани львов и змей так, чтобы рассмотреть их в сложном узоре смог только чрезвычайно внимательный глаз.       Цена этого великолепия была эквивалентна стоимости небольшого поместья.       Но Малфою было всё равно, ведь он знал за что именно платил. Это была цена за право коснуться ее руки на законных основаниях.       После долгой подготовки, волнений и бессонных ночей долгожданный вечер, ради которого всё это затевалось, наступил.       Гермиона вошла в бальный зал, ошеломив своей красотой.       Горечь в глазах, напряжение в каждом движении — лишь подчеркивали ее царственную красоту.       Она шла по замершему залу, как на казнь, с достоинством обреченной королевы.       Лорд Малфой, застывший в тени колонны, почувствовал, как земля уходила у него из-под ног.       Весь окружающий мир сузился до маленькой фигурки. Дыхание перехватило.       Каждая клетка тела рвалась к ней навстречу.       Но нельзя было рвануться вперёд. Нельзя было обхватить упрямо расправленные острые плечи ладонями и спрятать в объятиях. Он был вынужден смотреть. Разрывать остатки души созерцанием ледяной формальности церемонии.       Не отвести было глаз, когда его сын быстро и слегка грубовато втолкнул на тонкий дрожащий палец Гермионы фамильный перстень Малфоев.       И лишь поджал губы, когда Драко склонился к ней, чтобы быстро и сухо поцеловать побледневшую от волнения атласную кожу девичьей щеки.       Стоило отдать должное Малфою-младшему. Его лицо сохраняло безупречную маску учтивого безразличия, лишь легкое напряжение в челюсти выдавало дискомфорт.       Наконец-то раздались аплодисменты — какофония любопытства, лицемерия и неприязни.       После — бал. Сердце Люциуса колотилось в ставшей внезапно тесной для него клетке рёбер, когда он шел к ней, натянув на лицо, ставшую привычной, маску холодного безразличия.       Поклон был безупречен, как у придворного перед королевой.       — Мисс Грейнджер, — голос лорда Малфоя звучал низко, чуть хрипло от сдерживаемой внутри бури: — Позвольте пригласить вас на первый танец. Как будущая хозяйка этого дома… Вы в праве и обязаны.       Гермиона взглянула на него.       В ее карих глазах замерла усталая настороженность, тень не озвученного вопроса, но все же застывшего:       А действительно-ли я должна хоть кому-то здесь хоть что-то?       Помедлив, она молча кивнула, положив свои пальчики в его протянутую ладонь.       Прикосновение…       Электрический разряд пронзил его до костей.       Ее кожа — теплая, живая под тонкой шелковистой перчаткой.       Люциус ощутил под тонким атласом выпуклости шрамов на тыльной стороне ее ладони — немые свидетели войны, где он был среди ее мучителей.       Стыд и обжигающее желание слились в сводящий с ума эликсир.       Лорд Малфой повел юную леди Малфой в центр зала.       Ладонь легла на тонкую талию — легкий, но неоспоримо властный жест.       Ее пальцы коснулись его плеча. Они начали кружиться.       Мир рухнул. Остался только ритм вальса, ее дыхание, едва слышное рядом, дурманящий запах — вербена, смешанная с чем-то сладковато-женственным, присущим только ей.       Люциус вел ее в танце уверенно, с неторопливой аристократичной грацией.       Каждое движение было рассчитано, чтобы продлить эту сладкую муку близости.       Его пальцы слегка сжали ее талию, притягивая на долю секунды ближе, чем дозволяли приличия. Лорд Малфой чувствовал тепло ее тела сквозь шелк, линию ее бедра под струящейся тканью.       — Вы… ослепительны, мисс Грейнджер, — прошептал он, наклоняясь так, что его губы почти коснулись ее виска. Его шёпот был предназначен только ей. — Это платье… оно лишь скромная декорация для вашей красоты.       Теперь в голосе не было ни тени привычной насмешки. Только голая, опасная искренность, вырвавшаяся из глубин.       Гермиона вздрогнула, встретив его взгляд. В серых, всегда ледяных глазах Люциуса Малфоя она увидела нечто незнакомое — бурю, боль, глубину, лишенную злобы.       Не ненависть. Не презрение. Нечто… пугающе сложное и почти не поддающееся контролю.       Губы девушки чуть дрогнули.       — Мистер Малфой… — начала она, будто немного сбитая с толку, — Люциус, — поправил он тихо, и его рука на ее талии непроизвольно сжалась сильнее, будто хотела удержать:       — Сегодня вечером… позвольте мне быть просто Люциусом. Всего на один танец.       Они продолжали кружиться и взгляд Малфоя упал на изящную руку, лежащую на его плече.       Бриллиант кольца холодно сверкал в свете люстр.       Она не моя. И никогда не станет моей…       Острое, ревнивое бешенство кольнуло его в сердце. Он хотел сорвать эту холодную фамильную безделушку, швырнуть ее в лицо сыну.       Хотел прижать Гермиону к себе так, чтобы стереть все границы — прошлое, войну, закон, даже Драко. Хотел закричать о своей любви, этой безумной, запретной, пожирающей его изнутри годами.       Но Люциус лишь провел ее через сложный поворот, безупречный и плавный.       Его лицо оставалось маской невозмутимости, лишь легкая влага на висках и глубина взгляда выдавали внутренний ад.       — Этот союз…- начал лорд Малфой и его голос был едва различим в звучащей музыке:       — Он принесет вам немало… сложностей. Я это осознаю.       Просто не посмел сказать больше. Не смел признаться, что для него он — и каторга, и единственный глоток воздуха.       Гермиона замерла в его руках на мгновение, ее глаза впились в его, будто пытаясь разгадать шифр.       Уязвимость? В Люциусе Малфое? Невозможно. И все же…       — Осознаете? — ее голос был тихим, но колючим, — и что же меняет ваше осознание, мистер Мал… Люциус? Это цена мира. Цена нашего… выживания. — В ее словах звучала горечь принятия.       Музыка затихала. Люциус почувствовал, как последние песчинки его счастья утекают сквозь пальцы.       Он замедлил шаг, задерживаясь на финальных аккордах. Рука на ее талии замерла, лорд Малфой посмотрел на нее долгим, пронизывающим взглядом, вложив в него всю свою немую тоску, все сдерживаемое годами отчаяние и желание, всю безысходность их положения.       В этом взгляде была его исповедь и приговор.       — Спасибо вам… Гермиона, — прошептал Люциус так тихо, что слова растворились в последних нотах. Он произнес ее имя впервые. Нежно. Как молитву. Как последний вздох.       Лорд Малфой отступил на шаг, выполняя безупречный, глубокий поклон. Маска аристократа, холодного и отстраненного, мгновенно вернулась на место. Лишь мертвенная бледность и легкая дрожь в руке выдавали его истинное состояние.       — Мой сын, — произнес Люциус громко, ледяным, отстраненно вежливым тоном, обращаясь к подошедшему Драко, который наблюдал за их танцем с отстраненным, с лёгким любопытством.       — Кажется, невеста нуждается в твоем обществе. Примите мои самые искренние поздравления. Вы выглядите… достойной парой. — Последние слова прозвучали как тончайшая ядовитая игла, понятная лишь ему самому и, возможно, на миг, Гермионе.       Драко подхватил свою новоиспеченную супругу под руку с безразличной учтивостью. Его прикосновение было формальным, лишенным тепла:       — Надеюсь, отец не утомил тебя, дорогая? — его голос звучал сладко-ядовито, взгляд скользнул по Люциусу с едва уловимым вызовом. — Старомодные манеры, ничего не поделаешь. Пойдем, тебя уже ждёт Пенси. Она сгорает от желания поздравить тебя лично.       Драко повел Гермиону прочь и его осанка была безупречна, но в каждом движении читалось желание скорее покончить со всем этим фарсом.       Люциус не смотрел вслед молодожёнам. Он подошел к бару, где эльфы в новых, скромных ливреях разливали алкоголь. Его рука, берущая бокал самого крепкого огневиски, дрожала так, что жидкость выплеснулась на безупречный манжет.       Лорд Малфой не обратил на это внимания, поднимая бокал в немом тосте, который видели только тени.       За ее боль, ставшую его мукой.       За его безумие, ставшее его единственной правдой.       За эту пытку близости, слаще любой награды.       За эту невозможную, вечную любовь, которая теперь будет жить под его кровом, дышать его воздухом, носить его фамилию — и быть дальше, чем звезды.       Люциус осушил бокал до дна. Огонь виски обжег горло, но не смог сжечь образ ее в платье цвета слоновой кости, не смог смыть вкус ее имени с губ, тепло ее руки с ладони.       Она была здесь. Она была Малфой. Она была его невесткой. Его запретной мечтой. Его вечным наказанием и единственной, самой сладкой, самой мучительной надеждой.       Люциус Малфой повернулся и медленно пошел в тень за колонну, к окну, где чахли эти проклятые, удушающе благоухающие розы. Ад только начинался. И теперь ему предстояло в нем жить. Рядом с ней. ***       Лето в поместье Малфоев выдалось необыкновенно удушливым.       Воздух застыл, пропитанный запахом увядающего великолепия садов, розами, до которых теперь никому не было дела и практически осязаемой агонией.       Для Люциуса Малфоя ночи превратились в нескончаемую пытку.       Каменные стены древнего особняка, столь надежные для защиты от внешнего мира, теперь стали проводниками его личного кошмара, ведь они не могли сдержать доносящиеся до него звуки из покоев сына.       Сначала — приглушенные голоса.       Резкие, холодные смешки Драко. Короткие, отрывистые реплики Гермионы, в которых слышалось напряжение, почти испуг.       Потом — тишина, звенящая и тяжелая. И наконец… стоны. Не крики страсти, а сдавленные, глубокие, почти болезненные звуки, которые Гермиона, казалось, вырывала из себя силой.       Иногда — прерывистое дыхание, рывками. Иногда — тихий, отчаянный стон, который впивался в мозг Люциуса как раскаленная игла.       Он понимал. Разумом — понимал прекрасно. Магический брак требовал консумации. Вещественных, если можно так выразиться, доказательств.       Фиктивность была лежащей на поверхности тайной, однако мир должен был видеть семью.       Это был акт политический, акт выживания. Но разве это знание могло усмирить бурю в душе?       Как такое возможно было принять?       Этот вопрос бился в его висках каждую ночь, заглушая даже собственное дыхание. Его сын. Его плоть и кровь.       Владел тем, кого Люциус боготворил с такой запретной, безумной силой, что она грозила сжечь его изнутри.       Владел не с любовью и нежностью, которую он сам так отчаянно хотел дать, а с холодной, расчетливой необходимостью, а порой, он подозревал, и с жестоким любопытством.       Каждый стон Гермионы отзывался в нем яростью, такой белой и ослепительной, что лорд Малфой сжимал кулаки до крови, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не ворваться туда и не свернуть шею собственному отпрыску.       Ненависть к Драко росла, как смертельная опухоль в темноте его души. Она отравляла даже скудные крохи отцовских чувств, что еще теплились под грудой обломков его жизни. И эта ненависть достигала пика каждое утро.       Драко спускался к завтраку. Всегда одетый с иголочки, с той самой довольной усмешкой, что сводила Люциуса с ума.       Усмешкой человека, выполнившего неприятную, но необходимую работу.       Усмешкой победителя, пусть и в постыдной битве. Он ловил взгляд отца, и в его серебристо-серых глазах — таких же, как у Люциуса, — читалось нечто вроде вызова, презрительного торжества.       «Видел? Слышал? Она моя».       Без слов. Лишь этот взгляд, эта усмешка.       Люциусу хотелось разбить о лицо сына хрустальный графин, выбить из него эту улыбку вместе с зубами.       Но он лишь ледяным тоном спрашивал о планах на день, в то время, как внутри бушевал ад.       И еще сильнее рвалось на куски сердце, когда в столовую входила она.       Гермиона.       Новоиспеченная миссис Малфой. Она казалась полупрозрачным призраком.       Прежде живой, пылающий огонь ее духа угас, оставив лишь тень.       Лицо — худое, осунувшееся, с темными кругами под огромными, теперь слишком большими для него глазами.       Отсутствующий взгляд, устремленный куда-то внутрь себя или в далекое, недоступное никому из окружающих, а потому безопасное место.       Гермиона едва притрагивалась к еде. Каждое ее движение было медленным, осторожным, будто причинявшим боль.       Люциус видел следы усталости, глубокой, изматывающей. Видел, как она вздрагивала от резкого звука, от неожиданного движения. Словно ждала удара.       Он сходил с ума, когда ловил звуки ее плача.       Не открытых рыданий, а сдавленных, глухих всхлипов, которые она душила в кулак. В библиотеке, за плотными занавесами одного из гобеленовых залов, или — самое страшное — доносящиеся сквозь дверь ее новых покоев.       Когда она была уверена, что одна. Что никто не видит, как сильно тяжело. Как разбито ее сердце. Как унижена ее гордость.       Он стоял по ту сторону двери, прижав ладонь к холодному дереву, будто ощущая вибрацию ее страдания, и ненавидел себя за свое бессилие, за свою трусость.       Ради «общего блага»? Ради призрачной стабильности, которую этот брак должен был обеспечить Малфоям?       Ради того, чтобы не разрушить и без того хрупкое перемирие с Министерством?       Эти оправдания казались жалкими перед лицом ее тихого отчаяния.       Люциус не решался. Не решался подойти, заговорить наедине.       Страшился не только последствий, но и самого себя.       Что, если он не сдержался бы?       Что, если прикосновение к ее руке, запах ее волос, вид слез на ее ресницах смели бы последние остатки хваленого самообладания?       Люциус боялся, что его чувства, как дементоры, высосут из нее последние силы.       Или, что еще хуже, что она увидит в его глазах эту жгучую, запретную правду и содрогнется от омерзения.       Но терпению пришел конец.       Сегодня.       Сегодня утром довольная усмешка Драко была особенно невыносима.       Сегодня Гермиона выглядела особенно хрупкой и потерянной, едва не уронив фарфоровую чашку из дрожащих рук.       Сегодня Люциус сполна ощутил горький вкус ярости и отчаяния на языке, понимая, что еще одна ночь таких звуков, еще одно утро этой картины — и он либо убьет сына, либо сойдет с ума окончательно.       Поэтому он действовал. Холодно, расчетливо, как в лучшие времена.       «Неотложные дела».       Срочная, совершенно вымышленная проверка состояния одного из дальних, полуразрушенных семейных владений.       Требующая личного присутствия наследника.       — Дело чести семьи, Драко, — произнес лорд Малфой ледяным тоном, глядя на сына поверх газеты:       — Ты справишься. Я доверяю твоему… прагматизму…       В глазах Драко мелькнуло раздражение, но отказаться он не мог. Это было не в его правилах. Не в их новой реальности. Он уехал с привычной небрежностью, бросив Гермионе на прощание лишь: «Не скучай».       И вот, огромный мэнор погрузился в гулкую, звенящую тишину.       Слуги растворились в своих уголках. Люциус стоял в кабинете, слушая, как шаги Драко затихает в дальних коридорах, а затем — мерный рокот двигателя отъезжающего автомобиля.       