Беседа за чарочкой вина

После Чунъяна господин Сяхоу понял, что, хоть Не Чжайдао и посетил его, однако он ничего не мог о сказать об этом человеке, кроме того, что тот опьянел от двух чарочек вина. Господин Сяхоу совершенно не имел представления о нем, а ведь приглашал-то его как раз для того, чтобы составить впечатление о том, о ком болтал весь уезд. Так что он позвал дочку с мужем и этого «небожителя» на обед, на этот раз подготовив вопросы, которые помогли бы ему познакомиться с ним ближе. Когда гости расселись за столиком, господин Сяхоу объявил: — Вы знаете, что я не люблю вкушать пищу просто так. Мы будем играть в застольный приказ. Правила таковы: я буду задавать вопросы, а вы — отвечать на них. Кто откажется отвечать, будет пить штрафную чарку. Не беспокойтесь, господин Не, эти вопросы не относятся к классической литературе. Они скорее касаются мировоззрения и привычек. А также некоторых фактов биографии. Итак, начинаем! Первый вопрос: расскажите о любом памятном праздновании Нового года. Господин Не? — О, Новый год… Мы называем его Новолетием и отмечаем с приходом осени, у вас это начало месяца Белых рос. Но ничего особенного не происходит. У нас в монастыре обычно служили молебен с водосвятием. И все. Потом мы также шли заниматься своими делами. Особенно мы праздновали всегда другие церковные праздники. Но в одно Новолетие, пожалуй, было кое-что необычное. Тогда к нам в монастырь из Новгорода, где в тот год был сильный неурожай и многие умирали от голода, пришла старушка с внуком. Она была истощена, мальчик тоже еле держался на ногах. Мой наставник приютил их и накормил… Ну, чем мы могли их накормить? У нас у самих было голодно тогда. Похлебка из лука и репы с лебедой. Но было тогда как-то хорошо, тепло и мирно, и еда эта казалась особенно вкусной. Мальчик стал моим названым братом. — Юньфэн, что ты скажешь? — Наверное, это был Новый год в Линьане с моими тогдашними приятелями Лю и Ханем. Мы были исполнены надежд, нам было весело вместе. Да, это был особенный Новый год. — А ты что нам поведаешь, А-Лянь? — О, я даже не знаю… Каждый Новый год, что мы встречали, с детства был особенным. Когда мы с бабушкой готовили юаньсяо, с братом клеили фонари и писали на них загадки, когда собирались вместе со всеми сестрами и братьями за столом, смеялись и играли, когда запускали фейерверки… Все были одинаково прекрасны. Не могу вспомнить ничего особенного. — Хорошо, тогда следующий вопрос: кто из известных людей оказал на вас наибольшее влияние? Господин Не, первое слово за тобой. — Боюсь, вам этот известный человек не знаком, — задумчиво проговорил Нежата. — Наверное, апостол Павел. Меня когда-то потрясли его слова о любви, и я не перестаю им удивляться до сих пор: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». (1 Кор. 13:4). Или царь Давид? Чаще всего я читаю его гимны Богу… — Я больше всего восхищаюсь Цюй Юанем, — коротко отозвался Ао Юньфэн. — Его ум, талант, честность и готовность служить своей стране. — Ли Цзинчжао. Ее стихи для меня предмет восхищения и пример для подражания. — Самое странное и мерзкое, что вам довелось видеть? Что это, господин Не? — Самое мерзкое или самое странное? — Нежата погрузился в задумчивость. Он вырос в монастыре, под крылышком своего доброго наставника. Что мерзкого он мог видеть? Как мать свернула шею курице? Но кое-что все же было и, вспомнив это, Нежата невольно вздрогнул: — Однажды на торге мальчик нищий что-то украл. Его поймали и избили. Очень гадко. — Самое отвратительное и