I

      Каждый раз я вспоминаю её лицо.       Она сидит в большом кресле, но не как положено, а упираясь в левый подлокотник спиной, а с правого свесив две ножки, — такие тонкие, грациозные — положив одну на другую. Всё замерло в спокойствии, глаза смотрят мимо предметов куда-то в воздух. И невыразимая тоска проглядывала в этом задумчивом взгляде. Правая рука зациклено поглаживает нижнюю губу; веки в редком, едва уловимом, движении скользят вниз, а затем вверх, и тонкие пучки ресниц почти касаются бровей.       От неё веет табачным дымом и дорогими духами, что создаёт небольшой контраст с комнатой, предметы которой старше её вдвое. Волосы, едва достающие до плеч, каштановыми кудрями разбросаны по голове слегка небрежно, забывчиво.       Она молчит, и я молчу, наблюдая за ней. Минуло полчаса с моего прихода, но я не дождался ни единого слова. Однако не требую от неё слов, ибо каждым участком своей огрубевшей кожи ощущаю муравейник мыслей в её голове. Они будто сами бегут по мне — так лихорадочно, что я и сам чувствую жар и пламя этих мыслей.       Это пламя окутывает меня, сжирает заживо, не даёт пошевелиться и обмолвиться с ней ни единым словом. Я пуст, во мне мысли лишь о ней.       Я чувствую природу, но не знаю сущность этих мыслей. Я не ведаю истоков и окончаний, самой сути. Что внутри неё? С чем она борется, какие слова перегоняет из правой части полушария в левое? Я не знаю.       Может она помышляет об убийстве? О побеге? О чьём и от кого?       Неотрывно смотрю на неё: завораживает, притягивает и обжигает. Стоит отвлечь, коснуться — сгоришь; сгоришь дотла, и я это знаю. Я это видел. Я это пережил.