Сердце колотилось с бешеной силой, кровь гудела в висках. Страх и жажда смешались в единый, неудержимый порыв.       Его терпению пришел конец.       Он вышел из кабинета. Быстрые шаги по мраморному полу эхом отдавались в пустых залах.       Малфой знал, где ее искать. Не в ее новых, чуждых ей покоях.       Не в многочисленных гостиных.       Но там, где можно было спрятаться, где пахло пылью и знанием — в библиотеке.       Дверь была приоткрыта. Он вошел без стука.       Она сидела в глубоком кресле у высокого окна, залитого скупым утренним светом.       Не читала. Просто сидела, поджав под себя ноги, обхватив колени руками.       Казалось, Гермиона вжалась в кресло, пытаясь стать ещё меньше, ещё незаметнее.       Голова была опущена, пышные каштановые кудри рассыпались, волной закрывая лицо.       Но Люциус видел, как тонкие плечи вздрагивали в такт тихим, прерывистым всхлипам.       Он замер на пороге. Все аргументы, все подготовленные заранее фразы испарились.       Осталось только это — зрелище ее немыслимой тоски, сломленности. И невыносимая боль, разрывающая его собственную грудь.       Он сделал шаг. Скрип паркета под ботинком прозвучал как выстрел.       Гермиона резко вскинула голову. Глаза, огромные, покрасневшие, полные слез и живого ужаса, уставились на него. Она инстинктивно отпрянула дальше, как загнанный зверек.       — Мистер Малфой… — голос сорвался, хриплый от плача. — Я… Я не слышала… Прошу простить.       Она быстро, судорожно, вытерла ладонью щеки, пытаясь стереть следы слез, придать себе какое-то подобие достоинства.       Но трясущиеся руки и дрожащие губы выдавали ее.       Люциус подошел ближе. Остановился в нескольких шагах, чувствуя, как рушится последняя преграда его самообладания.       Он видел все: бордовый кровоподтёк на ее тонком запястье, старательно прикрываемый рукавом блузки.       Неестественную бледность. Глубокую усталость в каждой черточке ее юного, но в миг постаревшего лица.       Видел ее страх — страх перед ним? Или перед тем, что он мог сказать, мог увидеть?       — Гермиона… — собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, лишенным привычной ледяной гладкости.       Это было не «мисс Грейнджер». Не «миссис Малфой». Просто — Гермиона. Как в тот танец. Но теперь — без музыки, без приличий, только голая, невыносимая правда комнаты, где удушающе пахло её слезами и отчаянием.       Он видел, как она напряглась при звуке своего имени, как пальцы вцепились в ткань юбки.       — Достаточно, — прошептал Люциус.       Громче, чем планировал.       В его голосе прорвалось то, что он годами скрывал: боль, гнев, бессилие, и страшная, всепоглощающая жалость, граничащая с безумием.       — Это… это должно прекратиться. Немедленно.       Она смотрела на него, не понимая, не веря своим ушам.       Слезы снова навернулись на глаза и покатились по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки.       Гермиона не пыталась их смахнуть.       — Что… что должно прекратиться? — спросила она шепотом, и в этом тоне была бездна горечи и усталости:       — Эта ублюдская пародия на жизнь? Или просто… мои слезы? Они мешают вашему спокойствию, сэр?       Ее слова, полные вызова и боли, ударили его сильнее любого Остолбеней.       Люциус сделал еще один шаг.       Теперь он был совсем близко. Он мог видеть каждую ресницу, слипшуюся от слез, каждую трещинку на ее пересохших губах.       Мог почувствовать исходящее от нее тепло, смешанное с отчаянием.       Его рука непроизвольно дрогнула, потянувшись к ней, но он сжал ее в кулак, вонзив ногти в ладонь, запрещая себе коснуться.       — Это, — его голос зазвучал резко, почти грубо, но в нем не было злобы на неё. Только на ситуацию. На сына. На самого себя: — Эта… «безумная ночная музыка». Этот утренний фарс. Этот вид… — Люциус не мог подобрать слов, чтобы описать, как она выглядела.       Как разбитое, бесценное сокровище.       — Я… слышу, Гермиона, — признание вырвалось, обжигая его самого, — каждую ночь. Каждый ваш вздох. Каждую… слезу.       Она замерла. Глаза расширились от шока, после — от жгучего стыда.       Она попыталась отвернуться, спрятать лицо, но Люциус был слишком близко. Слишком видно.       — Вы… вы не должны были слышать… — прошептала Гермиона и её голос дрожал, — это не ваше дело…       — Нет! — его возглас, низкий, хриплый, прозвучал как гром среди ясного неба в тишине библиотеки. Он не сдержался:       — Нет, Гермиона! Когда ты плачешь в моем доме… Когда ты страдаешь под моей крышей… Когда мой собственный ублюдок — сын… — Люциус не смог договорить.       Слова застряли в горле удушающим комом ярости и стыда. Он видел, как она сжалась, как будто ожидала удара.       Лорд Малфой закрыл глаза на мгновение, пытаясь совладать с эмоциями.       Когда он вновь распахнул их, в его взгляде уже не осталось гнева.       Была только невыносимая мука и какая-то отчаянная решимость.       — Я не могу больше этого выносить, — признался он тихо, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика:       — Видеть тебя такой… Слышать это… знать… это сводит меня с ума. Это убивает.       Она смотрела на него, слезы текли не останавливаясь, но в глазах, помимо страха и стыда, появилось что-то еще: недоумение?       Глубокая, жгучая растерянность. Почему? Почему Люциус Малфой, ее злейший враг, человек, который презирал ее происхождение, стоял сейчас перед ней, бледный как смерть, с трясущимися руками, и говорил, что ее страдания «убивают» его?       Это не укладывалось в голове. Это было страшнее любой неясной угрозы.       — Почему? — едва слышный голос, полный сломленности и непонимания. — Почему вам… не все равно?       Люциус замер. Этот простой, детский вопрос обрушился на него всей своей невыносимой тяжестью.       «Почему ему не все равно?»       В этом вопросе была вся суть его запретной, безумной любви и всей трагедии их положения.       Ответ висел в воздухе, жгучий и опасный. Признаться сейчас?       Люциус стоял перед ней, бывший пожиратель смерти, доверенное лицо Темного Лорда. Он чувствовал себя абсолютно беззащитным, разбитым, неспособным ни на ложь, ни на правду.       Тишина в библиотеке сгущалась, становясь почти физически осязаемой, звенящей от невысказанного.       Его терпению пришел конец, но что теперь делать с этой обретенной, мучительной свободой?       Ответа не было. Была только она, плачущая в кресле, и невозможное, сжигающее душу чувство.       Молчание стало невыносимым, перетекая между ними подобно смоле.       Люциус стоял, не решаясь пошевелиться.       Его тщательно выстроенная оборона, державшаяся на ледяном самоконтроле и показательном презрении, рушилась под тяжестью этого простого, наивного вопроса.       Он видел ее лицо — измученное, заплаканное, с глазами, полными недоумения и какой-то детской, беззащитной надежды на «хотя бы каплю искренности» в этом аду лицемерия.       Видел, как она ждала очередной лжи, очередной колкости, очередного подтверждения, что мир — это жестокая игра.       И он сломался.       Не в слабости. В отчаянном, яростном порыве, сметающем все преграды. Его рука, сжатая в кулак, резко опустилась. Он сделал последний шаг, сократив дистанцию до минимума.       Теперь он дышал одним воздухом с ней, чувствовал исходящее от нее тепло и дрожь.       — Потому что я сойду с ума! — голос Люциуса прозвучал не как крик, а как низкий, хриплый рык зверя, загнанного в угол. В нем не было прежней холодной гладкости:       — Потому что каждую ночь, слушая твои стоны, я чувствую, как во мне умирает все, что еще оставалось человеческого! Потому что вид твоих слез, твоей боли — невыносим… Потому что… — Малфой замер, его челюсть сжалась так, что заскрипели кости.       Серые глаза, всегда такие расчетливые, горели теперь нечеловеческим огнем — смесью безумия, отчаяния и невыносимой муки.       Люциус наклонился чуть ниже, его дыхание коснулось ее влажной щеки. Голос упал до шепота, но каждое слово било в цель без промаха:       — Потому что я люблю тебя. Люблю тебя столько, сколько знаю. Люблю твою ярость, твою непокорность, твой свет, который прожигал мою тьму. Люблю тебя так безумно, так преступно, так безнадежно, что это сжигает меня изнутри годами!       Он выпрямился, но не отошел. Его взгляд впился в нее, требуя, умоляя, проклиная одновременно.       — Я ненавидел тебя за это! Ненавидел себя! Я маскировал своё отношение всем, чем мог! Я думал, война, разные стороны баррикад…убьют во мне все чувства к тебе. Но нет. Видеть тебя на поле боя, знать, как ты страдаешь, что ты можешь умереть… Это было хуже любого проклятия! А теперь… — голос Малфоя сорвался.       В нем прозвучала хриплая, горькая усмешка над самим собой:       — Теперь ты здесь. Ты — жена моего сына. И каждую ночь я слышу, как он… как он… — Люциус не смог договорить.       Его лицо исказилось гримасой чистой, первобытной ненависти — не к Гермионе, а к Драко, к ситуации, к себе:       — И я должен сидеть в своей комнате, стиснув зубы и слушать! Потому что я Люциус Малфой, и я должен хранить фамильную честь, видимость, этот проклятый статус! Но я больше не могу! Видеть тебя такой… сломленной… Это убивает меня.       Осознание сказанных слов для Гермионы наступило не сразу.       Сначала был просто шок. Ударная волна, сметающая все мысли. Его слова — «люблю тебя» — прозвучали как абсурд, как кощунство, как самая изощренная пытка.       Она застыла, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Глаза, еще полные слез, расширились до предела, отражая его искаженное мукой лицо.       Потом пришли воспоминания. Короткие яркие вспышки.       Его взгляд на тех редких официальных приёмах в Министерстве, где они едва пересекались — не презрительный, а… «пристальный».       Слишком долгий. Слишком глубокий. Она всегда списывала это на ненависть.       Её подвенечное платье. Невероятной красоты и стоимости. Его подарок. Его выбор. Она надевала его с горечью, думая об издевательстве. А что, если это просто завуалированная насмешка?       И этот танец. Его рука на ее талии — не просто вежливая формальность. Напряжённая дрожь на самых кончиках пальцев.       И эти странные слова: «Позвольте мне быть просто Люциусом».       Взгляд больше не ледяной, а полный какой-то невыразимой тоски.       Она не поняла тогда. Не хотела понимать.       А его странное поведение после свадьбы?       Не язвительность, не колкости. Почти… «уклонение». Отстраненность. Но она чувствовала его постоянное присутствие, как он неусыпно наблюдает за ней. И Гермиона списывала это на враждебность, на попытку уличить ее в чем-то.       Но самое страшное — ночи.       Он слышал. Он знал. Каждый стон, каждую сдавленную слезу после ухода Драко.       Он понимал что это не брак, а каторга. Что Драко не испытывает к ней ничего, кроме холодного расчета и, порой, жестокого любопытства.       И он… он страдал от этого. Не злорадствовал. Страдал.       Мысли неслись вихрем, сталкиваясь, взрываясь.       Он любит меня? Люциус Малфой? Бывший Пожиратель Смерти? Тот, кто презирал мою кровь? Невозможно! Это ловушка! Новое унижение!       Но его взгляд. Голос… Дрожь в руках… Это не игра. Даже Люциусу Малфой не под силу сыграть такое — слишком… правдоподобно. Слишком разрушительное для него самого.       Он видел мою боль. Он слышал… О, Боги… Он слышал все… Какой позор!       Жгучий стыд охватил Гермиону, смешавшись с диким, необъяснимым чувством… облегчения?       Хоть кто-то знал и страдал вместе с ней.       Она смотрела на него — этого могущественного, сломленного, опасного человека, стоящего перед ней, обнажившего свою самую страшную, самую постыдную тайну.       В его глазах не было лжи. Была только бездна отчаяния и вызов. Он бросил к ее ногам свое разбитое сердце, зная, что она может растоптать его. Или… поднять?       Сердце Гермионы бешено колотилось. Страх масштабов услышанного признания, и его возможных последствий боролся с жутким, запретным пониманием.       Теперь она видела его не как символ вселенского зла, не как холодного аристократа, а как человека.       Запутавшегося. Заблудшего. Одержимого чувством, столь же разрушительным, как и ее собственный брак.       — Вы… — её голос был едва различимым хриплым шепотом. Гермиона пыталась найти слова, но их не было. Только калейдоскоп эмоций: шок, стыд, гнев (как он смел?!), жалость (к нему? к себе?), и это странное, необъяснимое… притяжение к его безумию, к его отчаянной искренности.       — Вы… любите меня? — Она повторила его слова, как будто проверяя их реальность. — Все эти годы? Зная, кто я? Видя, что я сражаюсь против вас?       — Зная, кто ты, — взгляд Люциуса не отрывался от ее лица, ловя мимолётную тень эмоции: — Видя, как ты уничтожаешь все, во что я верил. И ненавидя тебя за то, что ты заставила меня усомниться. За то, что ты живешь в моих мыслях, как наваждение. За то, что даже сейчас… — Малфой, покачнувшись, сделал шаг назад, — …даже сейчас, видя твои слезы, зная, что я причина части твоих страданий… я не могу вырвать тебя из сердца. Это проклятие, Гермиона. Мое личное, вечное проклятие.       Он повернулся, чтобы уйти. Его спина, всегда такая прямая, сейчас казалась сгорбленной под невидимой тяжестью. Этот жест — уход после признания — был криком его души. Он сказал все. Выложил душу на растерзание. Теперь он не мог больше выносить её испытующего взгляда.       — Люциус!       Его имя сорвалось с губ неожиданно для него, ударив наотмашь.       Малфой замер у двери, не оборачиваясь, но его плечи напряглись.       Гермиона встала. Ноги дрожали, но она выпрямилась. Слезы еще блестели на ресницах, но в глазах уже не было прежней потерянности. Был шок, да. Страх перед будущим, перед невероятной сложностью того, что он обрушил на них.       Но было и что-то еще. Ясность. Понимание силы, движущей им. Понимание глубины его падения и… странной, извращенной честности этого падения.       Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать по отношению к этому признанию.       Любовь? Нет. Это было невозможно. Но… принятие? Понимание, что их связь, их судьбы сплетены теперь не только узами фиктивного брака с Драко, но и этой безумной, запретной страстью Люциуса? Да. Это понимание накрыло ее, холодное и неумолимое.       — Я… не знаю, что сказать, — прошептала она честно, глядя на его неподвижную спину. — Это… немыслимо.       Люциус медленно обернулся.       В его глазах не было надежды. Только усталая готовность к осуждению, к отвращению, которое по его мнению, было заслуженным.       — Я знаю, — просто сказал он, — но я больше не мог молчать. Видеть тебя страдающей и молчать… это было последней каплей. Теперь ты знаешь. И теперь… — Малфой горько усмехнулся, — тебе решать, что с этим знанием делать. Считать меня безумным. Использовать против меня. Все в твоей власти, мисс Грейнджер.       