необъяснимое, что я видел, — проговорил Ао Юньфэн, — это то, как несправедливо оценивают экзаменационные работы в столице. — Самое противное, что видела я, — чуть смутившись, заявила Сюэлянь, — это полумертвая мышь, которую кошка принесла матушке на порог. — Ну что ж, дети, — господин Сяхоу довольно усмехнулся, — продолжим. Расскажите о самом странном знакомстве в вашей жизни. — Опять я первый, да? — переспросил Нежата. — У меня их было довольно много и каждое из них было самым странным: лисичка Нежка, юноша, умевший обращаться волком, и его лесной учитель, девочка из другого времени или Арунна — хранительница Книги… Но, наверное, самое удивительное — это знакомство с Юньфэн-сюном. — У меня — с Чжайдао. — И у меня с братом Не, — согласилась Сюэлянь. — Сначала мы увидели друг друга через тысячи ли, а потом встретились на берегу реки, — сказал Ао Юньфэн. — Да, — кивнул Нежата. — Юньфэн-лан просто привел его домой, — улыбнулась Сюэлянь. — Замечательно, что вы так единодушны. Следующий вопрос: какой ваш любимый напиток? — О, я знаю любимый напиток Чжайдао, — воскликнул Ао Юньфэн с усмешкой. — Это хризантемовое вино. — О да, это головокружительный напиток, — смущенно отозвался Нежата. — Может, он и любимый, но впредь я его в рот не возьму. Больше всего я люблю чай из листьев и трав: малины, земляники, смородины, душицы… Вот. И воду. Она лучше всего утоляет жажду. — А я люблю чай из Цзяцяо. — Мне вот нравится сладкое соевое молоко, — мечтательно проговорила Сюэлянь. — Но чай, который готовит Юньфэн-лан — самый лучший. — Вообще-то, да, — согласился Нежата. — Он его превосходно готовит. — Тогда почему это не твой любимый напиток? — Если он станет моим любимым напитком, как я буду жить без него, когда вернусь домой? — вздохнул Нежата. — Но сейчас-то ты можешь его любить, разве нет? — Ну да, ну да. Ты прав. Чай из Цзяцяо — мой любимый напиток. — А теперь расскажите о нелюбимом блюде, — предложил господин Сяхоу. — Господин Не? — Не знаю, можно ли это назвать блюдом, можно ли вообще это называть пищей… Это были лепешки из толченой сосновой коры и лебеды. — Когда мы с приятелями жили в монастыре Линъинсы, мы по очереди готовили еду. Хань-сюн из Сычуани, он часто готовил доуфу рябой тетушки. Это было ужасно. — А я не люблю просяную кашу с сушеными сливами. Она кислая. — А теперь неприятный вопрос, но, возможно, вы решитесь признаться в самом постыдном поступке, который совершили. — Ох… я много делал такого, за что мне стыдно, — сказал Нежата. Ао Юньфэн и Сяхоу Сюэлянь посмотрели на него с нескрываемым удивлением. — Мне, например, очень стыдно, что я никак не вступился за того мальчика, которого били. Я побоялся. — Сколько тебе было лет? — спросил Ао Юньфэн. — Шесть. — Да что ты мог сделать? — возмутился юноша. — Все равно, Юньфэн-сюн. Мне стыдно. — Не буду говорить, — сказал Ао Юньфэн и выпил чарку вина. — Я тоже ничего не скажу, — отозвалась Сюэлянь и тоже выпила. — Ладно, дети, — согласился господин Сяхоу. — Следующий вопрос: что в своей жизни вы бы поменяли, а что ни за что бы не изменили? — Я не знаю… Я бы хотел стать мудрее, чтобы не причинять боль тем, кто рядом, своей неосторожностью. Может быть, я бы не позволил Онфиму остаться тогда в лесу и сразу бы забрал его с собой… хотя ведь он был не готов уйти со мной. То, что с ним случилось после — вот, что помогло ему измениться. Может быть, сразу бы дал понять одной девушке, что я вижу свое призвание в монашестве? Тогда она бы не страдала из-за ложной надежды… Не стоило уходить из монастыря, а