Бесконечность

      Холодный ноябрьский ветер бил в витражи библиотеки Хогвартса, заставляя пламя свечей в высоких канделябрах трепетать, как испуганных птиц. Тени плясали на стенах из тёмного дерева, удлиняясь и съёживаясь, будто живые существа. За окном бушевала настоящая буря, но внутри царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц да редкими вздохами.       Послевоенный Хогвартс был величествен, как всегда, но воздух был пропитан невысказанными историями, виной и болью, которую никто не знал, как излечить.       Гермиона Грейнджер сидела за самым дальним столом, заваленным книгами по Аромамагии. Чернильное пятно расползлось по углу пергамента, где она пыталась вывести формулу успокаивающего эликсира. Её пальцы дрожали. Она сжала их в кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль была… проще. Проще, чем это постоянное, ноющее чувство пустоты в грудной клетке.       «Такое чувство, что счастливы все кроме меня…» — ударилось в её голове, назойливо, как муха о стекло.       Рядом громко засмеялась группа семикурсников из Пуффендуя, разглядывая что-то в журнале «Приколы Пиблди». Их смех, искренний и беззаботный, резанул Гермиону по нервам острее ножа. Она вздрогнула, машинально поднесла руку к глазам, будто отмахиваясь от невидимой мошкары. Губы её сами собой растянулись в кривую, неестественную улыбку — привычная маска, натянутая за годы войны и послевоенных триумфов, ставших тяжким бременем.       «Мне намного больнее, когда я смеюсь, чем когда плачу…»       — Грейнджер? Всё в порядке?       Голос был тихим, низким, неожиданно близким. Гермиона резко подняла голову. Теодор Нотт стоял у соседнего стола, его длинные, тонкие пальцы перебирали корешок книги по Тёмным Искусствам, которую он, судя по всему, собирался вернуть. Его зелёные глаза, обычно такие отстраненные, сейчас были прикованы к ней. В них читалось не праздное любопытство, а… понимание? Или ей просто померещилось?       — Прекрасно, Нотт, — она ответила слишком быстро, слишком звонко. — Просто… концентрируюсь. Сложная формула.       Он не ушёл. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на влажном блеске губ.       — Концентрация, — повторил он без интонации. Он отложил книгу и сделал шаг ближе. Его тень накрыла её стол. — Выглядит скорее как пытка.       Гермиона хотела огрызнуться, сказать что-то резкое, отгородиться привычной стеной. Но слова застряли в горле. Она увидела в его глазах то же самое, что чувствовала сама — глубокую, выщербленную усталость. Усталость от масок, от ожиданий, от постоянного ощущения, что ты смотришь на мир через толстое, грязное стекло, пока все остальные живут в ярком, чётком фокусе.       «Хоть я и пытаюсь сдерживать чувства каждый день, хотя пытаюсь держаться здесь… Но, это не работает настолько хорошо…»       — Мы все пытаемся держаться, Нотт, — выдохнула она, неожиданно для самой себя. Её голос сорвался. — После всего… Это же нормально, да? Просто… продолжать.       Теодор молча покачал головой. Он обвёл взглядом огромную, почти пустую библиотеку, залитую трепещущим светом свечей и мраком вечера за окнами.       — Нормально ли это — чувствовать себя призраком в собственном теле? — спросил он тихо. — Видеть, как они смеются, строят планы… а ты просто… существуешь? Как будто главная часть спектакля закончилась, а тебя забыли увести со сцены.       Его слова попали точно в цель. Гермиона сжала веки, чувствуя, как подступают предательские слёзы. Она боролась с ними, стиснув зубы, но одна капля всё же вырвалась и скатилась по щеке, оставив горячий след.       «И мне нужна чья-то… нет… твоя рука прямо сейчас…»       Она не видела его движения. Просто вдруг ощутила легкое прикосновение к своей руке, лежащей на столе рядом с испорченным пергаментом. Его пальцы были прохладными, но касание — осторожным, почти нерешительным. Гермиона вздрогнула, но не отдернула руку. Это прикосновение… оно было реальным. Оно пробивалось сквозь туман её онемения.       — Грейнджер, — его голос стал ещё тише, почти шёпотом, но в нем была странная сила. — В такие моменты, когда слёзы наполняют твои глаза…       Она подняла на него глаза. Слёзы текли свободно теперь, смывая маску, обнажая всю глубину её изнеможения, страха, этой чудовищной пустоты.       —…Держи мою руку крепче, — закончил он фразу из песни, которую, казалось, знал так же хорошо, как и она.       Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — нежно, но твердо. И в этом прикосновении, в этих неожиданных словах, было что-то… магическое. Не волшебство палочек и заклинаний, а что-то более древнее, более сильное.       Вдруг воздух вокруг них заколебался. Свечи в канделябрах вспыхнули ослепительно ярко, их пламя на мгновение стало не жёлтым, а пронзительно синим. Тени на стенах замерли, а потом резко дёрнулись, словно плёнка кинопроектора перескочила кадр. Гермиона почувствовала лёгкий толчок, как будто земля под ногами качнулась. Она инстинктивно вцепилась в руку Теодора.       — Что это? — прошептала она, широко раскрыв глаза. Страх смешивался с невероятным, диким предчувствием.       Теодор не отвечал. Его глаза горели тем же синим отблеском, что и свечи. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, в какую-то точку в пустоте между стеллажами. Его губы зашевелились беззвучно.       — Должны ли мы убежать? — произнес он наконец, и это был уже не вопрос, а утверждение. Призыв. — Мы должны вместе добраться до платформы 9 ¾.       Он резко встал, не отпуская её руки. Его движение было решительным, лишенным обычной сдержанности или осторожности.       — Куда? — вырвалось у Гермионы.       Она позволила ему поднять себя. Её ноги были ватными, но его рука была якорем.       — Прочь, — сказал он просто. — Отсюда. От этого… фарса. От боли, которую мы носим в себе, как проклятие. Биббиди-боббиди поезд отправляется. — пропел Теодор, что выглядело смешно на фоне прошлых его слов.       Он повел её не к выходу из библиотеки, а вглубь, к самым старым, пыльным стеллажам, где хранились трактаты, которые не открывали десятилетиями. Воздух здесь был густым от запаха старого пергамента и времени. Свечи горели тут редко, и мрак сгущался. Но Теодор шёл уверенно, будто знал путь.       — Нотт, это безумие! — прошептала Гермиона, но её сердце бешено колотилось не только от страха, но и от чего-то иного — надежды? Ожидания чуда? — Что ты задумал? Платформа 9¾… она для Хогвартс-экспресса! А мыы здесь!       — Экспресс — лишь один путь, Грейнджер, — он остановился перед глухой каменной стеной, украшенной выцветшим гобеленом с изображением забытых звездных карт. — Но есть и другие. Потайные. Для тех, кому нужен не Хогвартс, а… Биббиди-боббиди к нашему волшебному острову.       Гермиона нахмурилась. Создавалось впечатление что Теодор сошёл с ума. Он поднял свободную руку. Не к палочке, которая торчала у него за поясом. А просто ладонью к холодному камню. Гермиона почувствовала, как магия сгущается вокруг них, как статическое электричество перед грозой. Она видела, как по его бледным щекам пробежала дрожь. Это требовало огромных усилий.       — Волшебный круг цвета неба окрасит классную комнату, — прошептал он, и его голос звучал как заклинание. — Так заклинание вызова собирает нас вместе.       На каменной стене, прямо поверх гобелена, начал проявляться свет. Сначала это были лишь мерцающие точки, как звезды на рассвете. Потом они слились, образовав сияющий круг — нежно-голубой, как небо после дождя. Небесно-голубой. Внутри круга камень стал прозрачным, как вода. Гермиона увидела не кладовую или коридор, а… темноту. Глубокую, бархатистую темноту, усеянную мириадами сияющих точек. И посреди этой темноты — силуэт. Длинный, стремительный, окутанный лёгким серебристым туманом. Поезд.       — Это… — она не могла вымолвить слово. Волшебство здесь было иным. Древним, почти забытым. Не учебным, не боевым.       — Наш поезд, — подтвердил Теодор. Его глаза сияли теперь тем же голубым светом, что и портал. Он повернулся к ней, всё ещё держа её руку. Его лицо было напряжено, но в нём не было страха. Была решимость. И мольба. — Гермиона. Прошу, будь моей бесконечностью, пожалуйста, зови меня по имени.       Он назвал её по имени. Впервые. Не по фамилии «Грейнджер», не по кличке «Мудрейшая». Гермиона. Звук её имени на его губах, произнесённый с такой нежностью и отчаянной надеждой, обжёг её сильнее любого заклинания.       — Тео… — вырвалось у неё в ответ.       Её голос был хриплым от слёз, но это было его имя. Его имя, а не фамилия, за которой он прятался.       Он улыбнулся. Коротко, но искренне. Улыбка преобразила его строгое лицо, сделав его моложе, уязвимее.       — Убеги, убеги прочь. Вместе со мной… — он задал вопрос, но протянул руку к сияющему порталу. К темноте и сияющим точкам, к силуэту поезда. — На край света.       Сердце Гермионы рвалось из груди. Разум кричал о безумии, о неизвестности, о последствиях. О Роне, о Гарри, о своей жизни, о своей роли «Гермионы Грейнджер, героини войны». Но этот крик тонул в громком, настойчивом стуке её собственного сердца, в зове той пустоты внутри, которая вдруг заполнилась диким, безумным желанием. Желанием убежать. Перестать держаться. Перестать притворяться. Довериться этому странному, замкнутому мальчику со Слизерина, в чьих глазах она увидела отражение своей собственной боли.       — Вместе навсегда… убеги, малыш, — эхом прозвучали его слова в её голове.       Она посмотрела на их сцепленные руки. На его пальцы, всё ещё крепко держащие её запястье. На портал, мерцающий обещанием иного мира. На его глаза, полные немого вопроса и надежды.       — Пожалуйста, дай мне ответ, скажи мне «да»… Нет — это нет… — прошептал он, и в его голосе слышалась последняя капля страха — не за себя, а за то, что она откажется. Она кивнула. — Не хочу оставаться, теперь мы уходим…       Гермиона сделала глубокий вдох. Она больше не пыталась сдержать слёзы. Они текли свободно, но это были уже не слезы отчаяния. Это были слёзы… освобождения. Она ощутила странную лёгкость, как будто тяжелый камень свалился с души.       — Если мы будем вместе, то сможем пересечь небосвод, — сказала она в ответ, глядя ему прямо в глаза. И добавила своим, твердым голосом, в котором дрожала лишь тень сомнения: — Да, Тео. Да.       Его лицо озарилось таким ярким, таким чистым светом радости и облегчения, что Гермиона на мгновение ослепла. Он не произнес ни слова. Просто крепче сжал её руку и шагнул вперед, увлекая её за собой — навстречу сияющему голубому кругу, в темноту, к ожидающему поезду.       — Прошу, забери меня сейчас же к волшебному «мы»… — прозвучал эхом её голос.       Ощущение было не похоже на привычное перемещение через каминную сеть или аппарирование. Это было как падение в бездну, но без страха. Как погружение в тёплую, тёмную воду, которая обволакивала, успокаивала. Голубой свет портала сменился абсолютной, уютной темнотой. Гермиона на миг закрыла глаза, прижимаясь к Тео, чувствуя его плечо, его дыхание. Потом она услышала мягкий гул, ощутила легкую вибрацию под ногами.       Она открыла глаза.       Они стояли в купе. Но каком! Стены были не из тёмного дерева как у Хогвартс-экспресса, а словно сотканы из ночного неба — бархатисто-чёрные, с мерцающими вкраплениями настоящих звёзд и далёких туманностей. Мягкие, глубокие сиденья переливались оттенками индиго и фиалки. Вместо окна — огромный, прозрачный иллюминатор, за которым проплывали бескрайние просторы космоса, звёздные скопления, разноцветные газовые облака. Это было потрясающе, нереально.       — Мы плывем в космосе, — прошептала Гермиона, прижимаясь лбом к прохладному «стеклу» иллюминатора. — Как две кометы.       Теодор стоял рядом. Его лицо, освещенное мерцанием звёзд, было спокойным. Он сбросил мантию Слизерина, оставшись в простой чёрной рубашке.       — Связанные эластичным тросом, — он тихо рассмеялся, лёгкий, непривычный звук. Его рука снова нашла её руку, их пальцы сплелись естественно, будто так и было всегда. — Всё в порядке, не бойся. Мы будем вместе.       Гермиона обернулась к нему. В этом странном, волшебном пространстве, плывущем сквозь бесконечность, все земные страхи, предрассудки, боль войны — всё это казалось далеким, почти нереальным. Здесь и сейчас существовали только они двое и этот невероятный поезд, уносящий их прочь.       — Куда мы едем? — спросила она, не испытывая страха, лишь жгучее любопытство и странное чувство покоя.       Теодор пожал плечами, глядя в иллюминатор на проплывающую мимо гигантскую спиральную галактику.       — Не знаю. Туда, где нет масок. Где не нужно притворяться счастливой, когда тебе больно. Где слезы не нужно прятать. Наш волшебный остров. — он обвёл рукой купе, звёздные стены, бескрайний космос за окном. — Или куда угодно. Главное — когда мы проезжаем мимо этого туннеля… Когда мы открываем глаза, наши мечты становятся реальностью. Или хотя бы… перестают быть кошмаром.       Он посмотрел на неё. В его тёмных зелёных глазах отражались звезды и… она сама.       — Ты… ты чувствуешь это? — спросила Гермиона, сжимая его пальцы. — Тишину внутри? Этот… покой?       Он кивнул, медленно, будто прислушиваясь к собственным ощущениям.       — Да. Впервые за долгое время. С тех пор как… — он замолчал, его взгляд на мгновение помрачнел, вспоминая что-то тяжёлое. Но затем снова прояснился. — С тех пор как я понял, что не могу больше так жить. Что мне нужна… рука. Твоя рука.       Он поднес их сплетенные пальцы к губам и легонько коснулся её костяшек. Этот нежный, почти робкий жест вызвал у Гермионы тёплую волну, разлившуюся от сердца по всему телу.       — Ты рискнул всем, Тео, — прошептала она. — Твоя семья, твоё имя… Репутация…       — Какая репутация? — он горько усмехнулся. — «Сын Пожирателя Смерти»? «Тот, кто выжил по чистой случайности и теперь носит клеймо»? Эта репутация — тюрьма, Гермиона. Как и твоя слава «Самой Умной Ведьмы Своего Поколения» и «Героини Войны». Они давят. Не дают дышать. Не дают… чувствовать.       Он был прав. Ужасно, неоспоримо прав. Её слава была таким же тяжёлым плащом, как и его позор.       — А что будет… потом? — спросила она, глядя, как за иллюминатором проплывает астероидное поле, сверкающее в свете далекой звезды. — Когда поезд остановится?       Теодор улыбнулся своей новой, странной, обезоруживающей улыбкой.       — Потом? Потом мы выйдем. Посмотрим, что за мир нас ждет за этой дверью, — он кивнул в сторону двери купе. — Может, это будет остров. Может, лес. Может, просто маленький домик у моря в мире, где никто не знает наших имён. А может… мы просто останемся здесь. В этом поезде. Плыть сквозь звезды. Вечно. Я не хочу, не хочу просыпаться.       Он подошёл ближе. Их дыхание смешалось. Гермиона видела каждую звёздочку, отражавшуюся в его зрачках, чувствовала лёгкое дрожание его руки в своей.       — Моя волшебная палочка, — он кивнул на палочку у пояса, — она все эти месяцы была как тревожная сигнализация. Напоминала о прошлом, о долге, о вине. Но здесь… здесь она молчит. Здесь нужна другая магия.       — Какая? — прошептала Гермиона, чувствуя, как сердце замирает в груди.       — Магия «мы», — ответил он просто. — Магия вот этого. — Он поднял их сцепленные руки. — Магия доверия. Магия… побега не от, а к. К чему-то новому. К друг другу.       Он замолчал, словно собираясь с духом. Его взгляд стал серьезным, проникновенным.       — Гермиона… Прошу, будь моей бесконечностью. Не героиней. Не символом. Просто… собой. Со всеми слезами, страхами, сомнениями. Со всем, что есть внутри. И позволь мне быть просто Тео. Не Ноттом. Не сыном. Не бывшим… кем-то. Просто человеком, который нашёл другого человека в кромешной тьме и больше не хочет отпускать его руку. Вместе навсегда?       Его слова висели в воздухе купе, наполненном звёздным светом и тихим гулом двигателей поезда. Это было признание. Просьба. Мольба. И обещание.       Гермиона смотрела на него. На этого странного, сложного, ранимого юношу, который увидел её боль сквозь маску и не отвернулся. Который предложил ей не решение, а побег. Не гарантию счастья, но шанс на покой. На возможность просто быть. Без масок. Без ожиданий. Без груза прошлого, тянущего вниз, как якорь.       Она видела его страх отвержения, спрятанный за решимостью. Видела надежду, трепещущую в его глазах, как маленькое пламя. Видела свою собственную усталость от борьбы и тоску по тишине.       Она отпустила его руку. Он замер, в его глазах мелькнула паника. Но Гермиона не отступила. Она подняла обе руки и мягко коснулась его лица. Его кожа была прохладной под её пальцами. Она провела большим пальцем по его скуле, смахивая невидимую пылинку, или, может быть, след давней печали.       — В эту темную ночь, у подножия лестницы… — она начала тихо, глядя ему в глаза. — Только это была не лестница. Это была библиотека. И волшебство… Волшебство родилось в тот момент, когда я увидела тебя… Хотя, нет, Тео. Оно родилось не тогда. Оно родилось здесь. Когда ты взял мою руку и сказал: «Держи крепче». Когда ты увидел мои слёзы и не сбежал. Когда ты предложил не спасение, а… путь.       Она улыбнулась. И это была её первая за долгие месяцы настоящая, невымученная улыбка. Она освещала её лицо изнутри, делая её почти незнакомой себе самой.       — Ты хочешь моей бесконечности? — она повторила его слова. — Хорошо. Она твоя. Но только если ты дашь мне свою. Со всеми тенями, со всем прошлым, которое ты несёшь. Со всей этой… тяжестью. Мы понесем её вместе. Как две кометы, связанные эластичным тросом.       Она видела, как напряжение спадает с его плеч, как его глаза наполняются невероятной нежностью и благодарностью.       — Давай наложим заклинание на твои слёзы… Чтобы их здесь больше не было, — прошептал он, проводя пальцем по её щеке, где ещё недавно были слезы. Его прикосновение было целительным. — Не обещаю, что их больше никогда не будет. Но обещаю… что ты не будешь плакать в одиночестве. Я буду с тобой.       Он наклонился. Медленно, давая ей время отступить. Но Гермиона не отступила. Она потянулась ему навстречу. Их губы встретились в первом, нерешительном, но бесконечно правдивом поцелуе. Это не был поцелуй страсти или отчаяния. Это был поцелуй… понимания. Признания. Обета. Поцелуй двух потерянных душ, нашедших друг друга в кромешной тьме и решивших больше не отпускать.       За иллюминатором поезд мягко вошёл в длинный светящийся туннель, сотканный из переплетающихся потоков розовых и золотых туманностей. Мир за окном на мгновение исчез, окутанный сияющим коконом.       «Когда мы проезжаем мимо этого туннеля… Когда мы откроем глаза, наши мечты становятся реальностью».       Они не знали, что ждет их в конце пути. Остров ли, лес, домик у моря или просто вечное путешествие сквозь звезды. Это не имело значения. Потому что их мечта — мечта о месте, где можно быть собой, где можно чувствовать без притворства, где можно плакать и смеяться, не боясь осуждения, где боль можно разделить, а радость — умножить — эта мечта уже начала сбываться. Здесь, в этом купе из звёздного неба, в сплетении их пальцев, в тихом обещании, запечатанном поцелуем.       Они нашли свое волшебное «мы». И их поезд, окутанный магией надежды и бегства, уносил их прочь от прошлого, в бескрайнюю, сияющую бесконечность возможного будущего. Вместе. Навсегда. ***      Резкий толчок. Ощущение падения.       