Люциус снова повернулся к двери. На этот раз, чтобы уйти наверняка.       Гермиона осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как земля уходит из-под ног уже у нее. Ей предстояло решить, как жить с этой правдой, брошенной к ее ногам. ***       Недели превратились в месяц, а затем и в два.       Поместье Малфоев, некогда тюрьма для обоих, начало обретать новые, странные очертания.       Драко, к его собственному негласному облегчению и по тонко сплетенной сети из «неотложных дел», которые Люциус мастерски подкидывал сыну, отсутствовал все чаще и дольше.       То требовался его «незаменимый» взгляд на реставрацию руин старого замка где-то в Шотландских нагорьях (проект, щедро профинансированный Малфоями в рамках искупления); то внезапные «комплексные аудиты» магических активов семьи на континенте; то «важные переговоры» с поставщиками редких ингредиентов, которые почему-то всегда затягивались.       В его отсутствие огромный мэнор словно выдыхал. Напряженность, витавшая в воздухе, рассеивалась, уступая место новой, трепетной и пока еще нестабильной динамике.       Люциус и Гермиона, связанные взорвавшейся между ними правдой, не могли просто вернуться к прежнему молчаливому сосуществованию.       Неловкость постепенно таяла, как иней под утренним солнцем, уступая место чему-то неожиданному — легкости.       Их диалоги, начавшиеся с осторожных обсуждений погоды или нейтральных новостей из «Пророка», быстро переросли в нечто большее. Они обнаружили общую страсть: книги.        Библиотека Малфоев, необъятное хранилище древних и часто темных фолиантов, стала их убежищем и полем битвы умов.       Однажды вечером, сидя в креслах у разожженного камина, (Люциус настаивал на огне, несмотря на лето, — «для атмосферы», говорил он, но Гермиона подозревала, что ему просто нравилось, как пламя играет в ее волосах), они спорили о сравнительной эффективности рунических барьеров XVIII века против современных средств защиты своих территорий от захватчиков.       — Ваш предок, Арктурус, явно переоценивал силу комбинации Альгиз и Иса в оборонительных целях, — Гермиона отложила тяжелый фолиант с позолотой, слегка морща курносый нос:        — Замерзание нападающего — это хорошо, но только если он одинокий тролль. Против скоординированной атаки это чистой воды глупость!       Люциус, полулежа в своем кресле, удивлённо поднял бровь. Едва заметная улыбка тронула его губы. Он давно заметил, как она оживляется в спорах, как загораются ее глаза и это зрелище было для него самым восхитительным и одурманивающим наркотиком.       — Дерзко, мисс Грейнджер, — он тянул слова, наслаждаясь моментом:       — Очень дерзко для выпускницы, чья дипломная работа по древним рунам, если мне не изменяет память, была оценена «Превосходно», но не «Выдающаяся». Арктурус, между прочим, с помощью этой «уязвимой» комбинации остановил целый отряд разъяренных кентавров, спаливших пол-Уилтшира. Ваш аргумент?       — Мой аргумент, — парировала Гермиона, сверкнув глазами, — в том, что кентавры тогда были пьяны настойкой из огненного папоротника, о чем ваш славный предок, судя по его весьма… красочным дневниковым записям, прекрасно знал! Он не остановил атаку, он просто дождался, пока они протрезвеют и уйдут восвояси с диким похмельем!       Она победно ткнула пальцем в раскрытую страницу дневника Арктуруса, где небрежной вязью было начертано:       «…истинный источник их ярости открылся мне лишь наутро, когда я узрел сии жалкие создания, стенающих у ручья…»       Люциус рассмеялся. Это был не привычный холодный, презрительный смешок, а настоящий, глубокий и теплый раскатистый смех, от которого Гермиона невольно улыбнулась в ответ.       — Браво, — признал он, поднимая бокал с эльфийским вином, которое теперь частенько появлялось в библиотеке по вечерам:        — Вы разоблачили семейную легенду. Арктурус, должно быть, переворачивается в склепе. Придется переписать пару страниц в официальной истории рода. За ваше разрушительное усердие! — Он чокнулся с ее бокалом вишнёвого сока.       — О, не переживайте, — парировала Гермиона, делая глоток, глаза ее лукаво блестели. — Я уже составила список из дюжины других «подвигов» ваших предков, которые требуют тщательной… ревизии. Особенно тот, где Мельвина Малфой якобы приручила дракона песней. Похоже, дракон просто оглох от ее фальшивых нот и сдался.       — Клевета! — воскликнул Люциус с преувеличенным ужасом, но веселье все еще дрожало в его голосе:        — Мельвина обладала голосом сирены! Драконы плакали от умиления!       — Плакали? От боли в ушах, скорее! — фыркнула Гермиона.       Её искренний, легкий смех заставил сердце Люциуса сжаться от чего-то сладкого и острого одновременно. Он ловил эти моменты, словно собирал алмазные крупицы, тщательно сохраняя в памяти.       Их общение уже не ограничивалось библиотекой.       Прогулки по огромным, немного меланхоличным садам Малфой-мэнора стали ритуалом.       Сначала это были короткие, натянутые променады. Потом они начали задерживаться у старого фонтана с грустными каменными русалками, или в тенистой беседке, увитой плющом и бледными чайными розами.       Однажды, проходя мимо особенно буйной клумбы с огненными лилиями, Гермиона не удержалась от комментария:       — Знаете, Люциус, — она уже начала называть его по имени в моменты уединения, и каждый раз это звучало для него как мелодия, — я всегда представляла сады Малфоев заполненными исключительно ядовитыми мандрагорами и плакучими ивами. Для атмосферы. А тут… — Она широко взмахнула рукой, указывая на яркие краски. — Огненные лилии? Солнечные нарциссы? Это почти… жизнерадостно. Подрываете репутацию.       Люциус остановился, делая вид, что рассматривает цветы с необычайной серьезностью.       — Мисс Грейнджер, вы шокируете меня, — сказал он с напускной суровостью, но уголки губ предательски подрагивали:        — Эти лилии — редкий сорт Ignis Doloris. Их пыльца вызывает… приступы неумеренной веселости. Страшное оружие. Я высадил их специально, чтобы деморализовать особо назойливых визитеров из Министерства. Представьте: важный чиновник приходит с проверкой, вдыхает аромат… и начинает петь похабные песни или пытаться станцевать джигу. Эффект разоружает.       Гермиона фыркнула, не в силах сдержать смех.       — Ужасно коварно! — воскликнула она, притворно возмущенная. — И что, часто срабатывает?       — Увы, — вздохнул Люциус с комическим сожалением, — чиновники Министерства, кажется, обладают врожденным иммунитетом ко всему, что может вызвать спонтанную радость. Даже к Ignis Doloris. Мои надежды на джигу пока тщетны. Но я не теряю оптимизма.       Быть может, новый министр окажется более… восприимчивым?       Они продолжили путь, и Гермиона заметила, как его плечи понемногу расслабляются, а лицо, обычно застывшее в маске аристократической скуки, сейчас было оживленным, почти молодым.        Она и сама чувствовала необычайную легкость. С ним. С Люциусом Малфоем. Это было абсурдно, опасно, но и невероятно… приятно. Он был умным, начитанным, его сухой, ироничный юмор идеально совпадал с ее собственным.       Он слушал, по-настоящему слушал, не перебивая, а после парировал с изяществом фехтовальщика.       И в серых глазах, когда они смотрели на нее, не было прежней мучительной тоски или безумия. Было удовольствие. Простое, человеческое удовольствие от ее общества.       Гермиона ловила себя на том, что ждет прогулок и вечеров в библиотеке. Что она ищет его взгляд за завтраком, который теперь они часто принимали вдвоем, в маленькой солнечной комнате, а не в огромной мрачной столовой.       Она улыбнулась, вспомнив его шутку про чиновника и джигу. Постепенно, сковывающее напряжение, постоянный спутник со дня свадьбы, начало понемногу отпускать.       Люциус видел эти изменения. Видел, как исчезает тень с ее лица, возвращается легкий румянец, а в глазах снова зажигается знакомый огонек любопытства и ума.       Видел, как она все больше тянется — не физически, но эмоционально. Как Гермиона начинает делиться не только книжными находками, но и мелкими наблюдениями, забавными случаями из переписки с Гарри и Роном — Люциус слушал с притворной скукой, но на самом деле ловил каждое слово, жаждая узнать ее мир.       Каждое такое мгновение было для него чудом, наградой за годы молчаливой агонии.       Однажды, возвращаясь с особенно долгой прогулки к дальнему пруду, где они отчаянно спорили о методах приручения водяных демонов, Гермиона, запыхавшаяся и слегка растрепанная ветром, остановилась у террасы.       — Знаете, Люциус, — сказала она, глядя на величественный, но все же ставший немного менее пугающим фасад мэнора, — я начинаю подозревать, что вы намеренно держите Драко подальше. Эти «неотложные дела»… они уж очень своевременны и… разнообразны.       Люциус сделал вид, что поправляет безупречный рукав сорочки, скрывая улыбку.       — Мисс Грейнджер, — ответил он с достоинством, но с искоркой в глазах, — вы оскорбляете мои отцовские чувства. Я лишь стремлюсь обеспечить сыну максимально широкие возможности для… дальнейшего роста. И укрепления благосостояния семьи. Разумеется.       Он открыл стеклянную дверь на террасу и жестом пригласил войти:       — А что до разнообразия… мир бизнеса и недвижимости полон неожиданных поворотов. Как и мир, скажем, редких тропических грибов, в поисках которых он сейчас, кажется, где-то в Амазонии. Уверяю вас, это совершенно необходимое для Малфоев предприятие.       Гермиона закатила глаза, но смех снова сорвался с ее губ:       — Тропические грибы. Конечно. Жизненно важны для фамильной чести. Я так и знала. — Она шагнула внутрь, чувствуя, как привычное тепло дома (его дома? их дома?) обволакивает ее.       — Надеюсь, он привезет образцы. Мне не терпится увидеть выражение вашего лица, когда он предложит вам их… попробовать.       Люциус последовал за ней, взгляд мягко скользнул по ее профилю, по каштановым прядям, выбившимся из хвоста.       — Я предпочту наблюдать выражение его лица, мисс Грейнджер, — сказал он тихо, не сумев скрыть тепло в голосе, — когда он обнаружит, что за время его отсутствия библиотека подверглась безжалостной ревизии, а семейные легенды — беспощадной деконструкции. Думаю, это будет зрелищем, достойным тех самых грибов.       Они переглянулись. В воздухе висела шутка, общее понимание абсурдности и чуда их сближения, и взаимное удовольствие от этого странного, хрупкого мира, который они построили в стенах старого поместья, пока мир внешний и мир Драко оставались где-то за его пределами.       Они оба знали, что это не может длиться вечно. Что возвращение Драко все изменит. Но пока… пока они позволяли себе эту передышку. Эту невероятную, украденную у судьбы легкость, наслаждаясь обществом друг друга и тихим смехом, эхом разносившимся по пустым коридорам Малфой-мэнора. ***       Тишина в кабинете Люциуса была гулкой, звенящей предчувствием. Он сидел в кресле, не читая, не думая — вслушивался.        Как всегда. Сквозь толщу камня и дерева, сквозь проклятые стены этого родового гнезда, доносились знакомые звуки из покоев сына.       Приглушенный голос Драко — резкий, лишенный тепла. Короткий, отрывистый ответ Гермионы — в нем слышалась не покорность, а напряжение до предела, как у струны перед разрывом.       Потом — звенящая тишина. Та самая, что всегда предшествовала…       И вот они.       Стоны. Не крики страсти, а сдавленные, глубокие, вырванные из самой глубины.        Не удовольствие, а агония. Прерывистые всхлипы, которые она душила в подушку. Звуки, которые впивались Люциусу в мозг раскаленными иглами, раздирали душу, превращая ночь в пытку.       Он стиснул ручки кресла. Костяшки пальцев побелели.       Ярость, черная и первобытная, закипала в жилах. Ненависть к Драко, к его холодной, расчетливой жестокости, к его неумению (или нежеланию?) видеть в Гермионе что-то большее, чем маглорожденный трофей. Ненависть к себе — за свое бессилие, за годы молчания.       Но сегодня было иначе. Сегодня ярость не сжигала его, она кристаллизовалась в ледяную, безумную решимость.       Хватит.       Хватит слушать.       Хватит терпеть.       Хватит видеть, как она увядает от прикосновений его сына.       Лорд Малфой встал. Движения были медленными, точными, как у хищника перед прыжком.       Его тень, удлиненная светом единственной лампы, колыхалась на стене, огромная и зловещая.       Он вышел в коридор. Каменные стены поглощали звук его шагов. Воздух был спертым, пахнущим пылью веков и… отчаянием, доносящимся из-за той самой двери.       Люциус остановился перед ней. Массивное темное дерево, инкрустированное серебристыми переплетёнными змеями.       Стон. Сдавленный плач. Голос Драко — невнятный, отстраненный.       Люциус поднял руку. Не кулак. Ладонь. И мягко постучал. Три четких, почти вежливых удара.       Они громом прозвучали в сумеречном коридоре.       Звуки за дверью резко оборвались. Наступила мертвая тишина, полная шока и вопроса.       Люциус не ждал приглашения. Он нажал на тяжелую ручку. Дверь медленно распахнулась без скрипа, словно ждала его.       Картина предстала перед ним в тусклом свете камина и нескольких свечей.       Большая кровать с темными шелковыми занавесями. Гермиона лежит лицом к двери, распластанная на шелках, лицо скрыто в подушке, каштановые волосы растрепаны, обнаженные плечи вздымаются от прерывистого дыхания.       Она не подняла головы, замерла, словно надеясь стать невидимой.       Над ней, зажав её бедра между своими коленями, также лицом к двери, возвышался Драко.       Голый, бледный в полумраке, его поза еще хранила отголоски недавнего действия. Он вскинул голову на скрип двери, прозрачные глаза расширились от невероятного гнева и… изумления.       — Отец?! — его голос был резким, переполненным яростью от вторжения. — Что за чертовщина?! Выйди!       Люциус не подчинился. Он шагнул через порог. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, отрезая их от остального мира.       Воздух в спальне был густым, пропитанным запахом секса, пота, слез и… страха.       Взгляд лорда Малфоя, холодный и невероятно тяжелый, скользнул с обнаженного торса сына на сжавшуюся между его ног фигуру Гермионы.       Он видел напряжение в каждой ее мышце, отмечал, как она сжимается под его взглядом еще сильнее.       — Я наслушался, Драко, — произнес Люциус. Голос его звучал негромко, но с такой ледяной, пронзительной ясностью, что слова резали воздух.       