надо было принять постриг? Но я не был готов… Вряд ли что-то можно изменить, вряд ли стоит. — Я бы… я бы… ничего не стал менять, — сказал Юньфэн. Не мог же он сказать, что не стал бы жениться на Сюэлянь. — И я бы ничего не поменяла, — признать свое замужество ошибкой она ведь тоже не могла. Не при отце, не при муже. Да и было ли оно ошибкой? — А каким своим поступком вы гордитесь? — Ой, я ничего такого никогда не делал. Мне совершенно нечем гордиться, — торопливо заговорил Нежата. — А если просто какой-то твой хороший поступок, о котором тебе приятно вспоминать? — спросил Юньфэн. — Да, такой есть. Я переписал Евангелие для одного боярина. Мне особенно удались там заставки и заглавные буквы. Прямо будто кто-то водил моей рукой. Очень хорошо получилось, будто и не я делал. А у тебя что? — То, что я научился играть эту прекрасную мелодию Цзи Кана — «Гуанлин сань». — На самом деле, я горжусь тем, что вышла замуж за того, кого люблю, — тихо сказала Сюэлянь. — Это не всем девушкам удается сделать. — Ох, дети, дети, ну вы меня и позабавили, — рассмеялся господин Сяхоу. — А теперь представьте, что вы не дети, и надо вам завещать какую-то мудрость грядущим поколениям. А? Что скажете? — Если совсем по-простому, то у нас есть такая вот поговорка: «Без Бога ни до порога». Мне кажется, это самое важное. Мы всегда должны помнить о Нем, всегда призывать Его, чтобы Он научил, как правильно поступать. Это главное. — Как сказал великий учитель: «Можно всю жизнь проклинать темноту, а можно зажечь маленькую свечку». Эти слова мне ближе всего. — А ты что скажешь, А-Лянь? — Я тоже процитирую Кун-цзы: «Счастье — это когда тебя понимают, большое счастье — это когда тебя любят, настоящее счастье — это когда любишь ты». — А теперь расскажите-ка мне о своих детский мечтах. Удалось ли воплотить их в жизнь? — В детстве в тайне я мечтал странствовать и увидеть как можно больше чудес, сотворенных Господом. Хоть потом и перестал думать об этом, но мечта моя сбылась,— ответил Нежата. — Смешно сказать, в детстве я мечтал сдать императорский экзамен лучше всех. Мне уже давно это безразлично. Да, эту мечту я не воплотил в жизнь. — А я мечтала, подобно Хуанъэ, встретить своего Бай-ди и сочинить песню о любви, чтобы петь ее вместе с ним. Я встретила. И сочинила. — Следующий вопрос: какая ваша любимая страна? — Та, где я родился и вырос, конечно, — сказал Нежата. — Но вашу страну я теперь тоже люблю почти как родную. — Конечно же, моя родная страна, — отозвался Юньфэн. — Какие еще могут быть любимые страны? Разве можно любить какую-то страну, кроме Поднебесной? — удивилась Сюэлянь. — А что скажете насчет любимой погоды? — Мне нравятся ясные летние дни и теплые дождики. — Люблю дождь, шумящий в бамбуковой роще. — Весеннее солнце в цветущих персиках. — А какова ваша любимая музыка? — Когда Великим постом на литургии Преждеосвященных Даров поют «Ныне силы Небесные…» И Пасхальный канон, и стихиры Пасхи, и… Церковная музыка — самая прекрасная. — Мне нравится танская музыка цинь-юэ. Мелодии для циня — самые проникновенные и возвышенные. — Мне нравятся песни для лютни-пипа на разные мелодии. — У вас есть домашнее животное? Расскажете о нем? — Нет, никогда не было. Мне не о чем рассказывать. — И у меня нет. Никогда особо не любил животных. — Матушкина кошка поцарапала меня когда-то, с тех пор не люблю кошек. Но я думала, может быть, заведу собачку? Или птичку. — Как думаете, существует ли судьба? — Отцы Церкви считают, что судьбы как предопределения нет. Иоанн Златоуст говорит: «Учение о судьбе (роке) посеяно дьяволом». «Бог сказал: «если хотите» и «если не хотите», делая нас господами добродетели и порока и полагая это зависимым от нашего образа мыслей». Есть Промысл Божий -- это Его желание нашего спасения. Он все делает для того, чтобы человек выбрал путь спасения сам, и всегда готов помочь. Но выбор за человеком. Человек совершенно свободен, казалось бы. Но его испорченная грехом природа мешает ему сделать правильный выбор. «Человеку это невозможно, но все возможно Богу»… — Я верю в карму: у всех поступков есть причина и следствие. Человеку трудно быть свободным. Но мне нравится Бог, о котором говорит Чжайдао. — Мне бы хотелось, чтобы судьбы не было… — Есть ли в вашей жизни кто-то, чьим мнением вы дорожите? Чье расположение хотели бы завоевать и сохранить? — продолжил господин Сяхоу. — Конечно, есть. Я дорожу отношением Юньфэн-сюна. Надеюсь только, что его расположение уже не надо завоевывать. А вот расположение его матушки и госпожи Сяхоу… я бы хотел получить. Мне кажется, я им не очень-то нравлюсь. — Нет, брат Не, я не отношусь к тебе плохо. Конечно, матушка переживает, что Юньфэн-лан много времени проводит с тобой и не готовится к экзамену. Но мне кажется, что без тебя он бы все равно не готовился, — улыбнулась Сюэлянь. — Что касается меня, то я бы хотела получить настоящее расположение моего мужа. — Чжайдао, — Юньфэн быстро глянул на Нежату. — Его мнение и расположение — самое важное для меня. — Занятно. Для вас важно мнение и расположение людей, с которыми вы живете рядом. Это и естественно. А теперь вот такой вопрос: если бы у вас была возможность переместиться в прошлое и изменить в нём одну вещь, что это была бы за вещь? — Если бы я мог вернуться, я бы отпустил моего наставника сразу. Не стал бы его мучить… Мне кажется, от того, что я не был готов его отпустить, он так долго умирал… — Не стал бы сдавать столичный экзамен. — Ты все еще злишься, что не прошел? — удивилась Сюэлянь. — Мне жаль, что я потратил столько времени впустую. Хотя тут много всего. На самом деле, мне кажется, если бы я тогда не отправился в Линьань, я бы не встретил потом Чжайдао. Так что нет смысла что-то менять. — Я иногда думала, что лучше бы я влюбилась в кого-то другого, не в Юньфэн-лана, — Сюэлянь вздохнула. — Но когда пытаюсь представить на его месте кого-то еще… Все равно выходит, что он самый лучший. — А-Лянь, — Юньфэн мягко сжал ее руку. — Отец, только не думай, что у нас плохие отношения с мужем, — довольно резко отозвалась Сюэлянь. — Просто Юньфэн-сюн все еще думает, что я лишила его выбора, — и она улыбнулась. — Вы хотели бы быть бессмертным? Почему? Если да, то чем бы занялись? — Но человек и так призван к бессмертию, душа бессмертна и потом, после Второго пришествия, все люди воскреснут и получат вечную жизнь… Получить бессмертие сейчас, на земле, в этом несовершенном мире, исполненном зла, боли и греха? Зачем? — Я не знаю, зачем это нужно, если со мной рядом не будет того, кого я люблю, — отозвалась Сюэлянь. — Не могу себе представить… Конечно, смерть страшит, как страшит неизвестность, но вечная жизнь — это тоже неизвестность. И она тоже страшит. — А теперь расскажите про свою первую любовь. — Моя первая любовь… это мой наставник отец Авраамий — самый добрый, самый светлый… — Нет, Чжай-эр, я думаю речь о… влюбленности, — перебил его Ао Юньфэн. — Влюбленность? Может, это когда я встретил лисичку первый раз? Это было… как еж, растопыривший иголки, и много-много жуков, ползающих внутри. Мне не понравилось, я