Жизнь на бегу

В ночной тишине звонко хрустнула ветка. Человек у костра проснулся и, встревоженно озираясь, потянулся за припрятанным в голенище сапога ножом. Напрасно он встал на ночлег у погоста: миг спустя я прижимала его к земле, и предсмертный крик хриплым бульканьем вырывался из горла… Так было раньше. — Ты это видел?! Окружай, а то уйдет! — неслось мне вслед. Топот тяжелых ботинок отчетливо нарастал за спиной. Я мчалась через кусты, и их острые ветви раздирали мокрый от вечерней росы подол. Кто же знал, что дремавший на скамейке пьяница понадобится кому-то еще? До того как деревни стали пустеть, и чувство голода привело меня в город, мне не приходилось ни догонять своих жертв, ни уходить от погони. Одинокие путники и припозднившиеся работяги сами шли в руки, как летят на огонь беспечные мотыльки. — Стой, стрелять буду! Перемахнув через железную ограду, я попала в неосвещенную часть парка, больше напоминавшую перелесок. Голоса патрульных остались позади, но ноги упорно тащили меня дальше. В груди что-то дергалось. Казалось, я проглотила живьем целую птицу, и теперь она отчаянно билась прямо за ребрами — прежде чем успокоиться и задвигать крыльями размеренно и легко. А потом окружающий мир обрушился на меня непознанной красотой и головокружительным хаосом чувств. Вспыхнули похожие на цветных светлячков огни далекого города. Приятная сырая прохлада дрожью пробежала по коже. Там, посреди обычного парка, в моем неподвижном сердце пробудилась жизнь. — ※ — Мне нравилось наблюдать за бегунами: что они делают, какую одежду носят. Сосредоточенные спортсмены и увлеченные любители. Раскрасневшиеся, счастливые, смело подставляющие лица солнцу и ветру. Растворяясь в этих новых ощущениях жизни, нетрудно было вообразить себя одной из них. Самообман оказался сильнее голода: я прекратила охотиться на людей, ведь даже хищники не пожирают себе подобных. И лишь дымно-сладкий аромат человеческой крови порой нещадно дразнил, вынуждая держаться подальше… Пока однажды мое одиночество не нарушил взволнованный возглас. — Девушка! — кричал человек. Он уже попадался мне на глаза — высокий и бледный, точно пузо лягушки. Только нос в ржавых пятнышках, а волосы — по-лисьи рыжие. — Постой! Глупец понятия не имел, чем рискует. Я помчалась вперед, поднимая брызги из оставшихся после ночного дождя луж. Но мой преследователь не отставал. — Постой, — поравнявшись со мной, повторил он. — У тебя… Его рука на моем предплечье была теплой, но тело моментально пронзил холод, будто огромная толща ледяной воды сомкнулась над головой. Хищник внутри взревел и выгнул спину, готовясь к прыжку. — ※ — Очнулась я на грубом дощатом полу. Рядом в сумеречном свете угадывался высокий алтарь: хмурыми лицами неизвестных святых с осуждением взирало на меня мое прежнее убежище. Снаружи ждал тоскливый, но привычный пейзаж. Городские кладбища мало походили на сельские и тем более — на погребальные избы в лесу. Это место и вовсе сровняли с землей, оставив лишь с десяток могил да часовню. — Кыса-кыса-кыса! — пронесся по пустырю скрипучий старушечий голос. — Кузька! Чертик! Янка! Звук шел оттуда, где за узкой двухполосной доро́гой щерились темными окнами глыбы домов. Знаменуя скорое начало ночи, в них один за другим загорались огни. — Янка! Да где же ты? Женщина причитала так жалобно, точно не зверя потеряла, а ребенка, и не будь мое сердце мертво, оно бы беспокойно забилось. Кошка — простая добыча. Я не тронула того бегуна, но дальше, как это часто бывало, память окутывала плотная пелена. Вдруг словно из ниоткуда передо мной выскочил всклокоченный черный комок. У дороги существо замерло и повернуло ко мне свою треугольную морду. — А ну брысь! — зашипела я и, чувствуя, как внутри шевелится голод, устрашающе полоснула ногтями воздух. Моргнули похожие на горящие угольки глаза — и кошка покорно засеменила прочь. Вскоре до меня донеслось: — Вот ты где, бестолковая! Нахлынувшее следом облегчение ошеломило не меньше, чем то, что из жалости к незнакомой старухе я добровольно рассталась с едой. — ※ — — Погоди! Пожалуйста! Металлический