Гермиона Грейнджер-Нотт резко села в постели, сердце колотилось как бешеное, ладонь инстинктивно потянулась вправо, ища сцепления с прохладными пальцами… но наткнулась только на тёплый шёлк простыни.       Космос… Звезды… Поезд… Тео…       Она тяжело дышала, оглядывая знакомую спальню в их лондонском доме. Не бархат звёздного неба, а мягкие кремовые обои. Не безмолвный гул волшебного экспресса, а тиканье старинных часов на камине и далекий гул города за окном. Утро. Раннее, серое лондонское утро, пробивающееся сквозь щели штор.       Сон. Это был всего лишь сон.       Она закрыла глаза, пытаясь удержать ускользающие образы: сияющий голубой портал в библиотеке, невероятное купе, бескрайний космос за иллюминатором, его слова… «Прошу, будь моей бесконечностью». Ощущение невесомости, покоя, абсолютного понимания. И поцелуй… поцелуй, от которого до сих пор горели губы и щеки.       — Ммм… Гермиона? — хриплый, сонный голос раздался справа.       Теодор перевернулся, его тёмные зелёные, ещё мутные от сна глаза с трудом сфокусировались на ней. Он тут же нахмурился, уловив её напряженную позу, учащенное дыхание. Его рука, тяжёлая и тёплая, легла ей на спину, скользнув вверх, к основанию шеи.       — Что случилось, любовь моя? Дурной сон? — он приподнялся на локте, его лицо было рядом, озабоченное, родное.       Никаких следов звездной пыли в глазах, только знакомая утренняя щетина и глубокая морщинка между бровями. Её Тео. Не юный бунтарь из сна, а её муж, немного уставший от работы в Министерстве, но всегда чуткий к её состоянию.       Гермиона кивнула, не в силах сразу говорить. Она прижалась лбом к его плечу, вдыхая знакомый запах — мыла, древесины и чего-то неуловимо только его. Реальность медленно, но верно вытесняла яркие, почти осязаемые фрагменты сна.       — Да… Странный. Очень странный сон, — она выдохнула, стараясь говорить спокойно. — Мы… мы убегали. Вместе. На каком-то волшебном поезде… сквозь звёзды. От всего. От прошлого, от боли…       Теодор мягко обнял её, притянул ближе. Его губы коснулись её виска.       — Убегали, говоришь? — в его голосе прозвучала лёгкая усмешка, но не насмешливая, а тёплая, понимающая. — Интересно, куда? От меня не убежишь, Грейнджер. Я везде найду. — Он поцеловал её в висок снова. — Это просто сон, милая. Мы никуда не убегаем. Мы дома. Вместе.       Его слова, его прикосновения, его реальность действовали лучше любого успокоительного. Напряжение начало спадать. Гермиона расслабилась в его объятиях, позволив себе утонуть в этой знакомой, надёжной теплоте. Сон таял, как дымка на утреннем солнце, оставляя лишь лёгкое эхо чуда и… странное ощущение пустоты под сердцем. Не болезненное, а скорее… ожидающее.       — Знаю, знаю, — прошептала она. — Просто было так… реально. Чувство свободы, покоя…       — Может, это твой ум подсказывает, что нам давно пора в отпуск? — пошутил Тео, его рука скользнула с её спины, привычным жестом легла ей на живот поверх тонкой ночной рубашки.       Его ладонь была большой, тёплой, защищающей. Он начал медленно, успокаивающе водить ладонью по её телу.              — На солнечный греческий остров? Или в Альпы? Куда угодно, моя бесконечность. Куда скажешь.       «Моя бесконечность». Фраза из сна прозвучала в реальности, заставив Гермиону вздрогнуть. Она посмотрела на него, но он просто улыбался, его взгляд был прикован к её животу, полный нежности и трепета.       Он продолжал гладить, его пальцы совершали медленные круги. Гермиона закрыла глаза, наслаждаясь его прикосновением, успокаивающим остатки тревоги после сна. И вдруг… рука Тео замерла.       Он не отдернул её, нет. Он просто замер. Его пальцы слегка вжались в ткань рубашки, как будто он что-то почувствовал сквозь неё. Его дыхание на мгновение прервалось.       — Тео? — Гермиона открыла глаза, встревоженная его внезапной неподвижностью и выражением лица.       Он смотрел на её живот с таким сосредоточенным, почти отрешённым видом, как будто прислушивался к чему-то очень далёкому или очень тихому. В его глазах мелькнуло недоумение, быстро сменившееся глубоким изумлением.       — Гермиона… — он произнес её имя шепотом, полным благоговения и чего-то непостижимого. Его взгляд поднялся на неё, широко раскрытый, потрясённый. — Ты… ты чувствуешь?       — Чувствую что? — она нахмурилась, положив свою руку поверх его.       Она чувствовала только тепло его ладони и мягкую ткань рубашки. Никаких странных ощущений.       — Магию… — выдохнул Тео, его голос дрожал. Он снова сосредоточился на её животе, его пальцы слегка сжались, не причиняя боли, а словно пытаясь уловить неуловимое. — Не твою. Не мою. Её… его… их магию? Она… она горит, Гермиона. Откликается на меня.       Он искал слова, пораженный.       — Как… как маленькое солнышко. Тёплое. Нёжное. Но… невероятно сильное. Синее сияние. Это… это пламя жизни. Чистое. Яркое. Совершенно новое.       Его глаза снова поднялись на неё, сияя таким восторгом и трепетом, что у Гермионы перехватило дыхание.       — Она… он… ответил мне. Когда я гладил… когда я думал о нашем острове… словно… что-то вспыхнуло в ответ. Маленький огонек надежды и силы… прямо здесь.       Он осторожно прижал ладонь сильнее, и Гермиона, наконец, почувствовала. Не толчок, не движение. А легчайшую… вибрацию? Пульсацию? Волну тепла, исходящую из самой глубины, из того места, где зарождалась новая жизнь. Волну, которая резонировала с магией Тео, с его прикосновением, создавая крошечный, но отчётливый энергетический отклик. Она не видела синего пламени, но знала, что он чувствует именно его. Ту самую магию, что звала их в бегство во сне, но теперь она была здесь, с ними, воплощенная в их будущем ребенке.       — Ох… — только и смогла вымолвить Гермиона, слёзы неожиданно навернулись на глаза. Но это были другие слёзы. Не боли или пустоты, как в библиотеке её сна, а слёзы потрясения, безмерной любви и внезапного, ослепительного понимания.       Её сон о побеге в звёздном поезде был иллюзией. Но он привел её не в пустоту космоса, а обратно в эту комнату, к этому мужчине, к этой реальности. И реальность оказалась волшебнее любого сна. Они не сбежали от мира. Они создали свой собственный, новый мир. Мир, где их боль и прошлое переплавились в нечто совершенно новое и невероятное. Мир, где волшебство было не в бегстве, а в самом факте их любви, давшей начало этой новой, сияющей синим пламенем жизни.       Тео увидел её слезы и, не зная их причины, но чувствуя бурю эмоций, притянул её к себе, крепко обнял, прижимая и её, и её живот — их будущее — к своему сердцу.       — Не бойся, — прошептал он в её волосы, его голос был взволнованным от эмоций. — Это не страшно. Это… чудо. Наше чудо. Помнишь, что я сказал когда-то? Если мы будем вместе, то сможем пересечь небосвод. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, его глаза сияли той самой синей искрой, которую он ощущал под ладонью. — Так вот. Нам не нужно никуда бежать, чтобы найти волшебство, любимая. Оно уже здесь. Оно растет внутри тебя. И оно сильнее любой тьмы, сильнее любого прошлого. Это наше истинное волшебное Мы.       Гермиона положила свою руку поверх его руки, всё ещё лежащей на её животе. Она закрыла глаза, сосредоточившись. И там, глубоко внутри, под слоями плоти, крови и любви, она тоже ощутила его. Нежный, но неукротимый пульс новой магии. Магии их ребенка. Магии, которая была обещанием не побега, а вечного, сияющего путешествия под названием семья. Их звёздный экспресс навсегда отправился с самой важной станции — станции их любви. И билетом в бесконечность был этот крошечный огонёк синего пламени под её сердцем.