Никакой ярости в тоне. Только холодная констатация факта, полная глубочайшего презрения:       — Наслушался достаточно, чтобы понять… что ты совершенно не умеешь обращаться с женщинами. — Он сделал паузу, его взгляд, как шило, вонзился в растерянное лицо сына. — Твои методы… примитивны. Грубы. Унизительны. И совершенно неэффективны для чего-то большего, чем удовлетворение животного позыва.       Драко замер. Гнев сменился шоком, потом — жгучим, смертельным унижением. Его лицо исказилось.       — Ты… Как ты смеешь?! — он задыхался. — Это моя жена! Моя комната! Вон!       — Твоя жена, — согласился Люциус с убийственной мягкостью. Он сделал еще один шаг вперед, его тень накрыла часть кровати:       — Которая каждую ночь плачет от твоих прикосновений. Которая сжимается от страха при твоем приближении. Разве это достойно Малфоя? Разве это искусство?       В его голосе зазвучала опасная, змеиная убежденность: — Ты позоришь имя, которым я дорожил… после всего. Позволь, я преподам тебе несколько коротких уроков. Основ. Которые, видимо, упустил в твоем воспитании.       Тишина повисла тяжелым саваном.       Драко смотрел на отца, не отводя настроенных серо-стальных глаз от его непроницаемого лица.       Гнев, унижение, шок боролись в нем.       Но Люциус слишком хорошо знал своего сына. Его слабости, его циничный, расчетливый ум.       А ещё лорд видел, что Малфой-младший стремился стать точной копией своего отца, хотя всячески отрицал это стремление…       И вот оно.       Вместо нового взрыва ярости, в глазах отпрыска мелькнуло что-то другое.       Ледяной интерес. И… вызов? Уголок рта Драко дрогнул, превратившись в ту самую кривую усмешку, которую Люциус ненавидел по утрам, но теперь она была иной. Вызывающей. Разрешающей.       — Уроки? — Драко фыркнул, но это был не смех, а звук, полный яда и странного азарта. Он окинул взглядом сжавшуюся Гермиону под собой, потом — Люциуса.       — От тебя? Просвещенного аристократа и… бывшего мастера запрещенных искусств? — Он медленно спустился от кровати. Плавно, с преувеличенной небрежностью.       Его обнаженное тело в свете камина выглядело хрупким по сравнению с одетой в строгий темный шелк фигурой Люциуса.       — Почему бы и нет? — Драко развел руками в театральном жесте:       — Просвещай, Покажи мне это… искусство. — Его взгляд скользнул по Гермионе, лежащей как жертва на алтаре. — Она уже готова к… обучению.       С этими словами он развернулся и пошел к большому креслу у камина.       Уселся в него, откинувшись, как зритель в ложе. Полностью обнаженный. Расслабленный. Его полупрозрачные глаза горели холодным, оценивающим интересом. Он закинул ногу на ногу.       — Эта ночь твоя, отец, — произнес Драко, и в его голосе звучала не уступка, а разрешение палачу.       Он сделал легкий, презрительный жест рукой в сторону постели:       — Овладей. Просвещай. Покажи, как истинный Малфой обращается с тем, что ему принадлежит.       Люциус холодно хмыкнул, скрывая своё удивление.       Он ожидал ярости, борьбы, проклятий. Но не… этого. Не этого ледяного, циничного согласия. Не этого публичного акта унижения, в котором он сам стал главным исполнителем по воле сына.       Желание, ярость, отвращение к самому себе и к Драко смешались в нем в ядовитый коктейль. Он посмотрел на Гермиону.       Она лежала неподвижно. Но теперь не от страха. Теперь её сковал по рукам и ногам шок.       Светло-карие глаза, огромные и полные слез, смотрели на него поверх подушки. В них не было страха. Был ужас перед ситуацией.       Перед тем, что сейчас возможно произойдет. Перед взглядом Драко, наблюдавшему за происходящим из кресла. И… глубочайшее, жгучее недоумение.       Люциус сделал шаг к постели, ощущая на себе две пары глаз: жгучий, полный боли и вопроса Гермионы и холодный, оценивающий, насмешливый взгляд Драко из кресла.       Он остановился у края кровати. Шелк простыни был мятым, теплым от тел. Медленно протянул руку. Не к телу. К ее лицу. Пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Коснувшись влажной щеки, смахнул прядь волос, прилипшую к мокрой дорожке.       — Гермиона… — голос Люциуса был тихим шепотом, предназначенным только для нее. В нем не было ни приказа, ни похоти. Только глубокое, немое извинение за то, что происходит. За то, что он стал частью этого кошмара.       Но и… обещание. Обещание, что его прикосновения не будут болью.       Она вздрогнула от его касания, но не отпрянула. Ее глаза, полные слез, впились в его, пытаясь прочитать в серой глубине намерения.       Люциус видел в карих омутах смятение, стыд, но и… крошечную искру доверия? Того самого доверия, что зародилось в библиотеке, на прогулках? Он надеялся. Он молился.       Его пальцы скользнули ниже, коснулись ее плеча. Кожа горячая, бархатистая, усыпанная мурашками.        Люциус почувствовал, как она напряглась, ожидая грубости, насилия — того, к чему уже привыкла. Но его движения были невероятно мягкими.       Пальцы лишь слегка надавили, направляя, предлагая ей перевернуться на спину. Не приказывая. Умоляя.       Гермиона замерла на мгновение, ее дыхание застряло в горле.       Взгляд метнулся к Драко, сидящему в кресле с кривой усмешкой, потом — обратно к Люциусу.       В его глазах она не увидела торжества или похоти. Она увидела… агонию. Ту же самую, что грызла его все эти ночи.       И решимость сделать это иначе. Не как его сын.       Медленно, с трудом, как будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий, она подчинилась безмолвной просьбе.       Лицо было мокрым от слез, губы дрожали. Она не закрывалась руками, но ее тело было напряжено до предела, ожидая удара, оскорбления, боли.       Люциус смотрел на нее. На мягкие изгибы в тусклом свете, на синяк на бедре, на следы от грубых пальцев Драко.       Ярость к сыну вспыхнула с новой силой, но он подавил ее.       Сейчас — только она. Только это хрупкое доверие, которое он не имел права разрушить.       Он опустился на колени у края кровати.       — Не бойся, — прошептал он так тихо, что слова едва долетали до нее. — Я не причиню тебе боли. Никогда. — Его взгляд говорил больше слов. В нем было обещание. И мольба о доверии.       Из кресла донесся тихий, насмешливый смешок Драко. Люциус проигнорировал его. Его мир сузился до Гермионы, до заплаканного лица, до доверчиво-испуганного взгляда, до тепла кожи под пальцами.        Ад разгорелся по-новому. Но в этом аду, под холодным взглядом его сына, Люциус Малфой поклялся себе, что его прикосновения станут не пыткой, а откровением.       Его пальцы медленно поплыли вниз, к ее ключице, начиная свой немой урок, где каждое касание было словом в исповеди его запретной, всепоглощающей любви.       А Драко в кресле наблюдал, с застывшей на лице кривой усмешкой.       Прозрачно-серые глаза блестели холодным, нездоровым азартом и почти неконтролируемой животной похотью.       Люциус замер на мгновение, его пальцы все еще касались влажной кожи Гермионы у ключицы, нежно поглаживая, наслаждаясь ощущениями.       — Видишь, Драко? — его голос прозвучал негромко, но с ледяной отчетливостью, нарушая тишину.       Он не смотрел на сына, его взгляд был прикован к Гермионе, отслеживая эмоции на ее лице:       — Первое правило. Внимание. Не к себе, не к своему желанию. К ней. К каждому ее вздоху, к каждой едва заметной дрожи. К страху в глазах, который ты так любишь провоцировать.       Его пальцы медленно, плавно спустились к основанию ее шеи. Прикосновение было исследующим, успокаивающим, как будто он читал карту ее напряжения:       — Страх — грубый инструмент, сын. Он парализует. Заставляет сжиматься, а не открываться. Ты же хочешь, чтобы она открылась, правда? Или тебе достаточно владеть скрюченным, забитым комком плоти?       Из угла донеслось резкое движение. Драко переложил ногу, его усмешка стала жестче, но он промолчал.       Пальцы Люциуса скользнули чуть вбок, касаясь изгиба плеча. Он почувствовал подушечками неровность кожи — шрам, оставленный на память войной.       Его собственные пальцы сжались на мгновение, ярость вспыхнула жгучей волной. Но он заставил их расслабиться.       Его прикосновение было невесомым, целебным, как мазь.       — Второе правило, — продолжил Люциус, и в голосе зазвучала опасная, шипящая ненависть, замаскированная под наставление:       — Нежность. Даже если кажется, что она не заслужила. Даже если ты зол. Особенно тогда. Жесткость — удел слабаков, которые боятся, что их не примут иначе.       Его ладонь легла на оставленный пальцами сына синяк, не давя, а просто согревая. Гермиона вздрогнула, но не оттолкнула. Ее дыхание, прерывистое и поверхностное, чуть углубилось.       — Смотри. Она не прогоняет. Не замирает в ожидании удара. Она… слушает кожей. Потому что прикосновение не несет угрозы. Оно несет… тепло.       Люциус медленно провел ладонью вниз, вдоль руки Гермионы. Уверенные пальцы обвили ее запястье — то самое, где красовался уже успевший померкнуть синяк, удерживая нежно, как хрупкую птичку.       — Запястья, Драко, — его голос стал жестче, — не для того, чтобы сжимать в тисках, демонстрируя силу. Это точка пульса. Точка доверия. Сожмешь крепко — перекроешь поток жизни, вызовешь инстинктивную панику. Держишь вот так… — он слегка повернул ее руку, открывая нежную внутреннюю сторону руки, — …и она чувствует не ловушку, а… опору. И твой собственный пульс, если ты позволишь себе быть достаточно близко. А ты боишься близости, не так ли, сын? Боишься, что кто-то увидит пустоту за твоей холодной маской?       Драко фыркнул, но тон его голоса был напряженным.       Гермиона лежала, завороженно следя за лицом Люциуса. Страх в ее глазах таял, сменяясь ошеломленным изумлением.       Его прикосновения… Они не жгли, не унижали. Они… исцеляли боль, нанесенную другими руками. Его ладонь скользнула с запястья на ладонь, переплетая пальцы с ее пальцами. Легкое давление. Невидимая крепкая связь.       — Третье правило, — прошептал Люциус, наклоняясь чуть ниже. Его дыхание коснулось ее виска. — Терпение. Ты всегда торопишься, Драко. Как будто боишься, что удовольствие сбежит. Надо схватить, взять, выжать. Как дикарь, хватающий спелый плод и мнущий его в жадных пальцах. Так с ней обращаться недопустимо.       Его свободная ладонь медленно, бесконечно медленно, поплыла по ее боку, от талии к ребрам, поглаживая, ощупывая каждую выпуклость, каждую впадинку под кожей. Замечая дрожь, которую вызывал.       Гермиона ахнула, коротко, тихо. Но это не был стон боли. Это был звук неожиданного ощущения.       — Видишь? Она не знала, что здесь… так чувствительно. Потому что ты никогда не тратил время, чтобы узнать ее карту, а не свою дорогу к финишу. Ты эгоист, Драко. Жалкий, слепой ублюдок, думающий только о своем удовлетворении.       Рука Люциуса достигла рёбер, чуть коснулась нижней части груди.       Гермиона задержала дыхание.       Ее пальцы сжали руку в ответ. Не для того, чтобы оттолкнуть, ночтобы удержаться.       Он заметил, как ее соски напрягаются под тонкой тканью ночной сорочки, которую Драко даже не удосужился снять до конца.       Люциус не стал торопиться. Его пальцы лишь слегка обвели их контур, почти не касаясь. Наблюдая, как тело выгибается навстречу этому почти неуловимому прикосновению, как нежная кожа покрывается мурашками.       — Четвертое правило, — его голос стал низким, хрипловатым от сдерживаемой страсти и ненависти к сыну:       — Отзывчивость. Ты не командуешь телом. Ты слушаешь его. Оно говорит дрожью, теплом, учащенным пульсом. Оно шепчет, где хочет больше, где — иначе. — Его большой палец наконец коснулся соска через ткань. Не сжал. Не ущипнул. Провел по нему легчайшей дугой. Гермиона горячо выдохнула, прикрывая глаза, выгибаясь навстречу его пальцам, требуя большего.       — Слышишь? Это язык. Язык чистого ощущения, не подавленного страхом. А ты, сын мой, глух. Глух и слеп ко всему, кроме собственного отражения.       Его рука покинула грудь, поплыла ниже, по плоскому животу. Он чувствовал, как мышцы её пресса напряглись под его ладонью, но уже не от страха, а от предвкушения. От нарастающего, незнакомого тепла внизу живота.       Люциус задержался у пупка, пальцем обведя впадинку, вызывая новую волну мурашек на её коже. Серо-стальной взгляд встретился с ее взглядом.       В карих глазах уже не было слез. Голодное изумление и вопрошающая жажда. Она не отводила взгляд. Дышала часто, ртом, губы были влажными, приоткрытыми.       Он медленно опустил ладонь ниже, к лобку, скрытому под густыми, круто вьющимися тёмными волосками.       Он не нажал. Не полез грубо внутрь. Его ладонь легла на самую чувствительную точку       Просто легла. Согревая своим теплом. Передавая обещание.       — Пятое правило, Драко, — его голос был теперь лишь шепотом, горячим и густым, предназначенным и ей, и сыну:        — Отдача. Ты не берешь. Ты даешь. Удовольствие. Ощущение безопасности. Чувство, что она — центр вселенной в эту секунду. Не инструмент. Не собственность. Божество, которому поклоняются твои руки, твои губы, твое внимание.       Он наклонился еще ниже. Его губы почти коснулись ее уха.       — И когда ты отдаешь искренне… — его пальцы слегка, почти незаметно, задвигались кругами, ритмично надавливая на пульсирующий от жажды разрядки клитор, — …оно возвращается к тебе. Тысячекратно.       Гермиона застонала, подаваясь бёдрами навстречу его пальцам, почти обезумев от яростного, ослепляющего наслаждения.       Это был не прежний сдавленный крик агонии. Это был низкий, грудной, животный стон чистого, неконтролируемого наслаждения.       Ее тело выгнулось дугой, отрывая бедра от шелка простыни. Пальцы вцепились в руку Люциуса с силой, которая могла оставить синяки.       Глаза закатились, потеряв фокус, губы растянулись в беззвучном крике экстаза, прерванном только новым, захлебывающимся стоном.       Она извивалась под его рукой, волны удовольствия выбивая из нее все мысли, весь страх, все воспоминания о грубых прикосновениях.       Это было освобождение. Открытие двери в мир ощущений, о котором она и не подозревала.       Люциус чувствовал все: как вздрагивает ее плоть под его пальцами, как пульсирует горошина клитора в такт волнам оргазма, как сжимаются ее внутренние мышцы, лихорадочно и жадно.       Он видел ее преображение — из забитой жертвы в сияющую от удовольствия женщину.       Его собственное тело горело, кровь стучала в висках, но он не убирал руку, продолжая мягкие, поддерживающие круги, пока последние судороги не отпустили ее, оставив лежать в луже шелка, дышащей часто и глубоко, с блаженной, потерянной улыбкой на лице.       Тишину разорвал хлопок. Сухой, резкий. Люциус поднял голову, неохотно отрывая жадный взгляд от раскрасневшегося лица Гермионы.       Драко встал с кресла. Он был бледен, его лицо было искажено не яростью, а глубоким, жгучим унижением и… нездоровым, возбужденным интересом. Он медленно, с преувеличенной театральностью, аплодировал.       — Браво, отец, — его голос дрожал от сдерживаемой злобы, — браво. Настоящий… виртуоз.       Он подошел к кровати, взгляд скользнул по расслабленному телу Гермионы, пристально вгляделся в лицо отца.       — Урок усвоен. Думаю, на сегодня достаточно. — Драко кивнул на дверь.       Жест был неоспорим. Повелителен.       — Моя жена устала. Ей нужен сон. После такого… просвещения.       Люциус медленно убрал руку. Его пальцы были влажными от ее возбуждения.       Он медленно встал, чувствуя, как дрожат его собственные колени, бросив быстрый взгляд на Гермиону.       Она пришла в себя, ее глаза, еще мутные от удовольствия, встретились с его. В них не было стыда. Был шок. Благодарность. И глубокое, смущающее понимание силы, которую он только что над ней проявил. И силы, которую она только что испытала.       Люциус поклонился. Не ей. Себе. Своей силе воли, что сдержала бурю в нем самом и пошел к двери.       Не глядя на Драко. Он ощущал спиной два взгляда: один — потерянный, благодарный, полный новых вопросов. Другой — колючий, ненавидящий, полный зависти и обещания мести.       Дверь медленно закрылась за ним и Люциус без сил прислонился к холодному камню стены в темном коридоре.       Его сердце колотилось, как бешеное, когда он медленно и тщательно вылизывал пальцы, которыми ласкал Гермиону.       Он слышал ее стоны наслаждения, он создал их, показав Драко его ничтожность.       Сегодня Люциус прикоснулся к свой личной святыне. И мир перевернулся. Теперь он знал вкус ее экстаза и он был слаще любого нектара и опаснее любого яда.       Прикрыв глаза, лорд Малфой вновь вернулся к воспоминанию, которое теперь останется с ним навсегда: ее тело, выгнутое в немом крике блаженства, ее глаза, потерянные в экстазе, ее стон — тот самый стон, который он годами жаждал услышать, но не так.       Никогда так. ***       Гермиона лежала неподвижно. Физическое потрясение оргазма еще колотилось в жилах, оставляя после себя приятную, теплую истому в мышцах и оглушающую пустоту в голове.       Волны удовольствия отступали медленно, оставляя тело невесомым и… чужеродным.       Она чувствовала тепло там, где его касалась его рука, помнила точное движение пальцев, вызвавшее ту самую, сокрушительную волну.       Это было… немыслимо. Неправдоподобно. Как будто кто-то влил в нее солнечный свет после вечной ночи. Но солнце это принес он. Люциус Малфой. Враг. Отец ее мужа. Человек, чье признание в любви повергло ее в шок, а чьи руки только что открыли ей врата рая.       И этот рай происходил под взглядом Драко.       Сознание вернулось, ощущаясь ледяной пощёчиной на разгорячённой коже.       Ощущение невесомости сменилось свинцовой тяжестью стыда и ужаса.       Она лежала обнаженной, размякшей, с влажными от собственного возбуждения бедрами, под тяжелым, оценивающим взглядом Драко.       Он не шевелился, теперь стоя у постели. Его бледность в полумраке казалась мертвенной, только глаза горели холодным, нездоровым огнем — смесью униженной ярости и болезненного возбуждения. Тот самый взгляд, который всегда предвещал боль.       — Ну что, жена? — голос шипел, как раскаленный металл, опущенный в ледяную воду. Он произнес слово «жена» с такой ненавистью, что Гермиона инстинктивно съежилась, пытаясь прикрыться рукой.       — Довольна уроками от папочки? — Он сделал шаг ближе, — видимо, я действительно был плохим учеником, рРаз ты завыла, как сучка на потеху старику.       Каждое слово било по её оголенным нервам. Стыд вспыхнул жгучим пожаром, заливая краской щеки и шею.       Гермиона отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, которая все еще пахла Люциусом — дорогим табаком и сандалом.        Этот запах смешивался с ее собственным, с запахом их позора, создавая невыносимый коктейль.       — Заткнись, Драко, — голос глухой, с заметной хрипотцой. Она не узнавала его. В нем не было силы, только усталая дрожь.       Малфой рассмеялся — коротко, резко, без тени веселья.       — Заткнуться? После такого спектакля? — Он наклонился, его холодные пальцы впились в ее плечо, грубо переворачивая на спину.       Гермиона вскрикнула от неожиданности и боли. Лицо мужа было совсем близко, пылая ненавистью:       — Нет, милая. Теперь ты расскажешь мне все. Каждую деталь. Что ты чувствовала, когда его грязные старческие пальцы лезли к тебе?       Его рука скользнула вниз, грубо сжав ее грудь. Больно. Унизительно. Она застонала, пытаясь вырваться, но он прижал ее сильнее.       — Говори! Наслаждалась? Кончала громко, специально для меня? Показывала, какая ты шлюха под любым, у кого хватит терпения тебя лапать? Даже под моим отцом?       Его слова били плетью. Прикосновения — осквернением того нежного огня, что разжег в ней Люциус.       Гермиона зажмурилась, пытаясь отгородиться, вернуться в тот миг чистого ощущения, где не было стыда, не было Драко, не было этого кошмара.       Но его пальцы, грубые и требовательные, терзали ее кожу там, где только что были нежные, почти молитвенные касания Люциуса. Контраст был невыносим.       — Отстань! — вырвалось у нее, визгливо, отчаянно. — Ты просто… завидуешь! Завидуешь, что он… что он смог… — Гермиона не договорила. Сказать это вслух было невозможно.       Драко замер. Ярость на его лице сменилась ледяной, смертельной маской. Его пальцы еще сильнее впились в ее плоть, царапая нежное лоно изнутри.       — Завидую? — Он прошептал так тихо, что стало страшно, — завидую тому, что мой отец, пожилой, сломленный пожиратель смерти, знает, как тебя развести лучше, чем я?       Он вдруг отпустил ее, отпрянув, как от чего-то гадкого.       Его смех был горьким и безумным.       — О да, дорогая. Я завидую. Завидую его… искусству. Его терпению. Его умению заставить такую фригидную суку, как ты, выть от удовольствия.       Он провел рукой по своему лицу, и в этом жесте была странная усталость.       — Может, ты права. Может, я просто… никчемный ублюдок в постели. По сравнению с ним.       Он повернулся и пошел к креслу у камина. Не садился. Просто стоял, спиной к ней, смотря на тлеющие угли. Плечи Драко были напряжены, спина — прямая линия ненависти и поражения.       Тишина в спальне вновь сгустилась, но теперь она была другой — тяжелой, как предгрозовая туча, насыщенной невысказанной яростью и… странной, гнетущей опустошенностью.       Гермиона лежала, дрожа. Стыд сжигал ее изнутри. Физическое напоминание об оргазме — приятная слабость внизу живота — теперь казалось постыдным клеймом.       Она украдкой посмотрела на спину Драко. В его позе не было прежней надменности. Было что-то сломленное. Уязвимое. И от этого становилось еще тяжелее.       Она потянула к себе смятый шелк простыни, пытаясь укрыться, спрятаться. Ткань была прохладной на ее разгоряченной коже.       Гермиона медленно закрыла глаза, и перед ней снова встал Люциус — его сосредоточенное лицо, его серые глаза, полные агонии и обещания, его пальцы, творящие чудеса нежности и взгляд Драко из кресла — холодный, оценивающий, пожирающий.       Сдавленные рыдания вырвались из ее горла. Она плакала, не сдерживаясь, уткнувшись лицом в подушку, стараясь заглушить свои всхлипы, чтобы не причинять больше боли тому, кто их действительно слышал, внимая. ***       За дверью Люциус услышал этот звук. Этот тихий, разбитый плач, пронзающий его сильнее любого ножа.       Ладонь, все еще ощущавшая тепло ее плоти, непроизвольно сжалась в кулак. Ногти впились в ладонь до крови.       Он сделал шаг от стены. Потом еще один.       Ноги несли не в его покои, он подошел обратно к её двери. Остановившись в сантиметре от темного дерева, поднял дрожащую руку. Не для того, чтобы постучать. Просто… коснуться. Пальцы легли на холодную поверхность, туда, где, как ему казалось, на другой стороне могла лежать ее ладонь.       Он ворвался, он прикоснулся, он подарил ей небеса на мгновение… и обрушил ее в ад сразу после. Ради чего? Ради того, чтобы доказать сыну его ничтожество? Ради того, чтобы утолить свою собственную, ненасытную нужду? Ради того стона?       «Я люблю тебя», — прошептал Люциус в темноту пустого коридора и его голос сорвался на хрип. — «Прости…»       Но прощения не было. Не в этом мире. Не для них. Он создал монстра в своем сыне, унизив его самым страшным образом. Он осквернил святыню своей запретной страсти, превратив ее дар в орудие мести. И теперь она плакала. Плакала из-за него.       Люциус прижал лоб к холодной двери. Глаза его были сухими, но внутри бушевал ураган отчаяния и самоотвращения. Он отдал бы все — остатки состояния, свободу, саму жизнь — чтобы войти туда сейчас, оттолкнуть Драко, прижать ее к себе и шептать слова утешения, целовать ее слезы. Но он не мог. Он переступил черту, но эта черта все еще отделяла его от нее непреодолимой пропастью стыда, условностей и сыновней ненависти.       Тихий плач за дверью продолжался. Это был звук его окончательного поражения.       Звук, который заглушил даже память о ее стоне наслаждения. Люциус Малфой остался стоять в темном коридоре, прижатый к двери как распятый.       Он добился своего. Он заставил Драко увидеть его «искусство». И заплатил за это нестерпимой агонией ее плача. ***       И снова «неотложные дела семьи» унесли мрачного и молчаливого Драко из дома, оставив Гермиону в компании Люциуса на неизвестный срок.       Стараясь ничем не выдать своего смущения, она вновь попросила его о прогулке и Люциус согласился. Пожалуй, слишком поспешно и горячо, но как же было плевать!       Он ясно видел в светло-карих глазах ожидание, застывшую на приоткрытых пухлых губах невысказанную просьбу о продолжении. Она хотела, но не решалась попросить.       Их нынешняя прогулка, неуловимо отличалась от всех прочих. Гермиона будто искала укромное место, раз за разом отметая все ранее изученные ими места.       И она конечно же нашла то, что искала, повергнув лорда Малфоя в лёгкий шок своим выбором.       Солнечный свет, казалось, стыдливо прятался за листвой вековых деревьев, бросая робкие блики на каменные плиты фамильного кладбища Малфоев.       Воздух был напоен ароматом влажной земли, старых камней и кладбищенских цветов, густо разросшихся в гранитных вазонах.       Гермиона медленно, почти не дыша, распахнула тяжелую дверь склепа. Прохлада гробницы обволокла их, резко контрастируя с летним теплом сада.       Её шаги, легкие и осторожные, эхом отдавались под сводами.       Её глаза, привыкнув к полумраку, жадно заскользили по резным надгробиям, каждое из которых повествовало о величии или упадке рода.       Она остановилась перед массивной плитой Абраксаса Малфоя, напряженно вглядываясь.       Там, на холодном камне, лежала она — словно клякса расплавленного металла, измаравшего надгробие.       Маска Пожирателя смерти. Символ ненависти. Отличительный знак тех, кто должен быть уничтожен на месте.       Символ недавнего прошлого человека, стоявшего сейчас рядом с ней, чье дыхание она вдруг так остро почувствовала на шее.       — Почему она здесь? — голос Гермионы сорвался, став тихим и хрипловатым, сдавливая горло смущением и непониманием. Она не могла оторвать взгляд от зловещего предмета.       Люциус стоял неподвижно, не глядя на маску. Его взгляд, тяжелый и пристальный, был устремлен на лицо, на игру теней на щеке, на легкую дрожь ресниц.       — Я похоронил эту часть своей жизни, — его голос прозвучал непривычно тихо, надломлено, — я не могу больше исповедать эту философию. С некоторых пор, в моей жизни появился некоторый неоспоримый аргумент «против». Этот аргумент перевешивает всё.       В голосе лорда Малфоя послышалась уже знакомая ей теплота, смешанная с покаянием.       Просто констатация. Он словно говорил не о маске, а о какой-то части себя, что навсегда похоронена в этом склепе.       Гермиона сделала шаг вперед. Ее тонкая изящная рука, дрогнув в воздухе, коснулась холодного металла.       Помедлив, взяла маску в руки, под пристальным взглядом серых глаз, .       Она оказалась удивительно тяжелой и холодной, как сама смерть.       Пальцы Гермионы скользнули по изгибам и впадинам, по шрамам на металле, оставленным временем и битвами. И в этот момент она подняла глаза.       Их взгляды встретились в полумраке склепа. В его серебристых глазах бушевал ураган — настороженность, заинтересованность и что-то темное и горячее, что заставило ее сердце бешено колотиться.       Облизнув губы, Гермиона медленно подалась вперёд, вставая к Люциусу почти вплотную.       Сейчас их разделяла только Маска Пожирателя, подрагивающая в её руках.       — Я… я хочу, чтобы ты надел ее, — ее шепот был едва слышен, — пожалуйста.       Серые глаза Люциуса расширились. В них мелькнуло нечто первобытное, почти животное. Маска в ее руках вдруг перестала быть символом прошлого. Она стала мостом. Приглашением в запретную зону.       — И… — голос Гермионы окреп, наполняясь той самой смелостью, которая когда-то заставила ее броситься на дракона:       — Я хочу снова почувствовать то… то безумие. Тот восторг прошлой ночи. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» сломало последнюю преграду. Что-то глухо заурчало в горле Люциуса и он резко рванулся вперёд, будто невидимые путы, сдерживающие его все утро, все эти часы притворства, лопнули в одно мгновение.       Его длинные пальцы оплели её ладони, но не для того, чтобы взять маску, а чтобы отшвырнуть ее в сторону.       Испещренный следами прошлых битв кусок металла со звоном ударился о каменный пол, покатившись в темный угол склепа, став внезапно неважным. Ничего не значащим.       Она готова была принять его вместе с прошлым. Позволяла приблизиться к себе, стать её частью в личине Пожирателя. Она позволяла выбрать. И Люциус сделал свой выбор.       Он притянул ее к себе с такой силой, что Гермиона вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие.       Но падать было некуда — он уже держал ее, обхватив одной рукой за талию, прижимая к себе так плотно, что она чувствовала каждый жесткий мускул тела сквозь ткань одежды. Другая рука вцепилась в кудрявые волосы, откинув голову назад, открывая нежную шею для горячих голодных поцелуев.       — Ты не знаешь, чего просишь, — его голос был хриплым шепотом, губы скользнули по ее виску, по скуле, оставляя за собой тропинку огня. — Ты не знаешь, кого ты выпускаешь на волю.       — Знаю, — прошептала она в ответ, и ее руки сами нашли его лицо, пальцы впились в серебристые волосы, ощущая их шелковистую прохладу:       — Я видела это в твоих глазах. И я хочу снова. Всего тебя.       Больше слов не было.       Его рот нашёл ее губы не в поцелуе, а в захвате.       Это было не слияние, а завоевание.       Горячее, влажное, безудержное. Его язык вторгся в ее рот, требуя, исследуя, забирая дыхание. Она ответила ему с такой же яростью, с такой же отчаянной жаждой, вцепившись в плечи, пытаясь притянуть еще ближе, слиться с ним воедино.       