О лозах и львах

      Сети снился лев.       Большой, поджарый, яркого желто-песчаного оттенка (в отличие от гривы, преимущественно темной), царь зверей неторопливо шел рядом с уверенно вышагивающей по пустыне богиней разрушения, будто ее верный телохранитель или соратник. Иногда он поворачивал голову в сторону своей подопечной и добродушно порыкивал, что-то говоря на своем, на львином. Сети весело улыбалась и мягко гладила пышную гриву царственного хищника, отчего тот жмурился от яркого, неподдельного удовольствия, и настойчиво тыкался серо-коричневым носом в теплую ладонь девушки. Повелительница пустыни не знала, чем было вызвано такое поведение льва и почему он к ней столь благосклонен, но сей факт приятно грел душу юной богини.       Девушка и ее спутник остановились возле раскидистого саксаула и, не сговариваясь, перебрались под сень его ветвистой кроны. Там Сети наколдовала небольшое узорчатое покрывало для себя, дабы не запачкать калазирис, и здоровенное блюдо, полное отборного бараньего шашлыка. Льву не требовалось особое приглашение — гривастый хищник в мгновение ока слизал шершавым языком половину снеди, как будто ее и не было, — и, довольно рыкнув, протяжно заурчал, требуя еще добавки.       — Не стесняйся, друг мой, я создам еще, если нужно, — повела рукой Сети, довольно улыбаясь, и нацелилась вилкой на увесистый кусок мяса, как вдруг...       Откуда-то из-за ближайшего бархана вышел кот. Обычный беспородный светло-рыжий, с вкраплениями больших белых пятен на песчаной шкурке. Сети видела множество таких котов, деловито разгуливающих по улицам Мемфиса и настойчиво выпрашивающих еду то у случайных прохожих, то у задорно играющих в пыли детей, либо же — что неудивительно — у торговцев мясом или рыбой. Одного ее знакомого рыбака животные так вообще обожали и подолгу сидели рядом с лавкой, изредка пытаясь, пока хозяин не видит, стащить когтистыми лапами с его лотка ароматно пахнущую снедь. Когда им это удавалось, мужчина долго орал благим матом, грозясь отвезти всю эту ораву в Бубастис и сдать на милость тамошней жрицы. А позже, оттаяв, выносил наружу кучу оставшейся от чистки рыбы требухи и подкармливал голодно урчащих, но всецело довольных кошек...       Иногда Сети лично принимала участие в этом действе. Поначалу Карджо недовольно пялился на болтающуюся поблизости девочку, но позже сменил гнев на милость, и вскоре они уже вместе кормили кошек на окраине рынка. Иногда к ним присоединялась и Нефтида, та еще любительница различных зверушек, особенно мохнатых, усатых и полосатых. Но младшая богиня чаще предпочитала захаживать в торговые точки с заморскими тканями, ароматными маслами, редкими птицами и невиданными украшениями, где надолго залипала в компании Исиды — той еще любительницы редкостей. Сети на это лишь хмыкала и не возражала — рыжеволосой богине вполне хватало общества себя самой для того, чтобы чувствовать себя полноценной. А еще девушке было интересно наблюдать за людьми и сравнивать их с себе подобными. С богами.       По всему выходило, что люди практически ничем не отличаются от представителей ее расы. Точно так же едят и пьют, спят, влюбляются, женятся и многое другое... Разве что магии нет, хотя в случае некоторых — взять хотя бы тех же жрецов — богиня могла бы поспорить. А еще мастерски грабят, убивают, насилуют, пьянствуют до самого утра и плетут подковерные интриги...       И всё-таки Сети считала, что у некоторых людей было чему поучиться.       Самым же большим минусом этих созданий являлась продолжительность их жизни. Насколько знала богиня разрушения, в среднем они доживали до сорока пяти лет; редко кому удавалось перешагнуть девяностолетний рубеж и добраться до сотни. Виной же тому были несчастные случаи, происхождение — ну кто будет заботиться о жизни попавшего в передрягу раба? — болезни и ряд других причин. В отличие от смертных, боги не страдали их недугами; максимум, что могло быть общего между ними и людьми — это боль различного рода и спектра действия, от обычной мигрени до желудочных спазмов или полученных в бою ранений. Но вообще у богов было множество своих причин для недомогания, преимущественно магических...       Всё это мигом пролетело в голове Сети, когда она взглянула на кота. Довольно молодой, рыже-белый проказник медленно и нагло подбирался к сидящей под саксаулом странной парочке, навострив уши.       Лев недовольно заворчал, взирая на непрошеного гостя из-под полуприкрытых век. Сети протянула руку и успокаивающе погладила друга по мягкой шерстке.       — Не трогай его, пусть подойдет, — миролюбиво произнесла повелительница пустыни, запуская пальцы в длинную гриву царственного хищника и легонько перебирая переливающиеся на солнце всеми цветами радуги черно-золотистые шерстинки. — Еды много, на всех хватит.       В ответ на слова богини разрушения лев лишь пренебрежительно фыркнул и, мельком покосившись на полупустое блюдо, отвернулся.       Кот его больше не интересовал. Лишь длинный хвост с затейливой черной кисточкой на конце мерно ходил из стороны в сторону, выдавая недовольство гривастого хищника.       — Успокойся, ну что ты в самом деле, как маленький, — протянула Сети, и лев снова фыркнул — на сей раз понимающе. — Кис-кис-кис, иди сюда, — позвала богиня, и кот неожиданно ловко запрыгнул к ней на руки. Как ни странно, он не боялся льва, хоть и косился на него украдкой. Но не со страхом, как должно было бы быть, а с интересом... Девушка ласково погладила своего нового знакомого, и тот довольно замурчал, устраиваясь у нее на коленях. Взяв с блюда увесистый кусок мяса, Сети протянула его пушистику, но кот лишь фыркнул — почти так же, как лев, — и устремил на богиню взгляд своих пронзительных зелено-голубых глаз. Яркие, бездонные, они так и манили, будто призывая раствориться в них без остатка...       Сети никогда не видела таких глаз у кого бы то ни было.       Кот зазывно мурлыкнул и медленно потянулся, немигающе глядя на богиню. Девушка невольно вздрогнула. Повелительница пустыни чувствовала, будто она знает этого кота всю жизнь...       Что он для нее — не просто животное, волею судеб заскочившее на огонек.       Сети не могла объяснить это чувство. Чувство сродни тому, как если бы у нее, бессмертной богини, появилась тонкая незримая связь с пушистым хищником, непостижимым образом соединяющая их души. Не как в отношениях хозяина и фамильяра, нет...       Скорее это напоминало ее ментальную связь с Нефтидой. Только играло другими красками.       Сильнее.       Ярче.       Иначе...       Повинуясь новому порыву, девушка протянула руку и ласково погладила мягкую шерсть котика. Тот довольно зажмурился и ласково потерся о руку богини, ощутимо боднув мерно поглаживающую его ладонь. Сети невольно улыбнулась — животные такие животные — и прикрыла глаза. Ощущение того, что она знает этого кота, усилилось.       Кто-то родной и близкий...       Как брат-близнец, с которым она могла бы разделить всё.       Даже по отношению к Осирису Сети никогда не испытывала ничего подобного.       Внезапно погода переменилась. Резкий порыв налетевшего ветра вырвал богиню разрушения из цепких лап ее мыслей. Вздрогнув, девушка открыла глаза. Надвигалась песчаная буря. Не авторства самой Сети, но повелительница пустыни сумеет остановить ее в два счета.       Неожиданно откуда-то сверху свалился сокол. С яростным клекотом спикировав вниз, пернатый хищник принялся атаковать повелительницу пустыни, целясь острыми когтями в глаза. Вскрикнув, девушка выставила вверх ладони, пытаясь защититься, и когти мазнули по левой руке богини, оставляя на ее запястье глубокие борозды. Алая кровь стремительно потекла по светлой коже и с шипением упала на песок; тут же раздались недовольное шипение кота, злобное ворчание льва и протестующий клекот сокола — кто-то из друзей Сети успел попортить ему оперение, и теперь из его хвоста торчало ровно вполовину меньше перьев, чем было изначально. Богиня не видела, кто именно постарался — всё внимание девушки ныне занимала наглая птица, упорно продолжающая нападать и по-прежнему норовившая выклевать ей глаза. Схватив блюдо и стряхнув с него остатки мяса, Сети превратила его в кинжал и вскинула вверх, целясь в крыло противника; сокол мгновенно отлетел, но тут же вернулся назад — с тем, чтобы снова атаковать.       Когти птицы целятся в голову. Кинжал Сети устремляется вверх, вонзаясь во что-то мягкое; следом раздается полный боли клекот, и пернатый хищник зависает в воздухе, паря на одном месте. Попала. Богиня бросает беглый взгляд на сокола и замирает в шоке — ее противник теперь кривой на один глаз...       Видит Ра, она этого не хотела!..       Птица поворачивает голову и долго, выразительно смотрит на богиню правым, здоровым глазом. Пронзительно-ярким, лазурным. Полным гнева, ненависти и холодной решимости во что бы то ни стало уничтожить юную богиню...       А затем нападает вновь.       Резкий душераздирающий мяв неожиданно пронзает шум боя. В яростном прыжке кот сбивает взбешенную птицу наземь и, с трудом уворачиваясь от острых когтей, прижимает ее к земле. Начинается драка; Сети пытается помочь, но не успевает — сокол явно сильнее беспородного жителя улиц... Когти пронзают светлую шкурку кота, и тот рассыпается песчаной пылью, как будто его и не было... Лишь последний взгляд новообретенного друга, полный боли и смирения, пронзает душу Сети, будто обоюдоострым кинжалом.       Словно она потеряла того, кто был ей дороже и роднее всех...       Песчаная буря уже близко. У девушки нет никакого желания сражаться — острая душевная боль пронзает всё ее существо, не давая сосредоточиться...       Но память о пожертвовавшем собой ради нее друге — не пустой звук для повелительницы пустыни.       Когда изрядно потрепанный сокол вновь атакует богиню, пикируя на нее сверху, Сети, безумно хохоча, превращается в торнадо. Душевная боль переходит в физическую, сливаясь с ней воедино; кажется ли девушке, что воинственно рычащий лев, готовый прийти на помощь в любую минуту, порядком удивлен?.. Сети не знает. Рука повелительницы пустыни твердо хватает птицу мириадами рассыпчатых песчинок; сокол протестующе кричит, пытаясь вырваться, но куда там!.. Лапы пернатого хищника крепко зажаты в тисках юной богини; Сети принимает свой обычный облик, и коварная птица, негодующе захлопав крыльями, устремляется вперед — с тем, чтобы несколько раз весьма ощутимо тюкнуть свою противницу в висок. Резкая боль пронзает голову девушки — и неожиданно разливается по телу, распространяясь стремительно, будто неведомая науке болезнь; где-то рядом грозно рычит лев, но юной богине сейчас не до него. Громадным усилием превозмогая нахлынувшие ощущения, от которых так и хочется взвыть, повелительница пустыни сосредоточенно, с интересом и притаившимся в глубине алых глаз раздражением взирает на захваченного в плен и всячески пытающегося освободиться противника.       «Приручить бы его», — подумала богиня, прежде чем провалиться в реальность.       Лютая головная боль резко ворвалась в мысли Сети, сгоняя с девушки остатки сна. Повелительница пустыни с силой потерла лоб и, перевернувшись на другой бок, тихонько зашипела — каждое движение юной богини отзывалось протяжной болью во всех частях ее тела. Особенно сильно радовали нога, пока еще не восстановившаяся после сегодняшнего приключения, и голова. Именно в том месте, где богиню клевал сокол, пульсировало почему-то сильнее всего.       Сети скривилась от боли и медленно, осторожно, дабы не навредить себе еще больше, повернулась на правый бок. Взгляд повелительницы пустыни пал на стоявшие на прикроватной тумбочке песочные часы, и девушка еле подавила дикое желание застонать. Ну почему, почему именно сейчас, когда она только заснула после насыщенного дня, полного приключений и опасностей?..       Песчинки мерно осыпа́лись вниз, неумолимо показывая, что их повелительница смогла поспать всего лишь час. Даже меньше. Неусыпные стражи времени... Сети глухо заворчала. Яростное желание расколотить часы об пол и взвихрить пески бурным потоком ветра было первым, что пришло юной богине в голову. Затем чувства сменились логикой, утверждающей, что Нефтида спит и уж точно не оценит подобные порывы, если ее разбудить.       Что ж за несправедливость такая — ни поспать нормально, ни душу отвести!..       Сети неслышно вздохнула и, аккуратно приподнявшись на локтях, села на кровати. Ее любимый шелковый халат песочной расцветки, с затейливым узором в виде анкхов, диковинных птиц и пирамид, небрежно висел на спинке стула — там же, где юная богиня оставила его в прошлый раз. Меховые же тапочки — огненно-рыжие, как и их владелица, с забавными собачьими мордочками, — обретались неподалеку, привычно высунув наружу декоративные языки. Сети невольно усмехнулась — знал бы кто из людей, что известная великая разрушительница, насылающая грандиозные песчаные бури на всю страну, испытывает тягу к некоторым милым вещам, он бы долго и заливисто хохотал, утверждая, что его собеседник повредился в уме.       Впрочем, определенная репутация среди народа порой только играла юной богине на руку.       Сняв со стула халат, повелительница пустыни привычным движением набросила его себе на плечи и, облачившись в тапочки, кисло поморщилась. Боли меньше не становилось; напротив, незваная гостья явно собиралась задержаться и потерзать Сети подольше. Дурацкий магический откат с его последствиями! Дурацкое безрассудство...       — Не спится? — с соседней кровати донесся громкий шепот Нефтиды; сколько Сети помнила, ее сестра всегда спала чутко, и этот раз, как бы тихо повелительница пустыни ни старалась совершать свои манипуляции, тоже не стал исключением. Богиня разрушения снова кисло поморщилась и устало кивнула.       — Да, голова болит... Всё болит... — Сети напряженно запустила пальцы в волосы и с силой потерла виски. — Сокол еще этот дурацкий... Пойду схожу к Бастет, у нее должны быть какие-нибудь лекарства на этот счет, — на автомате проговорила девушка; зрение повелительницы пустыни немного расфокусировалось, и теперь Сети видела не столь четко. Но лишний раз напрягать Нефтиду своими проблемами не хотелось. Богиня разрушения протяжно зевнула и, устало сощурившись, с силой потерла красные, воспаленные от недосыпа вперемешку с нарастающей болью глаза.       Говорить не было никаких сил. Впрочем, как и идти куда-то в таком состоянии — но что ей еще оставалось делать?..       — Сет, на тебе лица нет... — обеспокоенно проговорила Нефтида, присаживаясь на кровати и наблюдая за осторожно бредущей к выходу из комнаты сестрой. — Ты точно сама дойдешь?       — Да, — богиня разрушения гневно сверкнула рубиновыми очами, повернув голову на голос; слова младшей сестры эхом отдавались в ее ушах, будто удары тяжелого молота по наковальне, и девушка невольно затрясла головой, пытаясь прогнать неприятное ощущение. — Не волнуйся, не помру по дороге. В конце концов, мне бессмертие не позволит, — мрачно хихикнула повелительница песков и, болезненно улыбнувшись, взялась за ручку двери.       — А... ладно. Хорошо, — осеклась богиня созидания; пытливый взгляд зеленых глаз вперился в сестру, как будто Нефтида намеревалась сказать что-то еще. Но затем вдруг передумала и завозилась в постельке, устраиваясь в ней поудобнее — так, что из-под теплого одеяла был виден только ее аккуратный носик. — Расскажешь потом про сокола, — оглушительно зевнув, пробормотала повелительница ночи и, повернувшись на правый бок, закрыла глаза.       В ответ на это Сети лишь кивнула и, нажав ручку двери, вышла из комнаты, устремляя свои шаги дальше по коридору.       Их сегодняшнее маленькое приключение неожиданно прошло спокойно, без сучка и задоринки. Подросткам удалось незаметно пробраться на свой этаж и разойтись по комнатам; правда, Осирис еще какое-то время ворчал на Маахеса, едва не нарушившего созданную впопыхах маскировку. И мог бы делать это довольно долго, если бы не тяжелая когтистая лапа, весьма недвусмысленно опустившаяся на плечо бога плодородия и аккуратно, но многозначительно царапнувшая смуглую кожу парня. Будущий правитель Та-Кемет опасливо умолк, и лапа исчезла — что, впрочем, не помешало наследнику великой страны разгалдеться снова, на сей раз горячо обсуждая тему предстоящей уборки в обеденном зале и то, какое участие должны принять в ней ее виновники, по скромному мнению Осириса — самое деятельное. На что тетя Баст, недовольно фыркнув, вильнула хвостом и, превратившись в себя прежнюю, толкнула дверь предназначенной им с Маахесом гостевой и пожелала племянникам спокойной ночи, ненадолго задержав взгляд пронзительно-зеленых глаз на старшем из них. Осирис спокойно выдержал немигающий взор богини-кошки, на что сама Бастет лишь хмыкнула и аккуратно притворила дверь вслед за собой и сыном, а Сети невольно поежилась.       Брат вырастет серьезным противником на политической арене, и не хотелось бы однажды оказаться с ним по разные стороны баррикад... Повелительница песков прекрасно это понимала. И даже несмотря на то, что их с Осирисом дружеские отношения давно дали трещину, а рыжеволосая богиня ввязывалась в конфликты со старшим братом по нескольку раз на дню, Сети всё же предпочитала видеть будущего правителя Та-Кемет на своей стороне в качестве союзника, нежели противником. Богиня пустыни не боялась старшего брата и его влияния, которое уже сейчас было настолько обширно, что Осирису поклонялись все от мала до велика, но по возможности каких-то вещей хотелось бы избежать.       Геб не соврал — мужчина действительно приходил в их комнату пожелать спокойной ночи. Крепко обняв и поцеловав дочерей, бог земли вышел из спальни и направился дальше по коридору, в апартаменты Осириса и Исиды, откуда тут же донесся недовольный голос наследника — будущий правитель Та-Кемет, не стесняясь в словах и выражениях, методично выговаривал отцу за испорченные картины своей пассии и всеобщий бедлам в обеденной. Рядом раздавались тонкий испуганный писк старшей сестры и грозный бас Геба; Сети хотела было послушать, но решила на это забить — в конце концов, она всегда могла спросить Осириса или Исиду, чем закончилось дело. А зная старшего брата с его обостренным чувством справедливости... повелительница пустыни не была уверена, что папа просто так унесет ноги из комнаты своих старших отпрысков.       К слову, о комнатах. Когда-то давно, когда четверо детей были еще маленькими, у них была большая общая детская, где можно было играть, бегать, прыгать и творить всё, что душе угодно. Конечно же, в разумных пределах, под присмотром нянек или бдительного ока Нут. Хотя Сети всё равно умудрялась отличаться, на пару с Осирисом подбивая более спокойных по нраву сестер на какие-нибудь шалости. Игривая и улыбчивая Нефтида соглашалась практически сразу же и охотно принимала участие в их проказах, в отличие от всегда задумчивой и миролюбивой Исиды, предпочитавшей более медитативные занятия. Вроде той же самой вышивки, которой будущая богиня плодородия увлекалась с детства...       Позже дети подросли и потребовали уединения. Именно тогда они и переселились в восточное крыло дворца, облюбовав для себя и своих игр стратегически важные комнаты на четвертом этаже. Исида и Нефтида выбрали пару соседних друг с другом спален; при этом для старшей сестры немаловажное значение имел вид на сад с его раскидистыми яблонями, гранатовыми, миртовыми и апельсиновыми деревьями, а младшая подолгу любовалась живописными закатами, выходя на балкон своей комнаты. Вид же из апартаментов Сети и Осириса, расположенных прямо напротив спален крылатых богинь, несколько отличался. Внизу, недалеко от окон обоих божеств, вольготно раскинул свои мраморно-водные объятия бассейн, так и призывая юные умы искупнуться в египетскую сорокаградусную жару. И хотя выпрыгнуть с балкона — с тем, чтобы окунуться прямо в освежающие воды бассейна — было, мягко сказать, нереально, — Сети и тут умудрилась отличиться. Как-то раз скучающая богиня разрушения (а нет ничего опаснее скучающей богини разрушения!), используя подвластную ей силу ветра (и связанную парочку простыней со своей кровати и кровати Осириса — так, на всякий случай!) — подговорила старшего брата на это действо, и оба бога затейливо сиганули в бассейн. Приземление вышло удачным; правда, долго поплавать не получилось — подростки не учли, что в это время на террасу вышла Нут, дабы подготовить дворец к визиту гостей... Что было дальше, Сети предпочитала не вспоминать, но позже, когда они отсиживались вместе в темном чулане, полном пыли, пауков и обломков старой посуды, прячась от ищущей их по всему дворцу матери, а с их одежды и волос стекала вода, обильными потоками заливая каменный настил пола, — Осирис сказал, что ему понравилось, и что он был бы не прочь еще раз так повторить. Нагоняй изобретательные умы в итоге всё равно получили и долго еще не могли нормально сесть на пятые точки, однако целебные мази Нефтиды и волшебные чары Исиды сделали свое дело. При этом, когда воспитательный эффект от действий Нут спал, а Сети и Осирис наперебой предложили сестрам поучаствовать в новом увлекательном аттракционе имени Величайших Божеств Эннеады, Исида в ужасе отказалась, а Нефтида с энтузиазмом выразила желание прокатиться. Правда, осуществить желаемое им так и не удалось, поскольку Нут выставила напротив балконов божественных сорванцов мощную магическую защиту, которая в случае повторного прыжка должна была забросить детей обратно в комнату. Сети и Осирис тогда порядком расстроились, Нефтида же развела руками — мол, не судьба, с кем не бывает, — а Исида облегченно перевела дух. Впрочем, оба проказника недолго кисли и уже в тот же день изобретали новую шалость...       Что же до более захватывающих, эстетически приятных глазу видов из окна, то прямо неподалеку простирались виноградные поля, так любимые Осирисом. Старший брат готов был часами пропадать на плантациях, лишь бы получить хороший урожай и сделать всё для блага народа. Иногда известная хитрая лисица захаживала к наследнику в гости и, пока тот работал, увлеченно обдирала виноградинки с ближайшей кисти, методично отправляя сладкие ягоды в рот. Осирис не возражал, лишь недовольно зыркал на прохлаждавшуюся от безделья сестру; иногда бог плодородия просил оказать ему посильную помощь на грядках, и Сети аккуратно взвихряла комочки разрыхленной земли, придавая им необходимую форму. Работать руками ей было, мягко говоря, лень, а магической силы у юной богини уже тогда было хоть отбавляй.       Где-то же за виноградниками колыхалась безбрежная пустыня, овеваемая шальными ветрами... Да, Дешрет была далека, и из дворцового окна можно было заметить лишь ее край, но Сети всегда чувствовала свою стихию и даже пыталась приманить пески на подоконник. Выходило, откровенно говоря, плохо, и максимум, что могла сделать будущая повелительница пустыни — это засыпать деревянную поверхность подоконника песчинками с соседней улицы, не всегда чистыми, но слушавшимися ее особенно хорошо. Однако девочка была упорна в своих начинаниях и не сомневалась, что когда-нибудь у нее точно получится.       А вскоре у Осириса и Исиды начались занятия по подготовке управлению страной, из-за которых, как считала Сети, их детской дружбе и настал конец. Да, подростки продолжали общаться, однако что с Осирисом, что с Исидой теперь было невозможно нормально поговорить. Былое доверие пропало, в воздухе всегда чувствовался густой флер напряжения. И если со старшей сестрой Сети и прежде не особо общалась, предпочитая ей компанию Осириса, Нефтиды либо обоих сразу, то за брата рыжеволосой богине было наиболее обидно. Казалось, что оба наследника возгордились из-за возложенной на них миссии и теперь задирают нос.       Ссоры и придирки ни о чем начались нежданно-негаданно, с каждым разом постепенно набирая обороты, и если раньше личный хаос Сети как-то незаметно сочетался с внутренним порядком Осириса, взаимно дополняя друг друга и сглаживая, то с течением времени это стало решительно невозможно. Богиня разрушения больше не видела смысла жить в смежной комнате с братом; да, пусть она больше не будет чувствовать Дешрет настолько хорошо, как раньше, но зато будет меньше выяснения отношений, из-за которых захочется дать кое-кому в рожу. Поэтому Сети перетащила свои игрушки и прочие милые сердцу вещи к Нефтиде, а Исида и Осирис, посовещавшись, облюбовали самую дальнюю комнату справа по коридору, с противоположной стороны от нынешних апартаментов младших богинь. «Наверняка для того, чтобы не было слышно, чем они там занимаются по ночам», — заговорщически шептала Неф и, сделав страшные глаза, зловредно хихикала. Сети в ответ на это лишь разводила руками либо философски пожимала плечами. Обсуждать личные дела старших у нее зачастую не было никакого желания.       Да, теперь старые покои всех божеств, кроме Нефтиды, пустовали, хотя ничто не мешало их прежним владельцам вернуться туда, когда им было нужно, и предаться ностальгии по былым временам. Либо же для каких-то других целей. Иногда Сети заходила в комнату и подолгу наблюдала за догорающим в небе закатом, ощущая тихое дуновение знойного самума и мерное сердцебиение своей стихии — где-то там, вдали... Безусловно, повелительница пустыни могла насладиться теми же красками заката и из окна своей новой спальни. Однако чувства нередко одерживали верх над здравым смыслом, и богиня разрушения тихонько выскальзывала из их теперешних с Неф апартаментов, ничего не объясняя. Иногда в такие моменты ее заставал Осирис; Сети кожей чувствовала направленный на нее взгляд бога плодородия, но не поворачивалась к нему лицом. Девушка просто не знала, как теперь правильно общаться с братом — точнее, с наследником престола великой Та-Кемет — и как лучше строить диалог, дабы не попасть впросак.       И от этого на душе становилось наиболее тоскливо...       В один из таких моментов Сети, как обычно, наблюдала за мерно догорающими красками зари, усыпавшей небо причудливо-яркими полосами фиолетового, розового и оранжевого цветов. И потому не замечала и не слышала ничего вокруг. В том числе и шороха мягко ступающих по атласному ковру шагов...       — Тебе нужно его отпустить, — раздался в окружающей тишине мягкий голос Нефтиды, и богиня разрушения вздрогнула.       Сети прекрасно знала, что от всевидящего взора младшей сестры не укрыться никаким тайнам. Особенно такой мелочи, как то, что известная великая разрушительница иногда куда-то пропадает по вечерам, после чего возвращается с задумчивой миной на лице и, неохотно отвечая на попытки вовлечь ее в диалог, отворачивается к стене и пытается уснуть. Добрая, сострадательная и интересующаяся всем происходящим вокруг богиня творения не смогла бы оставить это просто так.       И всё же присутствие младшей сестры оказалось для Сети неожиданностью.       — Я понимаю, это больно, — прошептала Нефтида; в следующую секунду теплые ладони повелительницы ночи обвили талию рыжеволосой богини, мягко, но крепко стискивая ее в своих уютных объятиях. Сети невольно вздрогнула, но не отстранилась; Нефтида же аккуратно положила голову на плечо сестры и легонько вздохнула. — Но ты должна его отпустить, — ласковым, убаюкивающим тоном продолжила богиня созидания. — Нет смысла приходить сюда изо дня в день и травить себе душу. Ты же видишь, Осирису нет до тебя дела. Он полностью погряз в своей учебе. На пару с Исидой, — повелительница ночи снова вздохнула.       Сети прекрасно понимала, почему — Неф, как никто другой, была близка со старшей сестрой.       