запах защекотал ноздри. Сзади с неумолимой быстротой приближались шаги, и я тут же пожалела, что не сменила маршрут. — Ты, наверное, подумала… что я маньяк какой-нибудь, — загнанно дыша, выдавил из себя человек. — А я пытался сказать про шнурки… Боялся, что ты запутаешься и упадешь! Бег заставлял мое сердце работать. Упади я тогда — и слабый контроль рухнул бы окончательно, выпуская на свободу голодное чудовище. Этого рыжий упрямец знать не мог, но я все равно ощутила к нему странную благодарность. — Меня Антон зовут. А тебя? Я заметила, что от натуги его лицо пошло земляничными пятнами. Не хватало еще, чтобы у бедняги кровь хлынула носом… Чуть замедлившись, я выпалила первое, что пришло в голову: — Янка! — Не Яна? — Нет. — Ян-ка, — повторил он, словно пробуя имя на вкус, и мне понравилось, как тепло и звонко оно прозвучало. — Рад знакомству! Ускорившись, Антон вырвался вперед и резко свернул с дорожки. — Давай за мной! Там красиво! Я последовала за ним из чистого любопытства, но едва за деревьями показались очертания причала, мое сердце радостно встрепенулось. Свежее, пахнущее влажным камнем и мхом, дыхание реки ласково обняло меня, избавляя от остатков металла и соли на языке. — Только руки не распускай, — голос с непривычки подрагивал. — Даю слово! — ※ — Свое слово Антон держал, правда, все чаще становился не в меру разговорчивым. — Погода портится, — вздохнул он, отмахиваясь от вихрящихся на ветру листьев. — Ты далеко живешь? — У заповедника. Который с птицами. — Ну да, отсюда минимум полчаса. Зато там круглый год было чем поживиться, а вдали от туристических троп нашелся подходящий заброшенный дом. Земля под ним до сих пор кому-то принадлежала, а потому снести его не могли. — Я не спешу. Речь шла про время в пути, но Антон понял меня по-своему. Когда он потянулся ко мне, чувство опасности взвыло. Но прикосновения не последовало: в протянутой руке белел маленький напоминающий ракушку предмет. Второй такой же торчал у Антона из уха. Не сбавляя темпа, я осторожно подцепила «ракушку» пальцами и поднесла к виску. Грянула музыка. Два голоса, мужской и женский, сталкивались, спорили… А затем переплетались в удивительно стройном, волнующем звучании. Я не понимала их языка, но знала, что это не важно. Рядом, покачиваясь в такт мелодии и раскинув крыльями руки, бежал Антон. От его нелепого вида мое сердце забилось быстрее, а губы невольно дрогнули в том, что, похоже, было самой настоящей улыбкой. — ※ — Над городом висело серое, напитанное водой и предчувствием беды, небо. Для пробежек — слишком промозгло, но мысль о том, чтобы пропустить хоть одну, была невыносима. Сердце привычно билось под ребрами в такт ударам подошвы об асфальт. Впереди оранжевым всполохом заката маячила рыжая макушка Антона. Удивительно, как легко я теперь узнавала его среди десятков прохожих. По размашистому шагу. По острым локтям, рассекающим воздух. По частоте, с которой пульсировала в его венах кровь… Мы миновали старый причал. Все вокруг казалось пустым и безлюдным — только на сухой коряге у берега сидела пара: рука в руке и склоненные друг к другу головы. Антон оглянулся. И вот опять этот пронзительный взгляд, от которого внутри открывается саднящая рана… Он не заметил, как из-за поворота ему навстречу вылетел самокат: еще мгновение — и будет поздно. Но что я могла? Спасти, чтобы сразу убить, не совладав с голодом? Невозможный, несправедливый выбор… Бросок! Мы рухнули на обочину, как два куля с мукой, а желтая махина промчалась мимо, с шипением вгрызаясь в дорожное полотно. — Янка! — меня хватали дрожащие пальцы — тянули, пытались поднять. — С ума сошла! Хотелось кричать ему, чтобы уносил ноги, но слова застревали в горле. Боль — острая, словно меня подвесили на огромном стальном крюке — не давала пошевелиться. Сквозь свисавшие на лицо черные пряди я видела, как стремительно бледнеют мои руки, которые Антон сжимал в своих. — Янка… Яночка, — шептал он. Бедный. Без движения мое мертвое сердце сделало один финальный толчок — и остановилось. А потом вдруг отбило свой первый... настоящий... удар.