сразу сбежал, — он улыбнулся. — К счастью, потом когда мы встретились снова, это уже не повторилось. — Я не хочу говорить об этом. Это слишком… я стараюсь об этом не думать, — отозвался Юньфэн, налил в чарку вино и быстро выпил. — А я расскажу, — сообщила Сюэлянь. — Мне в тот год только начали делать прическу, а ему исполнилось четырнадцать лет, но он уже сдал уездный экзамен, и отец отметил этого талантливого юношу. Впервые он был приглашен на Праздник двух девяток, и тогда-то я и заметила его — самого юного из гостей. Самого скромного и красивого. Он играл на цине «Гуанлинский напев», и эта музыка навсегда покорила мое сердце. — А теперь расскажите, какой ваш самый большой страх? — Ох, — вздохнул Нежата. — Наверное, я боюсь быть злым, боюсь кому-то сделать больно… только все равно делаю. Боюсь оскорбить Бога своеволием, боюсь отвернуться от Него из-за своих пристрастий, потеряться. — Боюсь не понять, в чем мое предназначение и пойти не по своему пути, — отозвался Ао Юньфэн. — А я боюсь, что Небо не пошлет мне сына и некому будет молиться на могилах предков рода Ао, — сказала Сюэлянь. — Это твой самый большой страх? — переспросил господин Сяхоу. — О чем-то более страшном я не хочу думать. — Что ж, скажите теперь, как вы относитесь к подаркам? Какой подарок доставил вам большее удовольствие: который подарили вам или который подарили вы? Что это было? — Мне однажды мой наставник подарил свистульку. Еще в самом начале, когда меня к нему привели и мне было грустно и не по себе на новом месте. Она придала мне уверенности, потому что через этот подарок, в частности, я увидел моего старца, его доброту и заботу. Потом я отдал ее моему названому братцу, чтобы утешить его, когда умерла его бабушка. Он сохранил ее. Когда мы расставались, показал мне. — Великолепный гуцинь, который господин Сяхоу подарил мне — бесценный подарок. Сам я никогда не умел делать подарки, хотя и старался… но увы. Ничего особенного не могу вспомнить. — А как же песня, которую ты для меня сочинил? — спросила Сюэлянь. — Разве это не самый хороший подарок? Когда я пою ее, мне кажется, что у меня есть надежда. Кроме этой песни, в моей жизни было столько прекрасных подарков… Лютня-пипа, на которой я играю. Отец, ты подарил ее мне, когда я еще толком не научилась играть, но ты не побоялся доверить мне этот прекрасный инструмент. — Забавно, что все ваши подарки связаны с музыкой… А с кем вы хотели бы провести последний день своей жизни? — Я бы просто хотел, чтобы рядом оказался священник, чтобы он исповедовал, соборовал и причастил меня. Прочитал молитвы на отшествие души от тела, тоже было бы хорошо. — Наверное, с близким другом, — проговорил Юньфэн и, помолчав, добавил: — Не только последний, но каждый день своей жизни. — Даже не знаю. Просто не хотелось бы не оказаться в одиночестве. Мне кажется, умирать немного… страшно. — Да, пожалуй… А как вы думаете, влияет ли имя человека на личность, которой он становится? — Мне кажется, нет. Мое имя, данное при рождении, значит «нежный». Но у отца был приятель, дубильщик кож, носивший такое же имя. Его никак нельзя было бы назвать нежным. А мое имя при крещении значит что-то вроде «защитник». Но какой из меня защитник? — Мое имя-цзы дал мне учитель, исходя из моего характера. Мое детское имя было просто И — первый. Наложило ли отпечаток на мою личность мое имя-мин? Отец назвал меня Баймин. Стал ли я от этого похож на белый свет? Мне кажется, имя не влияет на личность. — И я думаю, что имя не влияет на характер. Матушка