И тут же устыдилась — в то время как она малодушно сбегала из комнаты, предаваясь нахлынувшей меланхолии, Нефтиде самой требовалась помощь.       А вместо этого повелительница ночи здесь и сейчас оказывает ей поддержку...       — Я это вижу, Неф, — глухо произнесла богиня пустыни, и руки девушки нерешительно коснулись сцепленных в замок на ее талии пальцев сестры. — Я ужасная сестра. Не могу наладить отношения с братом, а еще страдаю тут какой-то ерундой вместо того, чтобы помочь тебе. Тебе ведь тоже тяжело терять Исиду, а я...       Рука богини созидания взметнулась вверх, и ее палец прижался к губам сестры, останавливая поток бессвязных мыслей и слов.       — Тише, — прошептала повелительница ночи, и Сети недоумевающе умолкла. Богиня пустыни слегка повернула голову, и растерянный взгляд карих глаз с небольшими проблесками алого уставился на довольно улыбающуюся Нефтиду. Рука повелительниы ночи плавно скользнула обратно — нужный эффект был достигнут.       — Грустить иногда — нормально, — мягко произнесла младшая богиня. — Главное, чтобы это не стало каждодневной нормой.       — Я знаю, Неф, — попыталась было возразить Сети, — но...       — Но что? — Взгляд ласковых темно-зеленых глаз сестры устремился куда-то вдаль, и повелительница пустыни невольно проследила за ним. На горизонте вовсю полыхало ало-розово-сиреневое великолепие, что на фоне редких перисто-кучевых облаков, в ярких бликах догорающего закатного солнца выглядело особенно прекрасно и поэтично. — Ничего, — богиня разрушения невольно залюбовалась представшей перед ее взором картиной и облокотилась на подоконник. — Так, глупости...       В следующий миг руки Нефтиды мягко скользнули прочь, выпуская сестру из объятий; пара едва слышных шагов — и богиня творения уже стоит совсем рядом, наравне с Сети, точно так же, как и она, опираясь на каменную, медленно остывающую поверхность подоконника.       — Ты знаешь, закаты в нашей комнате особенно ярки, — загадочно произнесла Неф; в глубине изумрудных глаз повелительницы ночи сквозила улыбка. — Тебе не обязательно ходить сюда, чтобы наслаждаться их видом.       Темно-карие очи с алыми проблесками огненных искорок пристально уставились на сестру.       — Я думаю, ты права, — Сети несмело улыбнулась; настроение богини разрушения начало медленно, но верно улучшаться, постепенно переходя из минусовой отметки в нейтральное расположение духа. — А как насчет... — Повелительница пустыни замолчала и, так и не закончив фразы, снова уставилась в окно.       Думать сейчас о чем-либо, кроме заката, богине разрушения не хотелось. Но мрачных мыслей всё равно было не избежать.       Изящная ручка Нефтиды мягко, но крепко легла на ее плечо.       — Предлагаю создать клуб обиженных и угнетенных, — с улыбкой предложила богиня творения, считав так и не высказанный вопрос сестры. — Ты будешь лидером, я — хранителем. Придумаем свод правил, пропишем и повесим на стене. А Осириса с Исидой принимать не будем, — заговорщически прошептала повелительница ночи, наклонив голову ближе к уху старшей богини — так, что ее волосы едва не касались лица сестры. — Пусть организовывают свой клуб — клуб вечно недовольных зануд.       Сказав так, Нефтида скорчила рожу в пространство и, не удержавшись, захихикала. Сети издала нервный смешок, затем вдруг расхохоталась в голос и, неожиданно просияв, обняла сестру.       — Я всеми руками и ногами за, — весело заявила повелительница пустыни; от былой меланхолии не осталось и следа. Равно как и от огненно-алых искорок в радужках глаз. — Только название придумаем получше. Быть всю жизнь обиженной и угнетенной я не хочу!       — Как скажешь, — улыбнулась младшая богиня; в звонком голосе повелительницы ночи послышался довольный смешок.       С этого момента единственным важным существом в жизни Сети стала Нефтида. Отношения же с прочей родней стремительно покатились к Апопу под его мерзкий чешуйчатый хвост. Нут, как всегда, была чопорна и строга; сколько себя помнила, богиня разрушения никогда не могла назвать свои отношения с матерью хорошими. Максимум удовлетворительными, да и то с огромной натяжкой. Теперь же хрупкая иллюзия мира разлетелась вдребезги. Мать звезд рвала и метала, узнавая о всё новых и новых проделках ее средней дочери, устраиваемых как в одиночку, так и на пару с Нефтидой, когда охотно, а когда не очень — составлявшей компанию сестре. Превратившийся в зазнавшегося сноба брат только подкидывал дровишек в огонь своими едкими комментариями, и даже, казалось бы, милая тихоня Исида не удерживалась от ядовитых шпилек, стремясь вызвать довольство матери — и прежде всего своего любимого. И даже благосклонность отца к пошедшей в него характером и темпераментом огненноволосой дочери не спасала.       Сети злилась. Злилась, но продолжала шалить. Когда — по зову сердца, когда — просто из вредности.       Прогибаться под характер Нут, ее желания и стремление переделать неугомонную дочь на свой лад повелительница песков не собиралась.       Старшие же...       Просто слишком возгордившиеся и пытающиеся копировать стиль матери подростки.       Сети потрясла головой, прогоняя прочь нахлынувшие воспоминания, и негромко постучала в дверь. Тут же раздались негромкие шаги, грохот разбитой вазы и сдавленные нелестные выражения в сторону вездесущего Апопа, перемежаемые недовольным рыком. Богиня разрушения тихонько захихикала — как оказалось, ее дражайшую матушку не мог переплюнуть никто. За те несколько незабываемых мгновений, что пятеро подростков провели в коридоре, ведущем к обеденной зале, девушка почерпнула массу весьма интересных слов из лексикона матери звезд.       И она собиралась рано или поздно начать применять их на практике.       А что, мама плохому не научит. Логично же! Сети вновь захихикала, представляя себе недовольное лицо Нут. Да, безусловно, за очередной выходкой неугомонной богини разрушения последует строгое, но справедливое наказание...       Впрочем, ей не привыкать. Зато можно нехило так повеселиться.       Дверь скрипнула, отворяясь, и из-за нее высунулась растрепанная макушка Маахеса.       — Сети? — Удивлению львенка не было предела. — Что ты здесь... в смысле, заходи, — спешно исправился парень, распахнув дверь шире.       Повелительница песков кивнула и, всё еще улыбаясь в такт своим мыслям, перешагнула порог временной обители львино-кошачьего семейства. Взору девушки тут же предстала живописная лужа, натекшая с небольшого мраморного столика, расположившегося в центре комнаты. Осколки того, что прежде гордо именовалось китайской вазой эпохи Тай Хао[1], валялись на полу вместе с ранее находившимися в ней цветами роз, мальвы и циннии. Сети невольно улыбнулась, созерцая раскинувшийся перед ее заспанным взором пейзаж — кажется, любовь к хаосу была у этих кошачьих в крови.       Что ж, они оба ей определенно нравились. Тетю Баст рыжеволосая богиня так вообще обожала еще с пеленок, когда та приходила к ним в гости и развлекала голосящую на все лады малолетнюю ораву, превращаясь в большую белую кошку и позволяя им себя тискать, покуда Нут и Геб отдыхали от заскоков своих драгоценных отпрысков где-нибудь на берегу Итеру или же вообще на Вадж-Ур[2] — только бы подальше от дворца... Бастет довольно мурлыкала, расположившись на узорчатом персидском ковре, и томно взирала из-под полуприкрытых век на детей, которые резвились почем зря. Исида, как самая тихая и спокойная из всех, обычно подсаживалась к ней с книжкой и долго гладила богиню-кошку за ушами, читая развесистый папирус с затейливо выполненными картинками. Бастет млела от удовольствия, но зеленые глаза хищно бдили за обстановкой. Осирис и Сети обычно разыгрывали какие-то сражения на деревянных мечах, причем худенькая рыжая девчонка не уступала старшему брату, всячески норовя одержать над ним верх и повалить на ковер — считая, что выиграла. Нефтида же либо с интересом наблюдала за ними, либо присоединялась, и девчонки вместе старались победить брата, по параметрам превышавшего их обеих почти вдвое. Либо же подкидывала препятствий сражающимся — так, в какой-то момент игрушечный Апоп, вольготно расположившийся в углу комнаты, стараниями юной богини созидания увеличился в размерах, натурально зашипел и пополз в сторону великих воинов, обнажив плюшевые клыки. Бастет не успела ничего понять — Исида пронзительно завизжала, Нефтида, испугавшаяся последствий своей выходки, заревела, Осирис в шоке округлил глаза и, приняв боевую стойку, закрыл собой Исиду. Сети же... Сети просто затыкала змеюку деревянным копьем, причем сделала это столь остервенело и мастерски, что на лицах всех участников событий еще долго читался полный шок от произошедшего. Нефтиду тогда не наказали — младшая богиня и так перепугалась сильнее всех.       Впрочем, это не значило, что Бастет прощала детям все шалости. Так, попытки потаскать ее за хвост белая кошка сразу же пресекла на корню — стоило лишь весьма недвусмысленно прижать уши к голове, прищурить глаза и зашипеть, выгнув спину колесом и хищно распушив шерсть. Маленький Осирис так и сел на пятую точку, выпустив из рук столь желанный, но не менее запретный хвост богини-кошки; носик наследника подозрительно сморщился, а лицо мальчика приобрело такое выражение, как будто он сейчас заплачет. Сети тогда долго ржала, согнувшись в три погибели и показывая на брата пальцем, затем хитро усмехнулась и отошла в дальний угол комнаты — с тем, чтобы вернуться вновь с очередной игрушкой, которую тут же и продемонстрировала брату. Задремавшая было Бастет не сразу поняла, что к ее хвосту что-то привязывают... Что-то, оказавшееся впоследствии настолько громким, что мечущаяся по дворцу и крушащая всё на своем пути богиня-кошка не сразу догадалась детрансформироваться и наказать мелких засранцев, истерично ржущих где-то за дворцовой колонной...       Да, что ни говори, а с тетей Баст было весело. Сети могла вспомнить много таких случаев — благо, несмотря на то, что дети часто шалили, богиня-кошка никогда не выдавала их родителям, предпочитая разбираться со всеми деяниями неугомонных шалопаев сама. Наказания от нее были не менее строгими, чем от матери, и не менее справедливыми, но всё же более лояльными. Что же касается Геба, то он чаще предпочитал закрывать глаза на выходки своих отпрысков и спускать всё на тормозах, нежели поддерживать Нут в ее понимании дисциплины.       А что немаловажно — Бастет всегда защищала Сети от матери. Других детей — тоже, когда это было необходимо, но богиня-кошка всегда видела эту холодную, отстраненную неприязнь сестры к ее средней дочери, шедшую еще с самого рождения маленькой богини. Возможно, на это повлияли тяжелые роды Нут; Сети знала, что ни с кем из детей за всё то время, что богиня неба дарила жизни звездам — и затем их четверке — Нут никогда не было так сложно, как с ней. Плюс огромная разница в характерах и завышенные ожидания верховной правительницы Та-Кемет, желавшей, чтобы всё всегда было так, как хочет она. Как бы то ни было, Осириса и Исиду богиня неба любила и только что не сдувала с них пылинки — особенно со старшего брата, Нефтиду чаще всего не замечала — ровно до тех пор, пока та не встревала в какие-нибудь передряги на пару с Сети, которая явно не вписывалась в картину строгого и чопорного мировоззрения Нут. Даже у отца не всегда выходило противостоять характеру своей любимой женушки — а ведь Геб был признанным воином и в случае чего мог рявкнуть так, что вставленные в оконные рамы стёкла разлетятся вдребезги.       Бастет же противостояла в лоб, говоря всё, что взбредет ей на ум, и если надо — защищая детей зубами и когтями. Как сегодня. Четверка юных богов стала для нее сродни котятам, с коими изображали ее в скульптуре простые жители Та-Кемет, и богиня-кошка была готова отстаивать интересы своих подопечных до конца всеми известными ей способами — как гуманными, так и не очень.       Маахес тоже нравился Сети. И хоть повелительница пустыни не была знакома с ним до сегодняшнего вечера, львенок успел покорить девушку своим дружелюбием. И манерами. То, как юноша отнесся к своей новой знакомой и с готовностью встал на ее защиту, хотя его никто об этом не просил, говорило само за себя. Вольно или нет, Маахес отвлек внимание собравшихся, перетянув одеяло на себя, что играло только на руку Сети, не испытывавшей ни малейшего желания объяснять Осирису, а куда это вдруг неожиданно подевалась ее магия. Повелительница песков помнила задумчивый взгляд старшего брата, прикованный к ее скромной персоне; он не предвещал ничего хорошего, и оставалось лишь надеяться, что наследник захочет поговорить со своей неугомонной сестрицей прежде, чем решит рассказать всё матери. Хотя бы из любопытства. Впрочем, крысой Осирис никогда не был... но кто его знает, учитывая их постоянные стычки — на войне все средства хороши.       Сети с трудом понимала брата. Маахес же был искренен в своей непосредственности. Ничего занудного, наигранного или фальшивого... Ничего из тех качеств, что не были ей близки.       И сейчас это чудо стояло посреди комнаты, с растрепанными волосами, свободными волнами спадающими по плечам, и судорожно озиралось по сторонам — должно быть, юноша искал, чем можно ликвидировать последствия неосторожной встречи китайской вазы с полом. Сети невольно залюбовалась — без своего привычного хвостика Маахес был еще больше похож на львенка. Такой милый, забавный и взъерошенный — и вместе с тем сильный и смелый. Настоящий защитник. И, несомненно, в будущем из него выйдет великий воин. С таким нужно дружить и считаться.       Сети сама не заметила, как головная боль, терзавшая ее всё это время, начала отступать.       — Затейливая инсталляция, — улыбнулась богиня разрушения, подойдя ближе к Маахесу и взирая на живописно разлившуюся по цветастому ковру лужу. — Сам Великий Нун[3] трепещет перед ней, мерно неся свои воды, видевшие первые мгновения существования этого мира... Однако до того, что натворили наши предки в гостиной, ей далеко, — резко подытожила повелительница пустыни и деловито осмотрела комнату. — Надо тряпку.       — Нун... что? — Сосредоточенный на своих мыслях Маахес недоумевающе уставился на Сети, расплываясь в ответной улыбке, а затем вдруг расхохотался — пафосный посыл богини разрушения нашел отклик в его сердце. Нагнувшись к местоположению образовавшегося в центре комнаты «Великого Океана», лениво впитывающего свои воды в толстые ковровые нити, юноша принялся собирать наиболее крупные осколки в одну общую кучку.       — Ничего. Лужа шикарная, говорю, — вновь улыбнулась Сети, опускаясь на колени рядом с Маахесом и помогая львенку в его нелегком деле. — Пообщаешься с Нефтидой — еще и не так говорить будешь, она мастер цветастых слов и витиеватых фраз. Впрочем... а, ладно, — махнула рукой девушка и беспокойно огляделась по сторонам, так и не закончив предложения. — Где Бастет?       Нервно взметнув изящной гривой, Маахес указал рукой в направлении находящейся позади него двери.       — Моется.       Словно в подтверждение его слов, из расула[4] донеслось мелодичное жеманное пение с раскатистыми велеречивыми нотками, неожиданно сорвавшееся на пронзительный кошачий мяв. Сети невольно захихикала — тетя Баст петь умела и любила, особенно в своем привычном природном диапазоне, но кошачью натуру не обманешь... Особенно после трансформации, когда твои голосовые связки еще не полностью вернулись в исходное состояние. Изрядно раскрасневшийся Маахес хлопнул себя рукой по лбу и прошептал:       — Мама опять в своем репертуаре.       А затем, не удержавшись, захихикал на пару с вовсю ухохатывавшейся Сети.       — Я... вижу, — еле произнесла девушка, не переставая ржать; между тем истошные вопли кошачьей богини стихли, и Бастет замурлыкала что-то теплое и умиротворенное — как будто убаюкивала котенка. — И слышу. Давно она там?       — Минут десять, — Маахес развел руками и подбросил очередной, не очень большой осколок, в кучку.       — Значит, у нас есть время. — Девушка улыбнулась и, подмигнув товарищу по несчастью, встала. — Я за тряпкой, в чулане должен быть целый мешок.       До чуткого слуха Маахеса донесся осторожный скрип — повелительница песков открывала дверь находящейся неподалеку каморки. Львенок устало потер глаза и поморщился. Ему было очень неловко из-за сложившейся ситуации, но эта странная девушка не стала устраивать трагедию из ничего и, кажется, вовсе не замечала его оплошности... Как будто так и было нужно. Что ж...       Маахес вздохнул и решил ничего не усложнять.       Пусть всё идет своим чередом.       — Славься, всеблагая Бастет-Сехмет, защитница кошек, Праматерь котят...       Львенок удивленно навострил уши и хихикнул — певческий голос Сети звучал интересно, хоть и приглушенно. Через минуту его обладательница показалась из каморки, победно дирижируя холщовой тряпкой.       — Нашла, — торжествующе улыбнулась богиня разрушения. — Вынеси пока всё это добро в чулан, а я ликвидирую лужу.       Маахес кивнул, соглашаясь, и поднялся с пола. Бегло скатав коврик с его нехитрым содержимым в небольшой рулон, львенок поволок его в каморку. С кистей коврика мерно падали капли воды, и парень задался вопросом, а насколько хороша была эта идея. Может, следовало засунуть его под кровать, а не тащить через полспальни? Но раздумывать было некогда — Бастет могла появиться с минуты на минуту и спутать им все планы. Конечно, отсутствие ковра и пропажу вазы с цветами мать заметит сразу же. Но одно дело — увидеть на месте погрома чистоту и пустоту, а другое — первозданный хаос в центре бытия. Фыркнув в такт своим мыслям, Маахес аккуратно поставил ковер в угол и собирался уже было покинуть помещение, как вдруг его внимание привлек одиноко торчащий из вершины рулона цветок мальвы. Капельки воды дрожали на его лепестках — нежно-розовых, как лучи вечерней зари, и на удивление чистых.       Маахес сам не знал, что на него нашло. Повинуясь странному порыву души, львенок выудил цветок из кучи-малы и, спрятав его в одной из многочисленных складок своего схенти, переступил порог каморки...       Сети набросила толстое полотно на великий океан и вздохнула. Лужа недовольно отозвалась влажным хлюпаньем в такт мыслей повелительницы песков, и девушка тоскливо поморщилась. Благо, разбился не цветочный горшок, а всего лишь ваза, так что грязи не было. Осколков тоже — их все Маахес благополучно унес в каморку вместе с ковриком. Даже мелкие. Оставалось лишь подождать, пока всё впитается в толстую холщовую ткань, вытереть разлившийся по полу «Нун» — и дело в шляпе.       Сказано — сделано. Быстренько промокнув лужу, Сети вытерла насухо место падения несчастной вазы и проследовала к двери в чулан, параллельно пройдясь тряпкой по маршруту движения Маахеса. В дверях она едва не столкнулась с львенком.       — Я всё, великий океан ликвидирован, — улыбнулась богиня разрушения, отсалютовав другу тряпкой и, закинув ее подальше в угол, победно выпрямилась. В карих глазах, странно отливавших алым, сквозили смешинки и чувство глубочайшего удовлетворения проделанной работой.       Взглянув в них, Маахес почувствовал, что тонет.       — Да... спасибо, что помогла, — сумбурно пробормотал юноша, бросив смущенный беглый взор на место, где прежде стояла ваза. — Я твой должник.       — Не стоит благодарности, — отмахнулась девушка, проходя обратно в комнату. — Никому не хочется получать нагоняй от мамы... А эта ваза никогда мне не нравилась, так что разбилась — и поделом ей. Если бы ты не разбил ее сегодня, до нее рано или поздно добралась бы я, — Сети заговорщически хихикнула, придвигая резной столик на место. — Страшная и узор дурацкий...       — А как же твоя мама? — осторожно спросил Маахес, помогая девушке с другой стороны. — Моя, может, и не выдаст... но Нут... Она же узнает.       В голосе львенка сквозило беспокойство.       — Нут не особенно следит за тем, что происходит в гостевых, — заверила его богиня разрушения. — Для нее главное, чтобы в них всегда было уютно и чисто, а слуги вовремя меняли постельное белье. Не думаю, что она заметит утрату одной-единственной вазы, тем более — не раритетной.       — Если так, то хорошо. И всё же, Сети, я хотел бы извиниться перед тобой за сложившуюся ситуацию... — Львенок пристыженно потупил очи.       — Ой, да брось, — фыркнула рыжая богиня. — Ерунда какая. Можно всегда попросить Нефтиду, она таких ваз сколько угодно наштампует. — Плюхнувшись с размаху на кровать из черного дерева с резной спинкой, девушка довершила: — Или заказать у торговцев.       — Хорошо, когда есть такая сестра, — неловко улыбнулся Маахес, осторожно присаживаясь рядом. — А... ты так не умеешь? — заинтересованно спросил львенок.       Сети с любопытством взглянула на парня, слегка наклонив голову.       — Я разрушитель, а не созидатель, — улыбнулась она. — Всё, что я могла бы сделать в контексте нашего маленького происшествия — это разнести вазу на еще более мелкие осколки. В плане созидания я пока что ноль. Миражи на пять минут — это всё, что я могу... Но у меня уже есть успехи, — девушка самодовольно улыбнулась и деликатно зевнула, прикрыв рот ладошкой.       Сесть на кровать было большой ошибкой со стороны юной богини. Усталость, о которой она уже успела позабыть, накатила на девушку с новой силой; теплая и уютная постель, нагретая кем-то из кошачьих, так и манила повелительницу песков, призывая ее лечь и уснуть. Сети с силой потрясла головой, сгоняя наваждение. Еще не время было спать. Но притяжение кровати было сильнее...       Маахес что-то говорил, но девушка уже не слушала. Ее мозг медленно отключался...       — Сети? — Завидев ее состояние, Маахес легонько коснулся ее ладони, отчего девушка дернулась, будто от удара электричеством, и очумело потрясла головой. — С тобой всё в порядке?       — Да, всё нормально, — заверила его юная богиня, облокотившись на кровать, — я просто устала. Ты что-то говорил? Извини, я не слышала.       — Да, — внимательный взгляд Маахеса встретился с напряженным и усталым взглядом повелительницы песков. — Я как раз спрашивал у тебя, почему ты пришла сюда. Среди ночи. Явно ведь не просто так. Может, я смогу помочь? Раз уж мама занята.       — Э-э-э... — Сети чуть помедлила, напрягаясь. В висках гудело меньше, гораздо меньше. И девушка вполне могла бы спокойно обойтись без лекарства от головной боли. Перетерпеть эту ночь. Но откат...       Сказать или не сказать?       Без зелья, ликвидирующего последствия отката, она не выдержит.       — Маахес, — Сети коснулась руки львенка; усталые карие глаза с алыми проблесками вперили в синие очи парня свой помутневший взор. — Обещай, что никому не скажешь.       — Обещаю, — кивнул львенок; в сапфировых глазах отразилось беспокойство. — Слово защитника.       — Маахес, — богиня разрушения немного помедлила. — Мне нужно зелье для ликвидации магического отката. Вернее, его последствий... ну, ты понял...       — Что?! — Зрачки бога жары удивленно расширились; не нужно было быть гением, чтобы понимать — Маахес ожидал услышать что угодно, но только не это. Сети виновато потупилась, пытаясь скрыть неловкость; львенок же какое-то время ошарашенно смотрел на собеседницу, после чего, приняв решение, неожиданно кивнул и направился к шкафу.       — Я не буду выпытывать у тебя, что произошло, — задумчиво произнес Маахес, распахнув резные дверцы с затейливым орнаментом и окидывая придирчивым взглядом полки с бутылочками, содержащими внутри себя жидкости на любой вкус и цвет, керамикой, сушеными цветами и прочей дребеденью. — Хотя мне любопытно. Захочешь — сама расскажешь. Единственный вопрос — насколько всё плохо?       — Ну... Скажем так, если бы я была смертной, то уже давно бы отправилась в Дуат, — не стала отпираться Сети. — И познакомилась бы поближе с одной милой крокодилоголовой дамочкой... Было очень больно, а еще... — богиня немного помедлила, прежде чем произнести: — А еще у меня нет магии...       — Да, я это понял еще тогда, внизу, — изучавший полки львенок на мгновение оторвался от своего занятия и в упор взглянул на Сети. — Когда Исида попросила колдануть ветер. Только не мог понять, почему так. Теперь же всё стало на свои места. — Отвернувшись от собеседницы, Маахес задрал голову вверх; каштановые кудри всколыхнулись, красивой волной ложась на его плечи, и затуманенный взор ало-карих глаз проследил за изящными движениями, навевая новые, непонятные чувства...       Сети снова потрясла головой. Да что с ней сегодня такое?       — Я отдаю себе отчет в своих действиях, — произнесла богиня разрушения, покинув свое текущее местоположение и приблизившись к другу, — и поверь мне, это стоило того. Хотя цена расплаты и оказалась высокой, я не жалею о том, что сделала. Разве что о последствиях, но...       — Сети, успокойся, — Маахес мягко, но аккуратно прервал душевные излияния повелительницы песков; теплая ладонь львенка доверительно коснулась плеча девушки, а сапфировые очи одарили юную богиню таким заботливым взглядом, что Сети ощутила смятение. — Я не собирался осуждать тебя. Всё это сейчас не важно. Важно понять, что может лучше тебе подойти. Я ведь не спец в целительстве и мало что знаю... Эх, сейчас бы Нефертума сюда! — неожиданно воскликнул львенок, отпуская девушку. — Моего старшего брата. Он бы живо разобрался с твоей проблемой.       — Э-э-э... нет уж, спасибо, давай как-нибудь без старших братьев обойдемся, — захихикала повелительница песков; мимолетное прикосновение Маахеса бросило ее в жар. — Мне уже на сегодня хватило.       Заболела, точно заболела...       — Мой на твоего не похож, он веселый и не занудный, — жизнерадостно сообщил львенок. — Прекрасный целитель и со своими пациентами возится, как наседка. Правда, юмор у него своеобразный — профдеформация, чтоб ее... Ладно, не хочешь — сами разберемся, — Маахес прервал себя на полуслове, заметив умоляющий взгляд девушки. — Откат большой силы — значит, нужно что-то убойное и долговременное... А, вот! — Взгляд юноши вперился в небольшую пузатую бутылочку с находящимся внутри зельем насыщенно-желтого цвета, стоящую на самой верхней полке. — То, что надо! Жаль, слишком высоко... Ну, ничего, сейчас достанем! — С этими словами Маахес подтащил к шкафу столик, на котором прежде стояла та самая многострадальная ваза, чьи бренные останки ныне покоились в чулане, и водрузил его рядышком.       — Маахес... а... это случайно не то самое, что пьет Бастет во время сехетеп Сехмет? — осторожно спросила Сети, подозрительно косясь на бутылочку. — Очень уж похоже...       — Нет. Зелья такого рода мать прячет в другом месте во избежание неприятностей, — добродушно рассмеялся Маахес и прытко взгромоздился на столик. — Лучше подстрахуй меня, сдается мне, тут одна ножка шатается...       — Угу, — Сети аккуратно уселась на пол, выполняя пожелание товарища, и крепко обхватила пару ножек стола. — А что, были прецеденты? — захихикала повелительница песков, задрав голову вверх и следя за тем, как осторожно Маахес передвигает бутылочки с зельями, пытаясь дотянуться до нужной.       — Да вроде нет, хотя... — Львенок задумчиво нахмурил брови. — Однажды отец пришел домой и перепутал пиво с огненным зельем, помогающим ему в битве с Апопкой... Целый день не могли выгнать ладью на небо, так как великий Ра беззастенчиво дрых в своем дворце.       — Ага, помню-помню. Кажется, тогда еще затмение было и мать долго ругалась, что придется включать звезды раньше, потому что кто-то не выполняет своих прямых обязанностей, — весело хихикнула Сети.       — А то, — в свою очередь, захихикал Маахес. — Но затмение — это другой случай. Помнится, тогда к папе на ладью завалилась целая компания, он устраивал вечеринку в честь своей днюхи. Все упились вусмерть, и тут приползает Апоп... Гарпуны-хопеши-уреи наизготовку, змей обвил бока ладьи, народ матерится... И в центре всего этого великолепия — отец со своим посохом огненных шаров. В итоге Апоп еле хвост унес — и, как потом рассказывали, еще неделю не выползал из своей пещеры; ладья дрейфовала спокойно, если не считать крокодилов и бегемотов, но это так, мелочи...       — Занятная история, — заливисто рассмеялась Сети. — А откуда ты это всё знаешь? — заинтересованно спросила девушка, наблюдая за движениями львенка.       — Инфа из первых уст, — шкодливо улыбнулся Маахес, — я сидел в трюме и всё видел. Правда, потом мне влетело по первое число, когда меня обнаружили, но оно того стоило... Эх, дайте кто-нибудь росту, слишком высоко сто... А-А-А-А! — Дотянувшись до заветной бутылочки с вожделенным зельем, львенок схватил ее и, не удержавшись, рухнул вниз, прямо на не успевшую сориентироваться Сети. Богиня разрушения коротко вскрикнула, но сделать уже ничего не успевала — всё произошло слишком быстро, и то, что повелительница песков смогла совершить — это лишь поднять руки вверх и накрыть ими голову...       Образовавшаяся куча-мала из покореженного столика с поломанными ножками и распластавшихся на полу двух подростков, должно быть, смотрелась со стороны довольно нелепо. И в то же время — занятно. Свалившийся на голову богини разрушения лев всей своей массой повалил ее на пол — так, что Сети сейчас лежала спиной на прохладном деревянном настиле и ощущала на себе вес парня. Маахес не был толстым, но это не отменяло того, что он был весьма тяжелым; левая рука бога жары покоилась на плече девушки, придавливая ее руку к полу. Предательски заныла нога, напоминая о сегодняшних, едва подживших шрамах. Но не это занимало внимание повелительницы пустыни. Кудрявая макушка Маахеса преспокойно обреталась на ее груди, как будто так и надо; должно быть, львенку было очень мягко, чего нельзя было сказать о самой богине.       Сети почувствовала, как ее снова бросает в жар.       — Сети, прости меня, пожалуйста, я не нарочно! — занервничал Маахес, слетая с девушки, будто ужаленный. — Прости меня, пожалуйста, я идиот... Ты как, не сильно ушиблась? Щеки львенка пылали от стыда, одеревеневшие пальцы мелко дрожали, когда он подавал Сети руку, помогая девушке подняться, а сапфировые очи старались смотреть куда угодно, лишь бы не встретиться взглядом с его случайной жертвой. Еще бы, это надо же — так шандарахнуться! Да еще и приземлиться на девушку, которая ему... кхм...       Нравится?       При мысли об этом бог жары почувствовал, как у него начинают гореть уши. И его сила здесь ни при чем, вовсе нет...       — Кажется, нам обоим понадобится средство от синяков, — выдохнула Сети, с силой сжимая ладонь Маахеса; лицо богини разрушения скривилось от плохо сдерживаемой боли, а блеск глаз усилился, стремительно приобретая всё более нездоровый, рубиновый оттенок. Казалось, еще немного — и радужка покраснеет полностью.       Маахес невольно поежился, глядя в эти глаза. И не на шутку перепугался.       — Сейчас будет, — осторожно пообещал львенок, сумрачно взглянув на Сети — и, прежде чем девушка успела вставить хоть слово, протянул ей чудом уцелевшую при падении бутылочку. — Вот, держи... А мазь от синяков я где-то видел — а, вот же она! — юноша кивком указал на небольшую фаянсовую мисочку с цветочным узором, обретавшуюся тут же, на нижней полке. — Можешь забрать себе, я как-нибудь обойдусь. Не заслужил.       Повелительница пустыни неловко улыбнулась сквозь гримасу боли, аккуратно опуская оба снадобья в карманы своего махрового халата:       — Перестань, — мирно произнесла она, — ты ни в чем не виноват. А будешь утверждать обратное — я включу злого Сета, и тогда тебе точно не поздоровится. — Богиня разрушения шутливо погрозила собеседнику пальцем и неслышно вздохнула. — Эх, жаль, пропажу стола так просто не скроешь. Даже на молекулы не распылить...       — Угу, — Маахес пристыженно опустил голову, затем вдруг встрепенулся. — Насчет злого Сета... это игра такая? — В сапфировых глазах промелькнул интерес.       — Вроде того, — пожала плечами девушка. — Иногда мы с Нефтидой прикалываемся, будто я суровое божество из пустыни, Сет-разрушитель... Забавно наблюдать за реакцией окружающих. Кто-то крутит пальцем у виска, кто-то ведется и бежит, сверкая пятками... А мне что, мне нравится. И каждый раз облики разные. Сегодня, например, осла делали. Только он какой-то несуразный получился, с квадратными-то ушами... — Не удержавшись, повелительница песков тихонько захихикала, а затем вдруг расхохоталась в голос, вспомнив недавнее происшествие. Представив себе эту картину, Маахес пронзительно заржал, едва подавив желание схватиться за живот.       — Могу себе представить... — наконец, выдохнул львенок, не переставая веселиться. — Но люди в итоге оценили?       — О, ты не представляешь, как, — Сети смахнула непроизвольно выступившие от смеха слезы с длинных ресниц. — Эти лица надо было видеть... Правда, потом стало не до шуток, когда они погнались за нами, но в итоге всё закончилось хорошо. Ну... точнее, не совсем хорошо, — сконфуженно произнесла девушка, потупив взор, — я осталась без магии, но это поправимо.       — Понял, с тобой не соскучишься, — улыбнулся Маахес. — И всё же будь осторожнее. — Рука бога жары коснулась ладони богини разрушения, и девушка подняла на парня взгляд, полный неловкости вперемешку с усталостью и весельем. Глаза повелительницы пустыни, почти такие же алые, но уже в меньшей степени, медленно моргнули, выжидательно-заинтересованно смотря на парня.       Маахес слышал, что у некоторых божеств бывает такая особенность, но никогда не видел настолько ярких ее проявлений воочию. Что ж, всё всегда бывает впервые...       — Сети, — неловко начал львенок, в свою очередь, таращась на девушку и чувствуя, что таящийся внутри вулкан эмоций и страстей начинает затягивать его бурным водоворотом, накрывая с головой... — Ты знаешь, что у тебя глаза красные?       — Этого следовало ожидать, — богиня разрушения зевнула, деликатно прикрыв рот ладошкой. — Не обращай внимания, это просто стихийность. Так происходит, когда я испытываю различные чувства или эмоции — преимущественно негативные, но не обязательно... Иногда это полезно, но порой бывает не к месту — например, когда тебя после очередной шалости ловит мамка и устраивает нагоняй, ориентируясь только на всплеск твоих эмоций... Вот уж от чего бы следовало отказаться, а не от магии. — Сети трагично вздохнула и неожиданно положила голову юноше на плечо. — Надоело, что все постоянно в курсе того, какой спектр эмоций я испытываю.       — Да, порой это действительно неудобно, — признал львенок; руки бога жары скользнули вверх, крепко обнимая повелительницу песков и осторожно, будто редчайшее изделие из горного хрусталя, прижимая ее к себе. — И всё же это интересная особенность, несущая в себе не только минусы. — Ладонь Маахеса мягко коснулась длинных рыжих волос, заплетенных в толстую косу, ощущая их тончайший шелк; поддавшись какому-то непонятному наваждению, юноша сделал глубокий вдох и ощутил легкий, едва уловимый шлейф апельсина, знойного самума и лаванды. Так пахла Сети. Так пахли ветер и свобода...       Маахес сам не понимал, что на него нашло. И не хотел упускать момент.       — Сети, — вновь начал львенок, понижая интонации до глубокого шепота, — что ты сейчас испытываешь?       — Я... не знаю. — Богиня разрушения помедлила и лишь крепче прижалась к парню, устраиваясь поудобнее в его объятиях; руки повелительницы пустыни цепко обвили талию Маахеса, отчего бог жары испытал странное желание долго и громко радоваться. — Спать хочу, болит всё... И еще... — Сети на мгновение замолчала, прислушиваясь к нахлынувшим ощущениям, — что-то странное. Тепло, как будто... Не знаю, я не могу это объяснить.       Сказав так, девушка зарылась лицом в мягкие каштановые волны и, неслышно вздохнув, расслабилась. Рядом с Маахесом повелительнице пустыни было спокойно. Тепло. Уютно... Приятный жар вновь прошел по телу девушки, навевая странное, непонятное наваждение и заставляя сердце биться чаще обычного.       Либо она действительно заболела и виной всему какие-то не известные ей доселе последствия магического отката, либо...       — Знаешь, мне кажется, я испытываю то же самое, — мягкий, приглушенный тембр Маахеса звучал таинственно, отдаваясь в сознании повелительницы пустыни, будто мурчание большого кота, коим он, собственно, и являлся. — И, кажется, я начинаю понимать... Сети, — Маахес нежно провел ладонью по волосам девушки, и та вновь завозилась в его объятиях, — тебе кто-нибудь говорил, что ты красивая?       ЧТО?!       Богине разрушения показалось, что ее сердце пропустило удар. А жар, сжигавший ее сегодня изнутри, стал сильнее. Намного сильнее...       — М-м-м... нет, — невнятно произнесла повелительница пустыни, подняв голову и слегка отстранившись от Маахеса; щеки ее пылали, будто раскаленные угли, а взгляд устремился куда-то вбок, пытаясь избежать встречи с лучистыми очами парня. Львенок добродушно рассмеялся и неожиданно коснулся рукой лица девушки — легко и невесомо, как перышко, но этого хватило для того, чтобы прикосновение Маахеса тотчас обожгло щеку Сети огнем. Богиня разрушения невольно вздрогнула и смятенно взглянула на парня; карие глаза с алыми проблесками растерянно уставились на него из-под длинных ресниц.       — Что ж, тогда я буду первым, — произнес бог жары, загадочно улыбаясь; сапфировые глаза его излучали... нежность? Ласку? Теплоту? Сети не знала. И не понимала, что происходит.       Почему вдруг она так нравится Маахесу...       — Ты действительно так считаешь? — несмело спросила повелительница песков, неожиданно закашлявшись; девушке казалось, что она ослышалась. Красавицей Сети себя никогда не считала, уступая это право Нефтиде и Исиде. Именно в такой последовательности — теплая красота Небетхет и ее лучезарная улыбка привлекали множество любопытных взглядов, а томный взор изумрудных очей повелительницы ночи сразил наповал не одно юношеское сердце... Исет же была не столь популярна в этом плане среди божественной молодежи; во многом здесь сыграло свою роль то, что старшая богиня давно и прочно выбрала Осириса себе в супруги, напрочь отказывая всем парням, готовым посягнуть на ее руку. Девушка готова была часами нежно взирать на наследника престола великой Та-Кемет, ловя каждое его слово, а сердце Исиды билось лишь для него одного. Что же до внешности, то богиня плодородия была красива какой-то странной, неземной красотой, но не уступала в этом пункте младшей сестре и являлась не менее прекрасной, чем Нефтида.       Тем же, что, как считала Сети, придавало некий изъян и портило Исиду, был холод. Во взгляде старшей богини в последние годы частенько сквозила надменность; яркие лазурные очи взирали свысока на всех, кто не вписывался в картину идеального мировоззрения сестры, где она — будущая царица, а все кругом — плебеи, которые в скором времени должны будут подчиняться ей и ее царским указам. «Нахваталась от Нут», — горестно вздыхала Сети, устраивая им с Осирисом очередную пакость, дабы спустить будущих правителей на грешную землю и напомнить им о том, что не стоит так себя вести. По крайней мере, хотя бы со своими сестрами. Иногда это срабатывало — так, что наследники, пошумев какое-то время, успокаивались и прекращали сыпать своим пафосом направо и налево; иногда — нет, но издержки воспитания Нут всё равно выглядывали наружу. И, как бы внешне ни были похожи Исида и Нефтида, — пообщавшись какое-то время с обеими сестрами, можно было с уверенностью сказать, что они слишком разные. И даже их сходство, чуть ли не на уровне близнецов, не смогло бы запутать едва познакомившегося с ними бога или богиню...       Сети же по меркам Та-Кемет красавицей не была. Рыжая, бесстыжая, деятельная, буйная... А еще со стихийностью в заурядного цвета глазах и «шилом в одном месте», как подметил когда-то Себек. Не те качества, которые парни ценили в девушках. Да, она могла быть хорошим партнером по играм, особенно подвижным. С мячом, мечом, магией... неважно. Но бросать томные взгляды из-под длинных ресниц, как Нефтида, или влюбленно взирать на своего ненаглядного, как Исет, повелительница песчаных бурь считала глупостью. Точно так же, как заваривать чаи и поддерживать мимолетную ненавязчивую беседу, которая могла бы перерасти в легкий флирт. А там — дело к поцелуям и... Впрочем, внимание мальчишек богиню разрушения никогда не интересовало. Разве что Осирис когда-то, да и то лишь в плане боевки и совместных проказ. Теперь же это всё обреталось в далеком прошлом. Сейчас у нее были Нефтида и Дешрет, и таких подруг ей было достаточно.       — Да, я так считаю, — твердо проговорил львенок, тем самым отрывая девушку от ее мыслей и заставляя вспыхнуть еще сильнее. — Ты очень красивая, Сети. Необычная... И если никто никогда тебе этого не говорил — значит, ваш дом до сих пор посещали одни слепцы. — Сделав многозначительную паузу, Маахес взглянул в растерянно взирающие на него ало-карие очи и довершил: — Я не из таких.       Повелительница песков оторопело замерла на месте, не зная, как реагировать на услышанное. Бой, удар, крик, победа или поражение, смех любого рода и неприятие с последующим разочарованием — всё это было более чем знакомо средней дочери Геба и Нут. Но не то, что кто-то может действительно заинтересоваться ею и обнаружить в ней то, чего буйная и взбалмошная богиня разрушения не замечала, принимая себя и свою внешность как данность.       