Поцелуй был огненным вихрем, смесью боли и невероятного наслаждения. В нем был вкус прошлой ночи, вкус опасности, его вкус — дымный, пряный, уникальный.       Ладони Люциуса скользили по ее спине, впиваясь пальцами в ткань, будто пытаясь добраться до самой кожи, до самой её сути.       Одна ладонь опустилась ниже, обхватив ее ягодицу, прижимая ее бедра к его паху — твердому, пульсирующему через плотную ткань брюк.       Гермиона застонала в рот, и этот звук будто поджёг кровь в его жилах.       Малфой оторвался от нее, его дыхание было тяжелым и прерывистым, губы влажными и чуть припухшими.       Он пристально смотрел на ее запрокинутое лицо, полуоткрытый рот, глаза, полные животного блеска желания.       — Гермиона… — его голос сорвался. Это было не имя, а стон. Молитва. Проклятие.       Губы обрушились на ее шею — жадные, горячие, оставляющие влажные отметины на нежной коже. Он целовал, кусал, впивался в место у ключицы, заставляя ее выгибаться в его руках, издавая прерывистые, задыхающиеся стоны.       Рука Люциуса вырвалась из волос и скользнула вниз, охватывая ее грудь через тонкий шёлк платья. Большой палец нашел жесткий бугорок соска и мягко надавил.       — Ещё… я хочу больше…– тихо прошептала Гермиона, покрываясь мурашками от его сдавленного рычания, когда Люциус приподнял ее на руки и прижал спиной к холодной стене склепа, прямо между двумя надгробиями предков.       Камень впился в лопатки, но боль потерялась в волне ощущений.       Его бёдра втиснулись между ее ног и она почувствовала, как его твердый напряженный член упирается в её промежность.       Он снова захватил ее губы, а его рука рванула подол платья вверх, обнажая бедро. Горячие настойчивые пальцы скользнули по его внутренней стороне, поднялись выше, к самому источнику влажного тепла, которое пульсировало с безумной силой.       Гермиона вскрикнула, когда они нашли тонкую ткань трусиков, уже промокшую от ее желания. Подушечки пальцев терли, мягко давили через ткань, кружили по чувствительному узелку клитора, заставляя тело содрогаться в его объятиях.       — Люциус… — шепот был полон мольбы, отчаяния и невыносимого блаженства. Она впилась пальцами в спину, цепляясь за него, как утопающий.       Он оторвался от губ с влажным порочным звуком и криво усмехнулся.       Серые глаза пылали в полумраке. В них не было ни сомнения, ни смущения — только первобытная, всепоглощающая страсть, разбуженная ее словами, ее прикосновениями, ее непорочной мольбой.       Он смотрел, на распухшие губы, на следы своих поцелуев на шее, на полузакрытые глаза, полные желания и ожидания.       — Ты хотела восторг, — прохрипел Люциус и его пальцы рванули тонкую преграду трусиков, касаясь истекающих влагой складок напрямую, медленно погружаясь в её горячее, пульсирующее от напряжения и ожидания лоно. Гермиона застонала, запрокинув голову и глухо ударяясь затылком о камни склепа:       — Получи его. Получи все.       Лорд Малфой не сдержал стона наслаждения, ощущая, как её стенки обхватывают его пальцы, трепеща от предвкушения разрядки. Он дурел от того, как её бёдра покачиваются в такт его движениям, раскрываясь для него всё шире.       Сил терпеть и мучать себя не осталось.       Продолжая трахать её медленно и глубоко пальцами одной руки, пальцами другой он быстро расправлялся с ремнем и молнией на своих брюках.       Крупный, напряженный член с готовностью выпрыгнул из-за резинки трусов, мягко ударившись налитой влажной от предсемени головкой о низ живота.       Не отрывая пылающего нетерпеливого взгляда от её лица, лорд Малфой обхватил пальцами основание члена, не спеша двигая ладонью вверх вниз, под пристальным жадным взглядом карих глаз.       Быстро подхватив Гермиону на руки, Люциус двинул бёдрами, направляя головку в истекающий соками вход и тихо застонал, медленно растягивая собой горячие стенки и ощущая, как она требовательно и жадно сжимается вокруг него.       Её пальцы оплели его лицо, лоб прижался ко лбу, когда первый глубокий толчок сотряс тело Гермионы, срывая с губ девушки хриплый стон.       — Отдай…отдай его мне…– будто одержимый шептал Малфой, наращивая темп толчков и накрывая губами её рот, повторяя языком движения своего члена внутри нее.       Их тела сливались в едином древнем ритме, отбрасывая странные, пляшущие тени на стены склепа, где покоились кости Малфоев.       Воздух наполнил терпкий мускусный аромат секса и влажный, сводящий с ума, звук соединения их тел.       — Жёсче…– едва шевеля губами простонала Гермиона, прикусывая нижнюю губу Люциуса и нетерпеливо втягивая её в свой рот, жадно посасывая.       — О, Салазар…– простонал Малфой, задыхаясь от наслаждения и жаркой тесноты её влагалища, жадно засасывающей в себя его всего.       Он сменил темп, двигая бёдрами широко и часто, каждый раз погружаясь до основания и вслушиваясь вовсхлипывающие стоны и сбивчие просьбы не останавливаться.       Внезапно, её страстные возгласы заглушил громкий надсадный скрип тяжёлых, старых дверей, распахнувшихся с такой силой, что створки ударились о каменные стены склепа.       Столб пыльного солнечного света ворвался в полумрак.       На пороге застыл Драко. Его лицо, обычно бледное и надменное, было искажено гримасой чистого, неприкрытого отвращения.       Глаза, холодные и насмешливые, как стальные лезвия, скользнули по платью Гермионы, задранному до талии, обнажившему дрожащие стройные ноги, по шее, покрытой алыми отметинами, по лицу, залитому румянцем и слезами неудовлетворённого желания.       Взгляд Малфоя-младшего переместился на отца. Люциус, застигнутый врасплох, лишь мгновение назад впивавшийся пальцами в нежную кожу её бёдер, пытался прикрыть Гермиону своим телом, но его собственный вид был красноречивее любых слов — растрёпанные волосы, расстёгнутый воротник рубашки, брюки, сдвинутые на бедрах, обнажавшие начало упругого, влажного от её соков члена, который всё ещё пульсировал в нескольких сантиметрах от истекающего влагой влагалища его невестки.       Драко хмыкнул. Смешок вышел сухим, как удар кинжалом о камень.       — Решил продолжить свои уроки, отец? — голос Драко сочился ядом, — сделать их более… углубленными? По всему выходит, что ты уже неплохо продвинулся в программе.       Он окинул их обоих уничтожающим взглядом:       — Вы отвратительны мне оба! До тошноты.       Гермиона, прижатая Люциусом к стене, попыталась отстраниться, одёрнуть платье и прикрыть своё полуобнажённое, влажное от пота и их общей страсти тело.       Но Люциус не позволил ей. Его рука, совсем недавно терзавшая нежными прикосновениями её клитор, крепче сжала нежное бедро, удержав на месте.       Он медленно повернул голову к сыну, его лицо было бледным, но не от стыда, а от адреналина и внезапно вспыхнувшей ярости. Он сделал глубокий вдох, пытаясь выровнять прерывистое дыхание.       На губах Люциуса появилась странная, почти безумная улыбка — вызов, смешанный с чем-то неожиданно соблазнительным.       — Драко… — его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения, но удивительно твёрдым:       — Постарайся почувствовать что-то, кроме отвращения и злости.       Он слегка переместился вбок, не отпуская Гермиону и открывая взгляду сына ещё более откровенную картину: её дрожащее влагалище, истекающее соками возбуждения было готово снова принять в себя член. И сейчас было совсем неважно, кто ее удовлетворит — сын или отец.       Немедленно, сейчас.       — Присоединись к нам, сын. Получи всё, что хочешь. Ни через подавление… — Люциус подчеркнуто медленно провёл свободной рукой по мокрому от пота и его смазки животу Гермионы вниз, едва коснувшись пушистых волос лобка, заставив её содрогнуться и тихо застонать, — …а потому, что тебе отдали это добровольно. Видишь? Она горит. Ты хочешь этого. Я вижу по твоим глазам. И по тому, как напрягся твой собственный член в этих тесных брюках.       Драко стоял как вкопанный.       Отвращение на его лице боролось с животным, первобытным любопытством, разожжённым откровенной картиной разврата и словами отца.       Его взгляд прилип к месту, где плоть Люциуса почти касалась плоти его жены.       Он видел, как мышцы живота Гермионы судорожно сжались от этого полуприкосновения, как её бёдра сами собой приподнялись навстречу ладони.       Его собственное тело предательски откликнулось — в паху вспыхнул жар, член начал неудержимо наполняться кровью, тесня ткань.       — Ты… сумасшедший, — прошипел Драко, но в его голосе не было прежней силы. Это была констатация, а не обвинение. Его ноги, будто против его воли, сделали шаг вперёд, в прохладную тень склепа.       Терпкий, сладковато-мускусный запах секса ударил ему в ноздри, опьяняя.       — Сумасшедший? Возможно, — лорд Малфой улыбнулся шире и его рука опустилась ниже.       Большой палец Люциуса уверенно провёл по всей длине влажной, раскрытой щели Гермионы, собирая капли её возбуждения.       Не отрывая глаз от лица сына, он медленно поднёс его к своим губам и облизал, прикрыв глаза от удовольствия.       — Разве ты не хочешь попробовать? Попробовать её? Прямо здесь, на глазах у предков? На глазах у меня? — продолжил соблазнять лорд Малфой, — она твоя жена, Драко. Возьми то, что тебе принадлежит. Не гневом… а страстью. Как я.       Драко замер в двух шагах. Его дыхание стало частым и поверхностным. Глаза метались от влажного лона Гермионы к напряжённому, влажному от её соков члену отца, к его лицу, полному вызова и обещания.       Барьер отвращения трещал по швам, разрываемый неистовым, запретным влечением. Он видел, как пальцы Гермионы впились в плечи Люциуса, не отталкивая, а притягивая, как её бёдра двигались в едва уловимом, приглашающем ритме.       — Она… она мокрая, — хрипло произнёс Драко, как будто открывая для себя Америку. Его рука непроизвольно потянулась к ширинке брюк, ощупывая твёрдый, непослушный бугор под тканью.       — Очень мокрая, сын, — подтвердил Люциус, и его голос звучал как бархатный рык. Он снова коснулся Гермионы, на этот раз двумя пальцами, легко погрузив их в её сводящую с ума своей теснотой вагину и медленно вытащил, демонстративно показывая Драко блестящие, тянущиеся нити её возбуждения:       — И ждёт. Ждёт твоего члена. Ждёт, чтобы он вошёл в неё так же глубоко, как только что был мой. Или… — Люциус сделал паузу, и его глаза сверкнули в полумраке склепа дьявольской искрой, — …ты хочешь увидеть, как мой член снова входит в это сладкое, истекающее соками лоно твоей жены? Прямо на твоих глазах? Может, тогда ты поймёшь, чего добровольно лишаешь себя?       Этот образ — отцовский член, погружающийся в плоть его жены — стал последней каплей. С рычанием, в котором смешалось отчаяние, ярость и неконтролируемая похоть, Драко бросился вперёд.       Его взгляд скользил по телу Гермионы, по её маняще раздвинутым бёдрам, чуть приоткрытым припухшим от жарких поцелуев губам, рубиновым следам отцовских поцелуев на ее шее.       — Ты права, Гермиона, — Драко выдохнул с притворной легкостью, но его пальцы предательски сжались в кулаки, выдавая то, насколько он был зол и возбуждён:       — Уроки отца… они незабываемы. Особенно практические. — Он бросил Люциусу взгляд, полный презрения:       — Ты всегда знал, как растлить, отец. Как опустить до своего уровня. Думаешь, я не вижу, как ты играешь? Манипулируешь ею? Манипулируешь мной сейчас?       — Не трать драгоценное время, сын. Видишь, как она горит для тебя? — жарко прошептал Люциус, медленно и глубоко трахая Гермиону двумя пальцами и не отрывая почти обезумевшего взгляда от её приоткрытых пылающих губ:       — Сейчас она сжимает мои пальцы внутри себя так, будто вот-вот откусит. Ее тело жаждет большего, Драко. Силы. Власти. Того, что ты так старательно прячешь под маской брезгливости.       Его палец опустился ниже, легонько коснулся набухшего, чувствительного клитора Гермионы. Она вскрикнула, выгнувшись, ее влагалище сжалось в пульсирующем спазме, выдавив свежую струйку сока на внутреннюю поверхность бедра.       — Смотри, сын. Вот он — твой ответ. Ее плоть плачет от желания. Твой член? Мой? Уже не важно. Важен голод. Важно то, как она открыта. Как ждет.       Драко замер. Его дыхание стало громким, неровным. Глаза не отрывались от места, куда мерно погружались сейчас пальцы отца. Его собственный член, предательски твердый, давил на ткань брюк.       Отвращение боролось с неистовой, запретной тягой. Вид ее унижения, ее абсолютной доступности, подогретый словами отца, подействовал как наркотик.       — Ты… ты превратил ее в шлюху, — прошипел он, но в его голосе не было силы.       — Нет, сын, — Люциус покачал головой, его глаза сверкали. — Я просто снял с нее покровы. Показал, какая дикая, ненасытная плоть скрывается под маской стеснения и скромности. И она… — Он задвигал пальцами чуть быстрее, заставив Гермиону застонать и бессознательно прижаться бёдрами к его руке, — …благодарна мне за это. Не так ли, Гермиона? Скажи ему. Скажи своему мужу, чего ты хочешь сейчас. Чего требует твое тело?       Гермиона, казалось, готова была провалиться сквозь землю. Стыд пылал на ее щеках, смешиваясь с неконтролируемым возбуждением. Она не могла поднять глаз на Драко. Ее губы дрожали.       — Я… я хочу… — едва слышный дрожащий шёпот, — …чтобы это… прекратилось… или… или…       — Или чтобы он взял тебя, верно? — Люциус закончил за нее, его голос был как бархатная петля. — Прямо здесь? Прямо сейчас? Пока я смотрю? Пока наши предки смотрят? Скажи ему. Скажи Драко, что его жена — мокрая, готовая шлюха, которая жаждет его члена глубоко внутри себя.       Драко вздрогнул, услышав грубые слова. Но они не оттолкнули. Они словно дали разрешение. Что-то щелкнуло в его мозгу.        Желание взять то, что было осквернено, но оставалось его собственностью. Желание доказать отцу… ей… самому себе.       Он грубо оттолкнул руку Люциуса от ее тела. Его пальцы впились в бедра Гермионы, сжимая плоть, резко раздвигая ее ноги шире, открывая ее влагалище полностью. Он не смотрел на Люциуса. Его взгляд был прикован к этой влажной плоти.       — Молчи, — прохрипел он Гермионе, видя, как она пытается что-то сказать. Одной рукой он расстегнул свою ширинку, яростно стягивая брюки и нижнее белье. Его собственный член, толстый и напряженный до боли, выпрыгнул наружу, подрагивая от предвкушения.       Люциус отступил на шаг, внимательно наблюдая за происходящим. В серебристых глазах горело торжество.       Он наблюдал, как Драко, не тратя времени на ласки, направил свой член в неё.       Головка коснулась влажных, дрожащих губ, скользнула по ним, собирая блестящую слизь.       — Видишь, отец? — Драко бросил на Люциуса взгляд, полный вызова и саморазрушительной ярости. — Видишь, как я беру то, что *мое*? Даже испачканное тобой.       С этими словами он рванул бедрами вперед, заполняя Гермиону одним резким, глубоким толчком.       Она вскрикнула от боли, внезапности и невероятного шокирующего наслаждения от заполненности.       Ее влагалище, уже растянутое и возбужденное Люциусом, приняло его мужа с жадным сжатием, обильно омывая его член своими соками.       Драко зарычал, ощущая горячую, влажную хватку ее тела. Он не двигался сразу, наслаждаясь моментом обладания, видом ее лица, искаженного экстазом и унижением, и тем, что отец видит это.       — Вот он… твой урок, отец, — он выдохнул прерывисто, начиная двигать бёдрами — неистово, резко, без ритма, только ярость и утверждение власти.       Каждый толчок сопровождался громким, мокрым звуком их соединения.       Гермиона стонала, обвив ногами его бёдра, впившись пальцами в его крепкую спину.       Её тело неожиданно отозвалось на такое варварское вторжение, отвечая на его ярость волнами конвульсивного удовольствия.       Люциус стоял рядом и его собственный член все еще твердый и влажный пульсировал от зрелища.       Он наблюдал за каждым движением сына, за каждым содроганием Гермионы, его взгляд был тяжелым и понимающим.       Он видел, как соки Гермионы обильно смазывают член Драко, стекая по его основанию, как ее тело открывается все шире, принимая навязанный ритм.       За маской отвращения и пренебрежения на лице Драко Люциус видел и другое — дикий, животный огонь в его глазах, который разгорелся всё ярче по мере того, как Гермиона всё яростнее отзывалась на его движения, выгибаясь всем телом навстречу грубым толчкам.       «Он хочет её тело. Хочет не как жену, а как добычу. Но хочет. И это… это шанс.*       Лорд Малфой встал чуть в стороне, превратившись из любовника в режиссера этой болезненной пьесы. Его голос был низким, хриплым от сдерживаемых чувств, когда он заговорил:       — Посмотри на нее, Драко, — прошептал Люциус, и в его словах не было насмешки, только жестокая правда и отчаянная надежда. — Твоя жена. Посмотри, как она прекрасна в своем желании. Как ее тело цветет для мужчины. Для тебя.       — Моя! — тихо прошептал Драко, впиваясь взглядом в искаженное экстазом лицо Гермионы: — Чувствуешь, шлюха? Чувствуешь, кто тебя имеет?       Он почувствовал, как горячая волна его семени вырывается, заполняя ее сжимающуюся, пульсирующую вокруг него плоть. Одновременно с ним Гермиона вскрикнула и её тело затряслось в сильнейшем оргазме.       Внутренние мышцы конвульсивно сжимались на изливающемся члене Драко с такой силой, что он почти застонал от боли. Она кончила, истекая новыми потоками смазки, смешивающихся с его семенем.       Драко оставался в ней, тяжело дыша, его тело дрожало от разряда. Он смотрел на Гермиону и в его глазах, сквозь усталость, мелькнуло нечто новое — не понимание, не любовь, но острое, жгучее осознание власти над ее телом и ее удовольствием. Власти, которую он «захотел и взял».       Люциус видел семя сына, вытекающее из ее покрасневшего, растянутого грубыми толчками лона.       Драко взял ее. По-настоящему. Жестоко, но страстно. И Гермиона… ее тело ответило. Возможно, именно так, через эту греховную связь в склепе предков, он, Люциус, смог дать ей хоть кроху будущего спокойствия.       Он подошел к Гермионе, все еще прижатой Драко к стене, и осторожно, с бесконечной нежностью, которая горела в его глазах, как незатухающая искра, смахнул слезу с ее щеки.       — Идём со мной, моя милая, — пальцы лорда Малфоя нежно сжали маленькую пылающую сухим жаром ладонь Гермионы, увлекая девушку за собой: — У нас ещё есть простор для фантазии.       Драко следил за действиями отца затуманенным взглядом и будто околдованный шёл следом за Люциусом и Гермионой.       Ледяной камень саркофага Абраксаса Малфоя обжёг холодом обнаженную спину Гермионы, но этот холод был ничтожным по сравнению с жаром, охватившим ее изнутри.       Люциус, почти сразу подхватил ее на руки после того, как Драко, неохотно оторвался от нее у стены.       Движения лорда Малфоя были стремительны, но не грубы — в них чувствовалась та же безумная нежность, что и в его глазах, когда он бережно уложил ее на гладкую, холодную плиту гробницы.       — Лежи, — его шепот был горячим на ее ухе, пальцы на мгновение коснулись ее щеки лаская. — Дай ему все. Дай нам все.       Драко, все еще тяжело дыша, с членом, блестящим от ее соков и его семени, подошел к гробнице, остановившись в нескольких шагах от отца. Его взгляд скользнул по обнаженному телу Гермионы, раскинутому на камне предка, как дар.       Отвращение боролось с неутолимой жаждой, разожженной только что пережитым обладанием.       Люциус стоял у изголовья и его тень падала на Гермиону. Он видел дрожь, пробегавшую по плоскому животу, видел, как ее влагалище, покрасневшее и приоткрытое, пульсирует, выдавливая капли семени Драко на холодный камень.       «Ради нее», — снова пронеслось в его голове, «только ради нее».       — Смотри, Драко, — голос Люциуса был низким, гипнотизирующим. Он медленно провел ладонью от ее ключицы вниз, минуя вздымающуюся грудь, по трепещущему животу.       Его пальцы нежно раздвинули мягкие половые губы, открывая взору сына переполненную влагой пульсирующую щёлку: — Видишь? Она ненасытна. Как истинная Малфой.       Его палец окунулся внутрь, легко скользнул по влажным, чувствительным стенкам, собрал густые капли смеси их семени и ее возбуждения: — Она хочет… большего.       Драко сглотнул. Вид отцовского пальца в соках его жены, в их общей жидкости, сводил с ума. Его собственный член, полувялый после недавнего извержения, начал снова наливаться кровью, поднимаясь с новой, яростной силой. Он шагнул ближе к гробнице.       — Что… что ты предлагаешь, отец? — его голос был хриплым от жгучего любопытства и неконтролируемого возбуждения.       Люциус улыбнулся — улыбкой человека, идущего по лезвию ножа ради высшей цели. Он наклонился к Гермионе, его губы коснулись ее лба в поцелуе, полном невысказанной любви и боли. Медленно поднял затуманенный взгляд на Драко:       — Я предлагаю дать ей небывалое блаженство, сын. Блаженство, на которое способны только Малфои. Вместе.       Лорд Малфой прошел чуть вбок, встал ближе к Гермионе. Так, чтобы она могла коснуться его напряжённой плоти.       Его взгляд, встретился с ее глазами, полными страха, стыда и… доверия.       — Гермиона, — шепот Люциуса был, как шелест крыльев ночной бабочки:       — Прикоснись ко мне. Покажи сыну, как его жена умеет служить.       Смущённое понимание мелькнуло в ее глазах, но тело, опьяненное гормонами и недавним оргазмом, слушалось.       Ее горячая ладошка потянулась к вставшему члену Люциуса. Он тихо застонал, когда ее пальцы обхватили его толщину, ощущая пульсацию вен.       Гермиона начала двигать рукой, медленно и осторожно, затем все увереннее, массируя большим пальцем чувствительную головку, размазывая по бархатистой коже выступающие капли влаги.       — Да… — прошептал Люциус, его голова запрокинулась, но взгляд не отрывался от лица сына. — Видишь, Драко? Она учится быстро. Всему…       Драко наблюдал, завороженный. Вид жены, лежащей на гробнице, одной рукой ласкающей член его отца…       Это было немыслимо. Это было отвратительно. И это заставляло кровь пульсировать в его собственном члене с бешеной силой. Он шагнул ближе, к краю гробницы, его бёдра почти касались холодного камня.       — А теперь, — голос Люциуса стал чуть тверже, — дай ей попробовать тебя на вкус. Научи ее.       Драко колебался долю секунды. Желание утвердиться, унизить их обоих этим актом, пересилило.       Его пальцы запутались в ее волосах, подтягивая ее лицо к своему вставшему члену.       — Открой рот, шлюха, — прошипел он. — И покажи, на что ты годишься.       Гермиона послушалась. Ее губы коснулись горячей, солоноватой на вкус головки.       Она инстинктивно облизнула каплю влаги. Драко застонал, его пальцы сильнее сжали её волосы. Он не стал ждать, а сам начал двигать бедрами, вводя свой член глубже в ее влажный, теплый рот.       Гермиона закашлялась, слезы выступили на глазах, но она старалась расслабить горло, подчиняясь его грубому требовательному ритму, не забывая двигать ладонью по горячему члену лорда Малфоя.       Звуки влажного сосания, ее сдавленные всхлипы, прерывистое дыхание двух мужчин наполнили склеп.       Драко, несмотря на грубость, чувствовал каждое движение ее губ и языка и его глаза темнели от наслаждения.       Мягко отстранив ладонь Гермионы, Люциус медленно прошёл к изножью гробницы и встал между ее разведенных ног. Его ладони легли на ее бедра, удерживая их открытыми. Его взгляд скользнул по ее влажным складкам, затем поднялся к ее лицу.       Их глаза встретились и ресницы Гермионы согласно опустились. Он наклонился.       Его язык коснулся ее не с яростью Драко, а с бесконечным, обжигающим пиететом.       Он ласкал ее внешние губы, нежно собирая языком её сок, ощущая ее уникальный, мускусный аромат, смешанный с запахом камня.       Затем его язык скользнул глубже, к самому входу, который все еще пульсировал от недавнего вторжения Драко.       Люциус ввел кончик языка внутрь, почувствовав тепло и влажную хватку ее стенок. Он ласкал ее изнутри языком — плавно, глубоко, вибрирующими движениями, которые заставляли ее тело выгибаться на камне, отрываясь от члена Драко с глухим всхлипом.       — Ах! Не… не останавливайся… — ее стон был едва слышен, заглушенный членом мужа.       Люциус не останавливался. Он нашел клитор — набухшую, сверхчувствительную точку — и начал вылизывать его. Он посасывал, нежно покусывал, водил кончиком языка быстрыми кругами. Одновременно один, затем два его пальца осторожно вошли в нее рядом с языком, заполняя, растягивая, находя те точки глубоко внутри, от которых ее сознание уплывало.       Он служил ей языком и пальцами, превращая ее тело в инструмент чистейшего экстаза, под аккомпанемент хлюпающих звуков минета, который Драко все ускорял, теряя контроль.       Драко чувствовал, как тело Гермионы бьется в конвульсиях под его членом, как ее гортань сжимается вокруг него от волн наслаждения, вызванных отцом.       Это сводило с ума. Его толчки в ее рот стали глубже, хаотичнее. Он видел, как отец работает между ее ног, слышал ее приглушенные, захлебывающиеся стоны экстаза.       Ревность, похоть, ярость — все смешалось. Он вырвал член из ее рта, оставив ее задыхаться, наблюдая, тонкая нитка слюны стекает по её подбородку.       Он грубо оттолкнул голову Люциуса от ее лона.       — Довольно! — прохрипел он. — Она моя. И я возьму ее так, как хочу. Мы оба возьмём. Сейчас.       Холод камня саркофага под ней сменился живым теплом тела Люциуса, когда он быстро лег на спину рядом с ней, прямо на плиту гробницы своего отца.       Его серебристые волосы раскинулись по камню, как нимб. Он притянул Гермиону к себе.       Его руки скользнули по ее дрожащим бокам, опускаясь на бедра, направляя ее раздвинутые ноги так, чтобы она оказалась верхом, лицом к лицу.       — Сюда, моя драгоценная, — его шепот был горячим и влажным на ее губах, когда он помог ей приподняться на коленях над тазом.       Его глаза, темные от любви и мучительной жажды, впивались в ее пылающее от возбуждения лицо: — Я под тобой. Всегда. Прими меня.       Его пальцы привычно нашли клитор, мягко массируя, заставляя ноги Гермионы дрожать ещё сильнее.        Он провел головкой своего члена, твердого и возбужденного, по ее дрожащим губам, собирая блестящую влагу, смешанную с семенем сына.       Гермиона застонала и ее бедра инстинктивно опустились навстречу.       Люциус мягко, но властно направил себя в нее, входя медленно, с бесконечной нежностью, заполняя ее горячую, сжимающуюся глубину, ощущая каждую трепетную складку внутренних стенок.       Глубокий стон вырвался из ее груди, когда она опустилась на него всем весом, приняв до самого основания.       Его руки крепко обхватили ее бедра, помогая ей найти ритм, губы нашли ее губы в поцелуе, который был клятвой и утешением.       — Отец, — хриплый голос Драко прозвучал прямо над ними.       Он стоял на коленях позади Гермионы и его тень накрыла их обоих.       Его глаза буравили место их соединения — где плоть отца исчезала в сокровенной глубине его жены. Его собственный член, снова налитый кровью капал предсеменной жидкостью на ее ягодицы и спину:       — Ты занял мое место. Опять.       Люциус оторвался от губ Гермионы, его взгляд встретил взгляд сына. В серых глазах Люциуса не было триумфа, только отчаянная решимость и боль за женщину, дрожащую на нем.       — Ее место — там, где ей дают блаженство, сын, — тихо, но отчетливо произнес Люциус. Его руки сжали бедра Гермионы, удерживая ее неподвижно на своем члене. Он чувствовал, как ее внутренности сжимаются вокруг него в спазме возбуждения:       — Твое место — здесь. Возьми то, что твое. Возьми ее полностью.       Драко зарычал. Слово «полностью» прозвучало для него, как вызов. Его руки, сильные и грубые, впились в округлости ее ягодиц, резко раздвигая их.       Большие пальцы надавили на чувствительную кожу около ее ануса, растягивая, подготавливая. Гермиона вскрикнула, ее спина выгнулась, она инстинктивно прижалась к груди Люциуса, ища защиты. Люциус прижал ее к себе одной рукой, другой продолжая крепко держать бедро. Его губы прикоснулись к ее виску:       — Дыши, Гермиона, — прошептал он ей, — прими его. Для нас. Для себя. Расслабься.       И его голос стал для неё якорем в бушующем море ощущений.       Драко не стал ждать. Он плюнул себе на ладонь, грубо смазал головку своего члена и ее тугой анус. Затем, без предупреждения, с хриплым рыком нетерпения, он двинул бедрами вперед.       Головка его члена с силой втиснулась в сопротивляющееся мышечное кольцо.       Гермиона закричала, ее тело напряглось как струна, ногти впились в плечи Люциуса. Боль была острой, обжигающей внутренности.       — Расслабься, — повторил Люциус, его руки массировали ее бедра, пытаясь снять спазм. Его собственный член внутри влагалища ощущал невероятное давление и сжатие перегородки, разделяющей полости.       Он видел, как Драко замер на мгновение, ощущая невероятную тугую, горячую хватку ее мышц. На лице сына отразилась смесь боли и нарождающегося животного наслаждения.       — Двигайся, сын, — прошептал Люциус, его голос был напряжен. — Дай ей почувствовать всю твою длину.       Драко застонал — звук, полный ненависти к себе и к ним, и неутолимой похоти. Он двинул бедрами, вгоняя себя глубже в ее сжимающуюся, горячую глубину.       Одновременно с сыном, Люциус начал двигаться под ней — нежно, выверенно, стараясь наполнить ее лоно любовью и наслаждением, чтобы смягчить грубое вторжение сзади.       Его толчки были медленными, глубокими, волнообразными, достигая самых чувствительных точек внутри нее.       