Сети не знала, как реагировать. Что вообще можно ответить на слова Маахеса? Что вообще нужно говорить в таких случаях? Жаль, нельзя спросить Нефтиду — она далеко и вообще спит.       В комнате становилось душно...       Маахес неожиданно хлопнул себя по лбу.       — Я не из таких, нет. Я просто дурак, — произнес львенок, выуживая откуда-то из многочисленных складок своего схенти... цветок. Просто обычный цветок, похожий на те, что Нут и Исида выращивали в саду. Но вместе с тем он был... особенным... Светло-розовая мальва неприхотливо расположилась на толстом зеленом стебле, источая легкий, едва уловимый аромат; один из ее лепестков помялся — должно быть, повредился при падении, — но Сети не обратила на это внимания. Будто завороженная, не веря в реальность происходящего, богиня уставилась на цветок.       Маахес... ты это серьезно?       — Держи. Это тебе, — лукаво улыбнулся Маахес, протягивая девушке цветок; на щеках парня вовсю полыхал румянец, и Сети поймала себя на мысли о том, что сама точно выглядит не лучше... — У меня нет лучшего подарка для тебя, но... Прими это как выражение моей глубочайшей... симпатии, — последнее слово парень произнес совсем тихо и почти не дыша. Тут красноречие бога жары иссякло, и Маахес замолчал, наклонив голову вбок и не решаясь взглянуть на красную, как рак, Сети; каштановые кудри парня всколыхнулись, изящной волной ложась на его плечи.       — Э-э-э... спасибо, — проговорила богиня разрушения, дрожащей рукой принимая дар; мысли ее хаотично метались туда-сюда, не желая складываться в единую, цельную картину. Повелительница песков никак не могла поверить в то, что происходящее — реально; всё казалось каким-то странным сном, иллюзией из разряда тех, коими баловались они с сестрами. От цветка мальвы донеслось тонкое, свежее благоухание, и Сети зарылась носом в розовую чашечку, вдыхая таящийся внутри аромат; попутно захотелось ущипнуть себя, дабы убедиться, а точно ли она не спит. Ногти клацнули по коже, и предплечье правой руки отозвалось колкой, отрезвляющей болью.       Да, это определенно был не сон...       — Сети, — Маахес внезапно вскинул голову и решительно посмотрел на девушку, которая тут же, в свою очередь, бросила в его сторону короткий взгляд, полный смущения и замешательства, а затем снова уставилась на цветок. — Сети, я... Извини, я, наверное, слишком тороплю события. Мы ведь только недавно познакомились, а я веду себя так, будто мы знакомы по меньшей мере месяц, — сбивчиво проговорил львенок, запустив пальцы в волосы и нервно взъерошив и без того растрепанные кудри. Сказать, что Маахес нервничал — это значит, ничего не сказать; всё, чего сейчас хотелось богу жары — это либо провалиться под землю, либо быть рядом с ней, попутно как-то исправив то, что он умудрился натворить своими глупыми словами и решениями. Взор ярко-синих глаз с опаской, но в то же время решительно скользнул вперед, ловя ответный ало-карий, недоумевающе-теплый, хоть и смущенный.       — Ни... чего страшного, — выдохнула повелительница песков, опустив цветок вниз и застенчиво смотря на юношу; румянец пламенел на щеках юной богини, будто заря, и Маахес понял, что теряет голову... — Всё хорошо, я просто... Не привыкла к такому.       Сказав так, Сети перекинула через плечо толстую косу и, аккуратно приладив в волосы цветок, улыбнулась. Руки повелительницы пустыни мелко дрожали, но Маахес едва ли это заметил. Теплый, милый взгляд богини разрушения, ее необычная по меркам Та-Кемет внешность, взбалмошность и игривость, ее поступки, говорившие сами за себя, — всё сводило бога жары с ума, попутно умудрившись вогнать его в краску. И хотя Маахес знал Сети всего ничего, он чувствовал, что тонет. Тонет, утопая в этих глазах цвета спелой вишни с полыхающими внутри отблесками яркого пламени. Тонет в своих внезапно нахлынувших чувствах, появившихся... а пес его знает, от чего. Да что говорить, еще там, на ужине, эта странная рыжеволосая девушка сумела заинтересовать его!       Понравиться ему...       — На меня обычно орут, и я, по всей видимости, не умею принимать комплименты, — признала повелительница пустыни, глядя на парня, и Маахес, будучи вовлеченным во свои мысли, невольно вздрогнул. — Так что... всё в порядке, ты не виноват. Тебе не стоит извиняться за каждую мелочь, Маахес.       Маахес...       Уже то, как она произносила его имя, заставляло львенка впадать в краску похлеще тех самых знаменитых помидоров из теплиц Исиды, которых будущий защитник хотел с лихвой надергать себе в дорогу. Под покровом ночи, разумеется — иначе ведь не интересно. Однако появление Сети спутало ему все планы, и Маахес не мог сказать, что не был рад этому...       С силой тряхнув головой, юноша отогнал от себя непрошеные мысли.       — Скажи мне, кто на тебя орет, и я огражу тебя от проблем, — произнес львенок, воинственно сжав кулаки. Смятение в сапфировых глазах сменилось гневом; будущий бог войны рвался в бой, готовый защищать честь понравившейся ему девушки. Еще немного — и раздастся грозный львиный рык...       — Э-э-э... Маахес, я не думаю, что ты сможешь с этим помочь, — осторожно произнесла Сети, подойдя ближе к парню и успокаивающе кладя руку ему на плечо. — Не сто́ит. С братом я справлюсь сама, а Нут... Не та весовая категория.       — Мне плевать, даже если это будет сам Апоп, — бесстрашно заявил Маахес; ладонь бога жары коснулась руки девушки и бережно сжала ее. — Они не имеют никакого права вести себя с тобой так.       — К сожалению, имеют, — грустно вздохнула Сети; девушке всё еще было неловко от такого внимания к своей персоне, но всё же она понемногу начинала привыкать к Маахесу — так, что уже почти не чувствовала замешательства, лишь небольшой диссонанс от происходящего. — Осирис мой старший брат; да, мы ссоримся, как и все, и порой он бывает невыносимым, но это не значит, что в запасе у меня нет нескольких забавных штук. — Повелительница песков хитро улыбнулась; лукавая искорка промелькнула в глубине ало-карих глаз, и Маахес подумал, что не отказался бы поучаствовать в одной из таких шалостей вместе. Как минимум, это было бы весело, а как максимум... Сети же лишь вздохнула, и мимолетный всплеск коварства сменился затаенной грустью. — Что же до Нут, то я бы предпочла видеть в противниках Апопа, а не ее, — подытожила повелительница пустыни, в упор глядя на юношу.       Сердце будущего защитника предательски кольнуло.       — Почему ты называешь свою мать по имени? — прямо спросил Маахес; от львенка не укрылся этот момент, как и то, какие эмоции испытывала Сети, произнося эту фразу. Вряд ли это было оговорочкой со стороны повелительницы песков.       — Потому что. — Не выдержав, богиня разрушения отвела очи и уставилась куда-то в стену. Куда угодно, лишь бы не встречаться с проницательным взглядом этих синих глаз... — Она меня не любит, а значит, не достойна называться матерью. Как и слышать это гордое звание из моих уст.       — Сети... — ошарашенно пробормотал Маахес, не веря своим ушам, но прекрасно осознавая, что девушка ему не врет, и что она искренна в своих чувствах. — Что ты такое говоришь?       — То и говорю. Что слышишь, — в голосе повелительницы пустыни зазвучала жесткость. — Подожди! Дай мне объяснить, — Сети подняла левую руку вверх, останавливая порывистое движение бога жары вкупе с его попыткой что-то сказать, и на будущего защитника взглянули уже полностью алые глаза. Только что были карими с рубиновым оттенком — и тут на тебе.       Маахес не являлся специалистом по расшифровке эмоций, но не нужно было быть гением, чтобы понимать, какие чувства обуревают богиню разрушения.       Чистая, незамутненная ярость и ненависть.       — Не знаю, что сегодня за вечер откровений, — Сети нервно хохотнула и немного отстранилась назад, дабы видеть лицо своего друга, который сейчас выглядел так, будто его хватит удар, — но мне всегда казалось, что вся Та-Кемет в курсе, какие у меня отношения с матерью. И они, откровенно говоря, хреновые, Маахес. Я для нее всего лишь неудачная пародия на то, какой она хотела видеть идеальную дочь. Ничтожество, которое не умеет ничего полезного, только разрушать. Даже когда я научилась создавать миражи, ей было плевать. Ей всегда плевать. Зато, чуть что — «Сет, иди сюда, дрянь рыжая», даже если я ничего не делала, а весь день лежала на кровати и читала прихваченную из библиотеки книгу! Меня это бесит, Маахес. Я ее ненавижу!       Где-то в глубине алых глаз промелькнула боль, а затем повелительница пустыни резко вырвалась из объятий Маахеса и быстрым, нервным шагом приблизилась к окну. Легкий ветерок ворвался в комнату, неся с собой ночную прохладу, и богиня разрушения прикрыла глаза, подставляя под свежие, мимолетные дуновения свое раскрасневшееся лицо и пытаясь успокоить растрепанные чувства. Сети не знала, зачем она выложила львенку всё, как на духу, какой Апоп вообще дернул ее на откровения и не зря ли она всё это сказала. В носу предательски защипало, и девушка с силой смежила веки.       Нет. Никаких слёз. Она не будет плакать.       Не здесь и не сейчас. Не перед Маахесом.       В идеале — вообще никогда.       Мягкие и уверенные шаги раздались сзади, а затем кто-то аккуратно обнял ее и бережно прижал к себе. Сети не сопротивлялась, хотя первым порывом богини разрушения было сбросить со своей талии сжимающие ее в своей твердой и вместе с тем — нежной хватке ладони. Но Маахес не был виноват в том, что поневоле стал свидетелем ее слабости... так при чем тут он?       — Иногда мне кажется, что меня подбросили в детстве, — глухо проговорила Сети, оставаясь неподвижной; повелительница песков была напряжена, а ярость ушла из ее голоса, сменившись на безжизненную пустоту. — Иначе как еще объяснить весь этот бред... Но нет, я точно знаю, это не так. Тетя Баст говорила. — Девушка неловко шмыгнула носом и, повернув голову, взглянула на тревожно смотрящего на нее Маахеса. — И, нет, я не собираюсь реветь из-за этого идиотизма. Ты и сам прекрасно знаешь, почему у меня такой цвет глаз.       Сказав так, Сети отвернулась и невидяще уставилась в одну точку перед собой. Настроение было хуже некуда, а думать не хотелось совершенно. Она уже и так выставила себя полной идиоткой перед Маахесом, в сердцах высказав ему всё, что думает. Всё, что наболело и давно просилось наружу... Предательские соленые капли противно щипали в глазах, пытаясь найти выход, но безуспешно — богиня разрушения слов на ветер не бросала. Ладони Сети непроизвольно сжались в кулаки; жутко хотелось ударить куда-нибудь в стену, да посильнее — так, чтобы кровь стекала со сбитых костяшек, отрезвляя затуманенный душевной болью и проявлением мимолетной слабости разум. А затем еще, еще и еще, пока рассудок окончательно не прояснится... Останавливало повелительницу песков лишь отсутствие искомой стены в пределах досягаемости да молчаливое присутствие нежно, но крепко сжимавшего ее в своих объятиях Маахеса. Львенок ведь не виноват в том, что ей плохо... И не обязан выслушивать ее истерики, как и пытаться помочь ей справиться с ними.       Поэтому девушка вздрогнула, когда руки бога жары лишь крепче прижали ее к себе.       — Цвет как цвет, — успокаивающе произнес львенок, понижая интонации до глубокого шепота; мурчащий баритон Маахеса действовал гипнотически, словно бальзамом изливаясь на израненную душу Сети. — Красивый. Мне плевать, кто там что говорит, но меня не смущают ни твоя стихийность, ни твое поведение, ни ты сама. У тебя есть полное право злиться, и я... прекрасно понимаю тебя, хоть мне и сложно всё это принять и осознать.       Сети разжала и сжала кулаки. Вдох, выдох...       — Не бойся. Я умела контролировать свои чувства еще до того, как это стало обыденностью, — произнесла богиня разрушения, пытаясь настроиться на диалог; ярость всё еще бушевала внутри, но реветь хотелось уже меньше, что не могло не радовать. — Хотя иногда я срываюсь, и мой контроль летит в бездну, — в голосе девушки прозвучала едкая, неприкрытая насмешка. — Это моя война, Маахес, и я намерена ее выиграть. Рано или поздно, чего бы мне это ни стоило. Я докажу этой женщине, что она ошибалась на мой счет.       — Я мог бы помочь, — интонации бога-защитника стали увереннее и тверже; кудряшки Маахеса скользнули по шее повелительницы песков, мягко щекоча кожу, а его ладони коснулись руки девушки, крепко ее сжимая. — Послушай меня, Сети... Я... не знаю, каково это, — бархатный, убаюкивающий тембр льва окрасился грустью, — твоя ситуация... мне это всё не знакомо. Мое детство совсем не похоже на твое. Но я поддерживаю и понимаю тебя в твоих чувствах, и ты всегда можешь на меня положиться.       На это повелительница пустыни лишь вздохнула и, повернувшись вполоборота, пристально взглянула на друга.       — Повторюсь, Маахес: это не твоя война. Не стоит в это лезть, — глухо и раздраженно пробурчала Сети. Тем не менее, несмотря на ее состояние, присутствие льва сказывалось на девушке положительно, и богиня разрушения чувствовала, как гнев в ее душе потихоньку остывает, уступая место здравому смыслу. Повелительница пустыни не знала, почему Маахес на нее так влияет. Может, дело в его способности слушать и убеждать... а может...       Ярко-синие глаза внимательно, с интересом взглянули в глубину выжидательно смотрящих на него алых, таящих в себе непередаваемую гамму чувств.       — Я умею принимать вызовы, — твердо произнес будущий воин-защитник, — но я предпочел бы биться с тобой бок о бок. На равных. Где-нибудь на ладье, защищая отца от этого долбаного змея. Или... Неважно, — Маахес остановился, переводя дыхание, а его глаза заискрились, настолько лев был уверен в своей правоте. — Ты воин, но тебе не обязательно бороться в одиночку.       — По сути своей я и есть одиночка, — снова вздохнула Сети; алые глаза медленно моргнули, пытаясь скрыть пробравшуюся в них грусть. — И всё же спасибо за заботу, Маахес. Я это ценю.       Львенок мягко улыбнулся, переплетая свои пальцы с пальцами ее руки:       — Всегда рад помочь, — добродушно мурлыкнул бог жары, наклоняя голову ниже — так, что повелительница пустыни могла ощущать его дыхание. Такое же горячее, как и его стихия... Как ее Дешрет... Сети слегка тряхнула головой, пытаясь согнать с себя мимолетное наваждение; губы же Маахеса приблизились к ее уху — и, прежде чем богиня разрушения успела как-либо отреагировать на столь наглое вторжение в ее личное пространство, прошептали:       — Сети... — Звуки мягкого мурлычущего тенора вкрадчиво разливались вокруг, преобразовываясь в ярчайшую серенаду, достигающую глубин души Сети и касаясь самых потаенных ее струн. — Раз уж мы всё выяснили... — Тут голос Маахеса сделался еще более насыщенным и томным, не оставляя ни малейшего сомнения в дальнейших намерениях парня, — может, чаю?       Повелительница пустыни недоумевающе захлопала длинными ресницами.       — Э-э-э... что? — оторопело спросила она, удивленно уставившись в одну точку и жалея, что не может сейчас увидеть эмоций этого наглого, но такого галантного и обаятельного льва... Не то чтобы Сети была против выдвинутого Маахесом предложения — чаи богиня разрушения любила и являлась их утонченным ценителем на пару с Нефтидой, обожавшей экспериментировать со вкусами и изобретать новые изыски. Но всё-таки в ее, пусть и не в очень большом, понимании разговоры подобного толка должны были заканчиваться совершенно иначе... Девушка слегка повернула голову, пытаясь уловить взгляд этих коварных синих глаз, которые, казалось, смотрели в самую душу; Маахес же заразительно улыбнулся, произнося:       — Чаю хочешь? — В голосе бога жары сквозили томное, игривое обаяние, щедро приправленное легкими, добродушными смешинками, и загадка. Загадка, которую хотелось во что бы то ни стало разгадать... Сапфировые глаза взирали прямо и искренне — и, хоть повелительница пустыни не смела себе в том признаться, их взгляд успел запасть ей в душу.       Хотела бы она, чтоб на нее так смотрели вечность...       — Ну... я бы не отказалась, конечно, — растерянно произнесла Сети, с трудом оторвавшись от хаотично мечущихся в ее голове мыслей, — но уже поздновато для чаепития, ты не находишь? Да и всё равно скоро спать идти, — словно в подтверждение своих слов, богиня разрушения зевнула и слегка придвинулась к парню, кладя голову ему на плечо. Ало-карие очи смежились, заволакиваясь туманной дымкой; аккуратная ладошка повелительницы пустыни скользнула Маахесу на грудь, мягко касаясь золотистой кожи парня. Тут же девушка ощутила легкое, но вместе с тем — уверенное прикосновение пальцев сына Бастет к ее запястью. А затем...       Нежное, едва уловимое касание уст Маахеса ее руки.       Жар, на какое-то время затаившийся где-то в глубине души богини разрушения, стремительно поднимался ввысь, набирая обороты. Сети не знала, что и думать; повелительница пустыни готова была поклясться, что всё ее лицо и уши сейчас пылают пуще самого яркого заката.       Спать расхотелось моментально. Ало-карие глаза изумленно распахнулись; впрочем, в этом не было особого смысла — Сети всё равно не смогла бы увидеть выражения лица Маахеса, даже если бы очень постаралась. А вот услышать... Сердце львенка билось часто и гулко. Волнуется.       Она бы тоже волновалась на его месте.       — Извини, не мог устоять, — жаркий шепот Маахеса достиг слуха повелительницы песков, опаляя горячим дыханием ее кожу; рука парня скользнула вниз, отпуская запястье Сети — с тем, чтобы, обняв девушку за талию, крепко прижать ее к себе. — Я снова тороплю события, да? — В мурчащем теноре львенка послышались виноватые нотки.       Сети слегка прикрыла глаза, расслабляясь.       — Был бы ты мне неприятен — я бы уже давно дала тебе в рожу, и дело с концом, — в тон богу жары прошептала повелительница пустыни, сохраняя атмосферу непринужденной романтики, отчего Маахес дернулся, будто от удара током, и девушка тут же поспешила его заверить: — Расслабься, всё в порядке. Как видишь, я еще не убежала, а значит... Всё хорошо...       Ладонь девушки неожиданно коснулась лица Маахеса, и львенок, поддавшись мимолетному порыву, нежно потерся об нее, словно большой кот.       — Э-э-э... буду иметь в виду, что с тобой лучше не ссориться, — озадаченно улыбнулся парень. И куда только вся уверенность подевалась? Сети невольно хихикнула; рука богини разрушения скользнула выше, и девушка осторожно запустила пальцы в волосы парня, мягко их касаясь. Маахес протяжно замурчал от удовольствия и, прикрыв глаза, инстинктивно подался вперед, наклоняя голову в такт поглаживающих движений повелительницы песков. Ну точно большой котенок! Девушка улыбнулась своим мыслям; ладонь ее на мгновение замерла в воздухе, отчего львенок глухо заворчал и ткнулся ей в руку, будто умоляя продолжить.       — Мне нравится твоя грива, — тепло произнесла Сети, продолжая поглаживать мягкие каштановые кудри, и руки бога жары лишь крепче обвили ее талию — Маахесу было явно приятно это слышать. — Ты знаешь, а тебе так больше идет. Чем с хвостиком.       — Я рад, — довольно промурлыкал львенок; сапфировые глаза его блаженно сощурились от удовольствия. — По крайней мере, теперь у меня есть еще одна причина, чтобы меньше ее ненавидеть.       Движения ладони Сети замедлились, а затем и вовсе остановились.       — Почему так? Тетя Баст отстричь не разрешает? — удивленно спросила девушка, вмиг посерьезнев. — Странно, она всегда казалась мне наиболее прогрессивной из старших богов...       Маахес издал какой-то непонятный звук, а затем вдруг выпрямился, ослабляя хватку на талии повелительницы песков.       — Да нет, дело не в ней. Просто... — Бог жары смущенно запустил пальцы в волосы и потер затылок, взъерошив и без того растрепанные кудри, — понимаешь, в трансформации без гривы я выгляжу, как дурак. Пытался как-то отстричь, да никакого толку. И никакого царского величия. Нефертум долго надо мной ржал, пока грива заново не отросла.       Сети невольно улыбнулась и с интересом уставилась на сконфуженно взирающего на нее льва.       — Звучит интересно, — хихикнула повелительница пустыни, пытаясь представить себе картину, которую ей только что в красках живописал парень. Выходило не очень — по крайней мере, ничего такого из ряда вон выходящего и экстравагантного в голову не шло. — То есть... я сочувствую, конечно, что так вышло, — тут же поспешила исправиться Сети, едва уловив на себе задумчивый взгляд парня, — и я понимаю, как это неприятно, но... Извини, я просто не могу представить тебя в смешном виде. Мне кажется это странным, ведь ты... ну, как минимум симпатичен.       Последние слова Сети выпалила совсем тихо и на одном дыхании, а щеки богини разрушения вновь предательски заалели — так ей было неловко. Маахес же заразительно улыбнулся и бережно взял аккуратную ладошку повелительницы пустыни в свою.       — А как максимум? — довольно поддразнил он, и Сети вспыхнула не хуже ярких ламп, развешанных в изобилии по всему дворцу и озаряющих коридоры с комнатами теплым желтым светом. Да что там говорить, повелительнице пустыни казалось, что она могла бы затмить полуденное солнце-Ра в жаркий летний день, до того всё внутри нее пылало жгучим огнем. Маахес явно нарывался на комплименты... а может, и на нечто большее, хотя судить об этом было еще рано. Всё-таки они были знакомы всего ничего, и как бы бог жары ни был приятен Сети, пока она могла принять от него только дружбу, перерастающую в интерес, и ничего более.       — Ладно, можешь не отвечать, — мягко мурлыкнул львенок, прерывая хаотичный поток ее мыслей и, слегка тряхнув гривой, прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. — Я просто пошутил. Я ценю твои слова, Сети, — признал юноша, крепко сжимая руку богини разрушения, — но поверь, это было ужасно. Знаешь ли, мало приятного — быть похожим на нечто между взрослой львицей и шелудивым котенком, — тут Маахеса резко передернуло от нахлынувших воспоминаний, а его легкий игривый настрой мгновенно испарился, уступив место серьезности. — Ну какой царь зверей без гривы? Порой мне казалось, что надо мной смеются даже мыши, не то что старший брат.       Сказав так, львенок вздохнул и замолчал. Воспоминание было для него довольно болезненным, и Маахес сам не понимал, зачем он рассказал повелительнице песков об этом давнем случае. У нее ведь, как выяснилось, и своих проблем хватает. Впрочем... богиня разрушения ведь тоже была сегодня с ним весьма откровенной.       — Такое ощущение, что все старшие братья как под копирку, — задумчиво проговорила она, плавно проводя рукой по длинной каштановой гриве юноши и отвлекая того от невеселых мыслей. — Бесчувственные зануды, не понимающие, каково у тебя на душе и какую боль могут причинить их слова — похлеще, чем поступки...       — Ну, нет, Нефертум хороший, — возразил ей Маахес, — у него просто чувство юмора такое. И всё же... — Бог жары замолчал, не решаясь говорить дальше и портить момент ненужными разговорами; львенку нравились нежные, мимолетные прикосновения тонких пальчиков Сети к его шевелюре, и всё, чего он хотел, это задержать мгновения подольше...       — И всё же тебе было неприятно, — вздохнула повелительница пустыни, подводя итог. — Но, как бы то ни было, та ситуация осталась в далеком прошлом. Сейчас ты здесь, и ты тот, кто ты есть. Гордый лев, бог жары и воин-защитник... Кстати, — Сети любопытно воззрилась на воспрявшего духом и порядком разомлевшего от ее прикосновений парня, а карие глаза ее хитро полыхнули ярко-алыми искорками, демонстрируя интерес. — Не соизволите ли показать мне свою трансформацию, господин лев?       Маахес удивленно воззрился на девушку.       — Что, прямо сейчас? — Мимолетный оттенок задумчивости в глазах бога-защитника сменился улыбкой.       — А почему нет? — подзадорила его повелительница песков; плутоватая улыбка играла на ее лице, сияющем в предвкушении. — Покажешь мне свою гриву. Да и... — Сети деланно уставилась в пол, еле сдерживаясь, чтобы не захихикать, а затем вперила в парня долгий, отливающий нотками притворного смущения лукавый взгляд. — Когда еще я увижу настоящего живого льва...       — Можно подумать, в пустыне ты их никогда не видела, — коварно улыбнулся Маахес; богу жары была понятна манера ведения игры Сети, но сын Бастет был не прочь сыграть по ее правилам. До тех пор, пока ему не надоест.       Но для начала он немножко повыпендривается. А в том, что эта девчонка ему не надоест, Маахес был уверен на все сто...       — Ну-у... — многозначительно протянула рыжеволосая богиня; взор ее искрился азартом. — Обычных львов видела, и не раз. Божественных — тоже. А вот львят — нет... Божественных, я имею в виду. И вообще меня окружают одни птицы, — Сети невольно захихикала, представив более чем красноречивую реакцию старшей сестры на шутку. Исида с ее чувством юмора явно бы не оценила. — Ну так что, — хитроумные ало-карие глаза снова воззрились на игриво улыбающегося льва, ловя на себе его долгий, пристальный взгляд. — Покажешь?       Маахес весело усмехнулся.       — Если ты так просишь... — Сапфировые очи бога жары полыхнули дерзким, утонченным коварством, которое он даже и не думал скрыть. — Тогда отойди.       Сети не заставила себя долго ждать. Теплая ладонь повелительницы пустыни соскользнула с волос Маахеса, на что тот отозвался гулким ворчанием и фыркнул. Всё-таки его вторая ипостась обожала и ценила поглаживания — даром что сын Бастет являлся не обычным котенком, а самым настоящим, что ни на есть, львом. Пусть пока и юным, но всё же... Сети невольно улыбнулась, бегло считав эмоции своего друга, написанные, как на ладони — и, отойдя к окну, принялась наблюдать.       Маахес слегка отодвинулся назад и сосредоточенно закрыл глаза. Тело бога жары озарилось яркой вспышкой, и вот уже по силуэту юноши пробежала светло-оранжевая дымка, вырисовывая новые, звериные очертания. Голова Маахеса становилась больше и круглее; лицо вытягивалось, превращаясь в львиную морду, а тяжелые каштановые кудри превратились в великолепную темную гриву, пышно струящуюся по плечам будущего бога войны. Нежно обнимавшие богиню разрушения в этот вечер руки стремительно удлинялись, превращаясь в лапы с острыми когтями; тело увеличивалось в размерах, покрываясь короткой песочной шерстью, а из-за спины Маахеса показался толстый хвост с темной пушистой кисточкой на конце, тут же воинственно хлестнувший по бокам льва. Сети затаила дыхание, во все глаза следя за метаморфозой; божественный хищник же опустился на все четыре лапы и, сладко потянувшись, довольно рыкнул.       «Ну как я тебе?» — так и слышалось в низких бархатистых раскатах его голоса. Маахес подошел к девушке и ткнулся влажным серо-коричневым носом в ее ладонь; Сети восторженно ахнула и погладила божественного зверя по мягкой шерсти.       — Маахес, ты такой милый... — прошептала повелительница пустыни, опустившись на колени рядом с ним и зарываясь лицом в великолепную львиную гриву. — Такой мягкий... — Ее рука скользнула по светлой шкуре бога-защитника, аккуратно перебирая золотистые шерстинки, и тот умиротворенно фыркнул. — Такой... хороший...       В ответ раздалось добродушное порыкивание, а затем Маахес довольно заурчал, будто большой кот, и нежно лизнул девушку в плечо. Богиня разрушения же лишь тихонько захихикала и крепче вжалась в львиную гриву.       Щекотно.       Они бы еще долго могли сидеть так, обнявшись и наслаждаясь обществом друг друга, но тут...       — Так-так-так, и что тут у нас? — заинтересованно промурлыкало томное меццо с нотками вальяжности. Раздался легкий шорох стелющихся по полу одеяний, и в комнату грациозно вплыла Бастет. На богине-кошке был светлый калазирис с орнаментом в виде раскинувшихся по подолу лотосов; плечи ее покрывала тонкая узорчатая пелерина, а голову венчало некое подобие тюрбана, в котором, приглядевшись, можно было узнать тонкое льняное полотенце. Легким небрежным движением стянув его с головы, Бастет встряхнулась, будто кошка, коей она по сути своей и являлась, — и, грациозно откинув назад изящные белокурые локоны, с интересом уставилась на детей.       Секунда, вдох, выдох...       И яркая светло-оранжевая вспышка, озаряющая пространство.       — Ой... — Мигом перевоплотившийся обратно Маахес вскочил на ноги и, покраснев, с силой потер рукой лоб; было заметно, что львенок очень смущен. — Мам, я не слышал, как ты вошла.       — Оно и неудивительно, что не слышал. Когда ты в трансформации, сложнее сопротивляться инстинктам, — негромко мурлыкнула Бастет, приблизившись к растерянно таращившимся на нее подросткам. — Уж поверьте, я-то знаю.       Довольно улыбнувшись своим мыслям, богиня-кошка пристроила полотенце на спинку стула и продолжила:       — Помнится, когда мы с твоим отцом были моложе, он любил долго и нежно поглаживать мою шерсть, взъерошивая и пропуская ее сквозь пальцы. Я ворчала, но терпела, если процесс слишком затягивался. Чего только ни сделаешь ради любимого!.. — Бастет весело усмехнулась, предаваясь нахлынувшим воспоминаниям; светло-зеленые глаза богини-кошки блаженно прищурились, не желая замечать ровным счетом ничего вокруг себя: ни стремительно краснеющей физиономии Маахеса, ни заинтересованно внимающей каждому ее слову, затаив дыхание, Сети... Ни бедлама возле шкафа с педантично расставленными днем зельями... Впрочем, на то, что бдительный кошачий взор не заметит такого явного несоответствия убранства гостевой тому, что было «до», надеяться не приходилось.       — Мне же нравилось расчесывать его перья, очищая их от налипшей вязкой тьмы Апопа, — увлеченно продолжала погруженная в глубины своей памяти кошка; Бастет сладко потянулась и, неожиданно томно зевнув, присела на кровати, изящно облокотившись на резную спинку любезно предоставленного ей на несколько дней и ночей ложа. — Великий сокол Ра всегда пребывал в полном восторге и подставлял мне свой клюв для поглаживания — и, конечно же, долгожданного поцелуя... Ну, а потом... — Бастет довольно хихикнула, как девчонка, и взор кошачьей богини полыхнул шальными хищными огнями, — мы с ним...       — Мам! — Маахес стыдливо схватился за голову; щеки парня горели, будто ночные огни на пыльных улицах Мемфиса, уши пылали не хуже ярких глаз разъяренной Сети несколькими минутами ранее, а плечи слегка подрагивали, свидетельствуя о явной нервной напряженности юного льва. — Может, хватит уже твоих историй?       Что же до самой Сети — повелительница пустыни заинтересованно навострила уши, вслушиваясь в плавную неторопливую речь кошачьей богини, и только что не хихикала, пытаясь представить себе милую романтичную сцену между главой пантеона и тетей Баст. Выходило забавно и в то же время... смущало. Сказывалось прочитанное обилие мифов — как сотворенных руками Тота, так и высеченных в камне умелыми кеметийскими зодчими, либо же нацарапанных на увесистых папирусных свитках придворными писцами ее страны. Плюс сочиненные Сешат и Нефтидой истории, заставляющие краснеть пуще того, что сейчас рассказывала тетя Баст... Кинув беглый взгляд на Маахеса, Сети вмиг посерьезнела и твердо сжала его руку; юноша вздрогнул и крепко переплел свои пальцы с ее.       — Что «мам»? Не мамкай мне тут, — весело фыркнула Бастет; кошка была довольна сложившейся ситуацией, чего было нельзя сказать о притихших детях. Медленно, со вкусом потянувшись, богиня неспешно окинула окружающее пространство пристальным цепким взглядом; зеленые кошачьи глаза изучающе мазнули немигающим взором по царившему возле шкафов безобразию, а затем так же неспешно уставились на подростков.       Сети и Маахес затаили дыхание.       Сейчас что-то будет...       — Ну что ж, раз уж никто не хочет слушать моих историй, — вкрадчиво промурлыкала Бастет, в чьем чарующем меццо было невозможно разобрать, как она относится к ситуации, каких последствий ожидать и насколько больно это будет. — Может, расскажете мне... свою? Грохот стоял такой, что я удивлена, как это еще никто до сих пор не прибежал на звуки происшествия.       Сказав так, богиня-кошка медленно скрестила пальцы и молча замерла в ожидании ответа, будто одна из ее многочисленных статуй. Длинные оранжевые коготки сомкнулись с характерным глухим звуком, отзываясь неприятным скрежетом в ушах подростков; принятая же Бастет поза казалась вполне естественной и расслабленной, но вместе с тем внушала некое опасение. Узкие вертикальные зрачки женщины расширились, вбирая в себя приглушенное сияние свисающих с потолка ламп и развешанных по стенам светильников; невольно на ум пришла ассоциация с хищником, наблюдающим за потенциальной добычей и готовящимся к прыжку. И, насколько бы Сети ни любила Бастет, сейчас девушке было немного не по себе.       Маахес нервно сглотнул.       — Мам, это моя вина, сразу говорю. Сети тут ни при чем, — произнес юноша, выходя вперед и загораживая собой девушку. Та даже не успела ничего понять — настолько быстро это было. — Мне понадобилось одно из зелий, но оно стояло слишком высоко, ну, и... — Львенок виновато развел руками.       — Очень хорошо, и какое же? — Бастет заинтересованно подалась вперед; зеленые глаза кошачьей богини неистово полыхнули в предвкушении.       — Зелье от синяков и ушибов, — подала голос Сети; девушка вынырнула из-за спины будущего воина-защитника и встала рядом с другом, гордо задрав подбородок. — Тетя Баст, прошу, не наказывай Маахеса. Он всего лишь хотел мне помочь, так как мне позарез нужно было это, Апоп его дери, зелье... Из-за сегодняшнего происшествия в пустыне, — с этими словами повелительница песков деланно потупила наглые очи и с наигранным раскаянием уставилась в пол, а затем резко вскинула голову вверх, устремляя ответный пристальный взгляд на Бастет. Такой же немигающий, не предвещающий ничего хорошего тому, кто рискнет пойти против его обладателя...       Богиня-кошка мысленно усмехнулась — любимая племянница бросала ей вызов.       — Тебе вовсе не обязательно считать меня врагом, дорогая, — мягко мурлыкнула Бастет, и Сети мгновенно устыдилась; впрочем, взгляда так и не отвела, напротив, продолжая смело взирать на кошачью богиню. — Не волнуйся, я не буду наказывать Маахеса. Уже одно ваше стремление защитить друг друга достойно похвалы. Да и... — Она немного помедлила и, томно прикрыв нежно-салатовые очи, улыбнулась. — Я не слепая и вижу, как вы друг на друга смотрите.       — Мам! — Красный, как рак, Маахес сконфуженно хлопнул рукой по лицу, а дерзкий взгляд Сети тотчас обернулся смущением. Ало-карие глаза растерянно моргнули, избрав объектом для гляделок резную спинку кровати, и Бастет торжествующе хихикнула.       — Извини, не могла не пустить немного пыли в глаза, сын, — довольно произнесла богиня, наблюдая за изрядно опешившими детьми, и потянулась — неспешно, со всей присущей ей кошачьей грацией, будто смакуя каждое мгновение и получая наивысшее удовольствие от каждого из произнесенных ею слов. — Впрочем, это всё неважно. Сети, — Бастет чуть подалась вперед; белокурые пряди всколыхнулись, красивыми волнами спадая на грудь, а в томном меццо кошачьей богини засквозило любопытство, мерно крадясь, будто олицетворяющий ее хищник, в переливах чарующих интонаций. — Ты знаешь, мне понравилась твоя молитва. Звучало очень... любопытно, а еще никто и никогда не пел мне таких дифирамбов, даже мои лучшие жрецы.       Светло-зеленые глаза с узким вертикальным зрачком медленно моргнули; сама же Бастет довольно мурлыкнула и улыбнулась, демонстрируя откровенно хорошее расположение духа. Маахес озадаченно посмотрел на мать, явно не понимая, к чему она клонит; Сети же лишь коротко взглянула на тетю Баст, и взор рыжеволосой богини был столь же красноречив, как и смятен.       — Но я не молилась, — неожиданно робко произнесла повелительница пустыни, — а так, напевала всякую ерунду...       — И, тем не менее, мне понравилось, — Бастет весело улыбнулась, останавливая уверенным движением ее речь. — Признаться, в какой-то момент я даже подумала, что у меня появилась новая жрица, — тут кошачьи зрачки внезапно расширились и хищно блеснули, точно в преддверии новой атаки, — но затем я поняла, что это не так. Моя любимая Сети, моя дорогая Сет-разрушитель шалит. И, надо сказать, Мерт[5] бы оценила. Не понимаю, почему Нут не хочет отдать тебя на вокал, — Бастет весело усмехнулась, глядя в оторопело взирающие на нее ало-карие глаза, и медленно перевела свой взор на переминающегося с ноги на ногу Маахеса.       — У меня еще один вопрос, — леденящим душу голосом произнесла кошка, и ее теплые интонации в мгновение ока испарились, сменяясь вкрадчивыми, не оставляющими никакой надежды на благоприятный исход. — Вы куда вазу дели, изверги?       Сапфировые глаза тревожно уставились на Бастет.       — В кладовку, — убитым голосом прошептал Маахес. — Я лично отнес ее в кладовку. А еще ковер с остатками осколков и цветов.       — Хм, вот оно что, — светло-зеленые очи богини-кошки изучающе прищурились, и подростки затаили дыхание, ожидая вердикта. — Ну что ж, вот как мы поступим, — Бастет вольготно откинулась назад, на подушки, и уста женщины неожиданно тронула легкая, едва уловимая улыбка. — Думаю, Нут знать об этом маленьком безобидном происшествии совершенно ни к чему. И я готова закрыть на это глаза, если вы оба, — Бастет полушутливо-полусерьезно погрозила пальцем в воздухе, — немедленно отправитесь спать.       Повисшее в воздухе напряжение словно взорвалось чередой ярких искр. Секунду дети оторопело таращились то на лукаво взирающую на них женщину, то друг на друга, а затем с диким визгом, не сговариваясь, бросились обнимать Бастет.       — Ну же, будет вам, котята, — добродушно рассмеялась богиня-кошка; накаленная до предела атмосфера стремительно улетучивалась, уступая место мирной и жизнерадостной. — Пошалили и хватит. Иначе мне придется пожалеть о своем решении и передумать, — в теплые мурлычущие интонации Бастет неожиданно прокралась строгость. Светло-зеленые миндалевидные глаза ярко вспыхнули в мягком полумраке комнаты, отражая попавший в них свет, и дети торопливо отскочили, с неохотой выпуская женщину из объятий. Проверять на себе, насколько правдивы ее заверения или нет, не хотелось никому.       — Я думал, ты будешь ругаться, — нерешительно подал голос Маахес; львенок всё еще пребывал в прострации и никак не мог поверить в то, что гроза миновала. Впрочем, как и Сети, которая ныне увлеченно рассматривала узор на стене, будто видела его впервые. — Ну, обернешься Сехмет и всякое такое...       Кошачьи глаза с неподдельным интересом воззрились на парочку подростков.       — Глупости какие, — фыркнула Бастет, и зрачки ее сузились до размера тонких щелей, свидетельствуя о наилучшем расположении духа кошачьей богини. Что не могло не радовать. — Если бы хотела, я бы уже давно превратилась. А какая-то несчастная ваза и стол не стоят моего внимания.       В чарующем меццо покровительницы домашнего очага вовсю сквозили превосходство и какая-то истинная, королевская гордость. Настоящая богиня, не то что там... некоторые...       — Тетя Баст, я... я рада, — отмерла Сети, неожиданно запнувшись на полуслове. — Спасибо, что не расскажешь Нут.       — Не стоит благодарности, — отмахнулась от нее богиня, изящно выгнувшись на кровати и неожиданно томно зевнув, отчего повелительница пустыни едва подавила схожее, неумолимо наваливающееся желание. — Бастет услышала твои молитвы, но впредь постарайтесь быть осторожнее, вы оба, — на это подростки лишь переглянулись и синхронно кивнули. — А теперь всё, спать, — не терпящим возражения тоном произнесла богиня-кошка. — Маахес, проводи нашу ночную гостью до ее комнаты, она совсем устала.       Сказав так, Бастет отвернулась от детей, будто потеряв к ним всякий интерес, и задумчиво перевела взгляд на руку с острыми коготками. Нежно-салатовые очи прищурились, и влажный розовый язык высунулся из полураскрытого рта богини-кошки; секунду она пялилась на ладонь, а затем неловко тряхнула головой, будто сгоняя наваждение.       — Всё, точно пора спать, — надменно фыркнула Бастет, устраиваясь поудобнее и пытаясь скрыть за напускной горделивостью свои истинные эмоции. — Инстинкты, чтоб их...       Короткая желтая вспышка — и вместо светловолосой женщины на персиковом покрывале восседает большая белая кошка, которая тут же начала упоенно вылизывать лапу. Маахес весело хихикнул и перевел взгляд на Сети.       — В ее возрасте полезнее спать, находясь в животной ипостаси, — пояснил юноша, и Бастет недовольно шикнула, пристально глядя на сына из-под длинных вибриссов. Зеленые глаза с вертикальным зрачком недобро прищурились, а когти угрожающе клацнули. — Всё, молчу-молчу, — мирно замахал руками львенок, не желая испытывать на прочность мамино терпение. — Мы уже уходим, спокойной ночи, мам.       — Спокойной ночи, тетя Баст, — Сети улыбнулась кошке и, коротко зевнув, взялась за ручку двери.       — Мр-р, — отстраненно протянула кошка и, закончив вылизывать лапу, свернулась калачиком на кровати. Больше ее ничто, кроме сна, не интересовало. [1] Тай Хао, он же Фу Си — легендарный первый император Китая, правивший с 2852 до н. э. по 2737 до н. э. [2] Вадж-Ур — древнеегипетское название Средиземного моря (транслит. егип. wAD-wr, «Великая Зелень»). [3] Нун — сотворивший себя «отец богов» (егип. it ntr.w) в древнеегипетской мифологии, первозданный океан в начале времен, из которого вышел Ра и начал творение мира Атум. [4] Расул — древнеегипетская грязевая баня. [5] Мерт, Мерет, Мерит — богиня музыки в Древнем Египте.