Гермиона оказалась в тисках двойного проникновения. Спереди — Люциус, его член, наполняющий ее влагалище знакомой, но усиленной до предела полнотой, его нежные поцелуи в шею, его руки, ласкающие ее живот, грудь, сжимающие ее сосок пальцами, заставляя ее стонать от переизбытка ощущений.       Сзади — Драко и его яростные, глубокие толчки, растягивающие ее анус, заполняющие ее до предела, его горячее дыхание на ее спине, его пальцы, впивающиеся в ее бедра, оставляя синяки.       Перегородка внутри нее была тонкой нитью, по которой передавалось каждое движение, каждый пульс.       Она чувствовала Люциуса сквозь Драко и Драко сквозь Люциуса. Это было невыносимо и божественно.       Люциус одной рукой дотянулся до клитора — набухшего, до боли и чувствительного сейчас. Он начал массировать его пальцем — ритмично, виртуозно, в такт своим нежным толчкам и яростному проникновению Драко.       Волны наслаждения стали накатывать на Гермиону с невиданной силой. Ее внутренние мышцы сжимались вокруг обоих членов, пытаясь удержать невыносимое блаженство.       — Да… Люциус… Драко… — ее стон был прерывистым, бессвязным. Она металась между ними, ее тело было полем битвы и храмом экстаза. — Не могу… Слишком…!       Ее крик, высокий и раздирающий, эхом отозвался под сводами склепа. Тело Гермионы взорвалось в оргиастическом спазме такой силы, что она задрожала, как в лихорадке.       Ее влагалище сжалось на члене Люциуса как горячий, влажный кулак, а анус судорожно сжал член Драко, заставляя его зарычать от боли и невероятного удовольствия.       Это стало сигналом для них обоих. Люциус, с тихим стоном ее имени, излил в нее потоки горячего семени, его тело выгнулось под ней, прижимая к себе в последнем объятии. Драко, с хриплым воплем триумфа и освобождения, кончил глубоко в ее анус, его семя горячим потоком заполнило ее, толчками выливаясь наружу.       Они замерли — сплетенная троица на холодном камне гробницы. Люциус под Гермионой, все еще внутри, его руки дрожали, обнимая ее. Драко над ней, сзади, его тяжелое тело прижато к ее спине, его член еще пульсировал в ее анусе. Гермиона лежала между ними, как мост и как жертва, ее тело было сосудом, наполненным до краев их семенем, и блаженством.       Люциус поднял руку, его пальцы дрожа, коснулись мокрой от пота и слез щеки Гермионы. Его глаза, полные немой, всепоглощающей любви и горечи, встретились с ее потухшим взглядом.       Драко резко выдернул себя из нее, его лицо было каменной маской, но в глазах, избегающих их обоих, бушевала буря — осознание абсолютной власти, которой он только что вкусил.       Люциус осторожно, с бесконечной нежностью, помог Гермионе подняться с себя, прижимая расслабленное, всё дрожащее тело к своей груди.       Драко сполз с холодного камня саркофага, как раненый зверь. Его движения были резкими, угловатыми.       Он отвернулся, не в силах смотреть на отца и Гермиону, сплетенных на гробнице деда.       Грудь его вздымалась, дыхание срывалось на хрип. Отвращение, густое и тошнотворное, подкатывало к горлу, смешиваясь с солоноватым привкусом пота и ее вкусом, въевшимся в его язык, в его плоть.       Но под этим слоем грязи и стыда тлел уголь — жаркое, настырное воспоминание о том, как ее тело сжималось вокруг него, как она стонала под его яростью.       Желание, грязное и неистребимое, все еще пульсировало в его паху, заставляя полувялый член подергиваться поверх испачканных брюк.       — Что ты делаешь, отец? — Голос Драко прозвучал хрипло, сорвавшись на фальцет от натуги. Он не оборачивался, его плечи были напряжены до дрожи:       — Неужели ты еще не насытился? Выглядишь, как голодный пес у миски.       Люциус не ответил сразу. Его движения были медленными, полными невыразимой нежности.       Он осторожно перевернул ослабевшую Гермиону на бок, лицом к себе. Ее тело было гибким, послушным в его руках, как у измученного ребенка.       Слезы пережитого экстаза медленно стекали по ее щекам.       Люциус притянул ее ближе, его рука скользнула под верхнее колено, мягко согнула ногу и уложила ее на свое бедро.       Ее лоно, все еще покрасневшее и приоткрытое оказалось в будоражащей близости к его животу.       Его свободная рука легла на ее острое, чуть дрожащее от холода склепа плечо.       Он склонился, и его губы коснулись кожи чуть ниже ключицы — поцелуй был легким, как дуновение, но в нем читалась бездонная преданность.       — Я лишь хочу показать тебе, Драко, — наконец заговорил Люциус и его голос был низким, бархатистым.       Он смотрел не на сына, а в затуманенные глаза Гермионы, — …как именно нужно любить женщину. Не через гнев или обладание. А так, чтобы она раскрывалась перед тобой. Сама. Без моей помощи… без насилия… как цветок солнцу.       Его рука скользнула вниз, по внутренней стороне ее дрожащего бедра.       Пальцы коснулись влажных, опухших губ-лепестков — нежно, почти благоговейно.       Гермиона вздохнула, глубоко, прерывисто. Люциус почувствовал, как ее мышцы под его пальцами дрогнули, но не сжались от страха.       Она снова готова. Восхитительная! Ненасытная!       Его собственный член, все еще влажный от нее, но полуспавший после недавней разрядки, начал пробуждаться с новой силой, прижатый к ее бедру.       — Смотри, — прошептал Люциус, и его пальцы осторожно раздвинули ее. Он обнажил розовый, чувствительный бутон ее клитора, снова набухший и влажный.       Его большой палец начал водить по нему — медленными, бесконечно нежными кругами, не нажимая, а лишь лаская. — Видишь? Она откликается. Не на силу. На ласку.       Гермиона застонала — тихо, протяжно. Это был стон чистого наслаждения. Ее бедро дрогнуло, бессознательно прижимаясь сильнее к его бедру.       Ее ресницы дрогнув, опустились.       Люциус почувствовал, как она начинает пульсировать под ее пальцами, выделяя свежую, прозрачную смазку.       — Так, — продолжил Люциус и его голос стал глубже, насыщеннее. Палец продолжал виртуозную игру с клитором.       Его член, уже полностью возбужденный, твердый и тяжелый, подрагивал в нетерпеливом ожидании. Он направил его головку к готовому входу Гермионы. — …чтобы она захотела принять тебя… всем сердцем… всем телом…       Он не вошел сразу. Он терся головкой о ее влажные, дрожащие губы, собирая ее соки, смазывая себя.       Каждое прикосновение заставляло Гермиону вздрагивать и тихо стонать. Ее бедра начали совершать едва уловимые движения навстречу ему. Она хотела его. Сама.       — Люциус… — ее шепот был полон мольбы и полной самоотдачи.       Только тогда он скользнул внутрь. Медленно. Нежно. С бесконечным терпением. Он заполнял ее, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как ее стенки раскрываются, обволакивают его горячей, влажной волной желания.       Глубокий, дрожащий стон вырвался из ее груди, когда он полностью вошел. Она прижалась к нему всем телом, ее рука обвила его шею.       — Вот так, моя драгоценная, — прошептал он ей в губы, прежде чем поцеловать — долго, глубоко, передавая всю свою запретную, безумную любовь.       Его бедра начали двигаться — нежно, плавно, волнообразно. Каждый толчок был не захватом, а даром. Каждое движение внутрь — молитвой. Он смотрел в ее глаза, утонувшие в наслаждении, и видел только доверие и ответную жажду.       Драко стоял спиной к ним и жадно слушал, прикрыв глаза.       Слышал ее стоны — совсем другие, чем те, что вырывались у нее под его напором. Слышал влажный, нежный звук их соединения. Слышал шепот отца.       Его собственный член, предательски твердый, болезненно пульсировал.       Отвращение боролось с жгучим, запретным любопытством. Что она чувствует? Почему ее стоны звучат… так? Словно она не терпит, а летит?       С рычанием, в котором смешались стыд, злость и неконтролируемая потребность, Драко резко обернулся. Его взгляд упал на них.       Люциус лежал на саркофаге. Гермиона была прижата к нему боком, одна ее нога покоилась на его бедре, открывая место их нежного соития. Люциус двигался в ней с медленной, почти церемониальной страстью, одной рукой прижимая ее к себе, а другой нежно поддерживая её голову на согнутом локте.       Не сдержавшись, Драко начал мастурбировать. Яростно. Жадно. Его пальцы сжали основание члена, скользнули вверх по напряженному стволу, собирая выступившую влагу, смешанную с его предэякулятом.       Движения его руки были быстрыми, опытными, почти отчаянными.       Он надрачивал себя с такой силой, как будто хотел вырвать из себя душу. Его глаза были обращены на Гермиону,       Драко получал двойное запретное наслаждение: от созерцания нежного соития и от яростного трения собственной руки.       Он видел, как мышцы живота Люциуса напрягались, как его бедра двигались, совершая нежные толчки в Гермиону Слышал, как её стоны становились выше, отчаяннее, сливаясь с прерывистым дыханием отца.       — Драко… — хрипло выдохнул Люциус, ускоряя темп толчков, — видишь… как она… кончает для меня? Только от ласки… Только от любви…       Тело Гермионы действительно затряслось в новом оргазме, на мгновение опередив вздрогнувшего всем телом от ещё одной разрядки Драко.       Она вскрикнула, ее влагалище сжалось на члене Люциуса, выжимая из него волну наслаждения. Повинуясь ей, Люциус издал низкий, звериный стон. Он кончил, глядя в глаза сыну, демонстрируя ему апофеоз своего наслаждения — наслаждения, добытого нежностью и запретной любовью.       Люциус, тяжело дыша, не отпускал Гермиону, прижимая ее к себе, как последнее своё сокровище, в тайне надеясь, что его уроки были усвоены, а слишком неподъемная даже для него цена — заплачена. ***       Год спустя лунный свет все так же лился в высокие окна Малфой-мэнора, но теперь он окутывал не холод камня, а тепло сплетенных тел на огромной кровати в покоях Драко.       Воздух был густым от аромата дорогих духов, теплой кожи и чего-то неуловимо живого, трепещущего, интимного — дыхания троих, слившегося в один ритм.       Гермиона лежала между ними.       Ее волосы, некогда дикие и непослушные, теперь растекались шелковистым водопадом на безупречно белых простынях, а тело, отмеченное невидимыми знаками их страсти за этот год, расслабленно покоилось в объятиях двух блондинов.       Прошедшее время изменило все, стирая границы, возведенные войной, предрассудками и ненавистью.       Драко дремал, утомленный минувшей близостью, прижавшись к ее спине.       Его рука, некогда столь резкая в жестах, теперь с невероятной нежностью лежала на ее талии, большой палец бессознательно совершал крошечные круги по коже.       Вечная насмешка уступила место выражению глубокого покоя, почти уязвимости, доступной лишь здесь, в этой комнате, с этими двумя.       Злость, что пылала в нем годами, превратилась в тлеющие угли, которые лишь изредка вспыхивали, чтобы тут же быть погашенными её прикосновениями, одним присутствием Гермионы рядом.       Он научился принимать.       Принимать ее ум, ее упрямство, ее непохожесть на него.       Принимать отца не как тирана, а как равного в этом странном, прекрасном союзе.       Принимать эту любовь, такую неожиданную и всепоглощающую.       Люциус, напротив, был бодр. Он полулежал, привалившись спиной к изголовью, обвив рукой плечи Гермионы. Его серебристые волосы, свободно ниспадающие по широким плечам, сливались с шелком ее локонов. Его пронзительные серые глаза, обычно такие настороженные и оценивающие, сейчас светились глубоким, почти безмятежным счастьем.       Год рядом с ней, с той, кого он желал с запретной, всепоглощающей силой, был для него возрождением.       Он нашел не просто любовницу, не просто объект страсти. Он нашел ту самую, чей ум бросал ему вызов, чья душа, вопреки всему, оказалась созвучной его собственной, затемненной, но жаждущей света.       Лорд Малфой мог смотреть на нее часами: как тень ресниц ложится на щеку, как губы шевелятся во сне, как ее рука инстинктивно ищет его или Драко даже в забытьи.       Он делил с ней дни — тихие беседы в библиотеке, прогулки по зачарованным садам. Он делил с ней ночи — безумные, страстные, нежные.       И самое главное и одновременно непостижимое — он делил ее с сыном. Это было нелегко, это требовало постоянного балансирования, смирения гордыни и ревности, но это давало ему то, без чего его существование было лишь тенью: присутствие. Ее присутствие. Их присутствие.       Они делили все поровну и время текло для них по-особенному — не линейно, а спиралью, где моменты уединения вдвоем сменялись часами втроем, наполненными сложными разговорами, молчаливым пониманием, вспышками смеха, который эхом разносился по обычно безмолвным коридорам поместья, и той тихой, жаркой близостью, что связывала их неразрывно.       Касания стали языком: нежное прикосновение Люциуса к запястью Гермионы, когда он передавал ей книгу; легкая рука Драко на плече отца, когда они вместе наблюдали за ней; их пальцы, сплетающиеся на ее животе в минуты покоя.       Ведь именно там, под пирамидой из ладоней, согреваемая теплом трёх пар рук, скрывалась новая тайна дома Малфой.       Уже не та, что могла питаться только страхом, ненавистью и смертью.       Нет.       Эта тайна была теплой, живой, трепетной.       Сейчас она была размером с персик, спрятанный глубоко в лоне Гермионы.       Запретная любовь дала запретный плод.       Скоро — очень скоро — весь магический мир узнает, что Гермиона Грейнджер ждет ребенка.       Но чьего же? Отца или сына? Или… их ребенка в самом непостижимом смысле?       Этот вопрос витал в воздухе, но он не имел значения.       Потому что этот ребенок, эта новая жизнь, была порождена не похотью или расчетом, а той самой любовью, что заполнила склеп их прошлого и превратила его в святилище их настоящего.       Люциус опустил голову, его губы коснулись макушки Гермионы. Его дыхание смешалось с ее запахом. Он встретился взглядом с Драко, чьи глаза тоже приоткрылись, уловив движение. Ни слова не было сказано. Не нужно было.       В их взгляде читалось все: признание этой хрупкой, невероятной реальности, которую они создали; благодарность; глубокая, всепоглощающая любовь к женщине между ними и к той новой жизни, что пульсировала в ней.       Их тайна была тяжела, оОна висела над ними, как зачарованный купол, отделяющий их от всего мира.       Но под этим куполом не было тьмы или отвращения. Там был свет. Теплый, золотистый, как свет от камина, отражающийся в их волосах, свет, рожденный вопреки всему.       Они были тремя половинками, сложившимися в целое. Они были семьей. Они были миром.       И пока их руки переплетались на животе Гермионы, охраняя новую тайну, новую жизнь, они знали — эта дверь в иной мир, открытая год назад в склепе, захлопнуться уже не может. Она вела в их будущее. Странное, опасное, запретное, но их.       И это было все, что им было нужно.