рассказывала, что я была очень шумная в младенчестве, так что мне даже решили дать особенное имя, как мальчику. Вы меня назвали Диндин, но это вовсе не помогло вернуть тишину в дом. — И то верно, А-Лянь, — рассмеялся господин Сяхоу. — А какова, по-вашему, должна быть цель человечества? — Изначально цель каждого человека — уподобиться Богу и войти в Его Царство, уготованное для всех людей. — В идеале, люди должны стремиться к миру, гармонии и справедливости. — Если бы целью людей была любовь друг к другу, это было бы хорошо. — Какие вы идеалисты, дети. Что ж, продолжаем: у добрых дел должен быть мотив или нет? — Единственным мотивом добрых дел должна быть любовь. — Пожалуй, да. — Я согласна. — Как думаете, можно ли изменить природу человека? Нужно ли её менять? — Человек и так сам изменил свою природу, то есть испортил ее грехом. Ведь человек был сотворен по образу и подобию Божию, но отвернувшись от Бога, он отвернулся от своей чистой прекрасной сущности. Надо возвращать себе свою истинную природу — вот что нужно менять. — Звучит красиво и убедительно, — согласился Ао Юньфэн. — Думаю, да. Это правильно. — Как думаете, почему люди мечтают? — Исключительно из-за праздности ума, — поспешно отозвался Нежата. — Так говорил мой духовник в монастыре, но тут я с ним согласен. Не надо мечтать, надо просто жить и трудиться. Только это иногда бывает сложно. — Человек начинает мечтать, когда ему кажется, будто ему не хватает чего-то в жизни. Что это от праздности души и ума… наверное, с этим можно согласиться. — А я думаю, что человек не может не мечтать. Разве прекрасные стихи и картины — это не воплощение мечты? Или стремление претворить в жизнь какие-то свои задумки и идеи? Разве это не мечты? Вот ты, Юньфэн-лан, говорил , что мечтал сдать экзамен, а братец Не хотел путешествовать… — А-Лянь, ты путаешь с мечтами представления о прекрасном и стремление к нему, а второе — это не мечты, а желания, которые могут или не могут быть реализованы. Впрочем, это действительно, очень все спорно. Чжай-эр, ты что подразумевал под мечтами? — Пустые праздные мысли и фантазии, наверное. Что-то не имеющее отношения к реальности. — Да, согласен с зятем, что вопрос о мечтах непростой и неоднозначный. Все зависит от трактовки понятия «мечта». Однако продолжим. ??В чем вы находите смысл своей жизни? — Смысл жизни? Это же очевидно: нужно идти к Богу, чтобы соединиться с Ним. Господь ведь говорит: «Я есмь путь, и истина, и жизнь» (Ин 14:6). — Да, это хорошо, но… это сложно понять. — Но Юньфэн-сюн, это самое главное, это суть. Все остальное вообще не имеет смысла. Или ты скажешь, что главное — это найти свое место на земле, свое предназначение… Но ведь наше предназначение и есть — стремление к Богу. — Я думаю об этом, пытаюсь это понять и привыкнуть к этой мысли. Не торопи меня, — Ао Юньфэн улыбнулся. — Я скажу так: найти свое предназначение — вот цель моей жизни. — Вот-вот. Я согласна с Юньфэн-ланом. Только нам, женщинам, особенно не приходится выбирать: наше дело — сидеть в женских покоях, шить-вышивать, играть на пипе, готовить сладости и ждать, когда муж придет навестить, оторвавшись от своих важных дел, — Сюэлянь бросила кокетливый взгляд на Юньфэна. — А потом ублажить его так, как он пожелает. — А как же твоя любимая Ли Цинчжао? «Я жажду найти небывалое слово»? — спросил Юньфэн, пропустив мимо ушей ехидный выпад жены. — Да, Ли Цинчжао необыкновенная женщина, вот и цели у нее были необыкновенные. А кто такая я? — Ладно вам, дети, не ссорьтесь. Лучше скажите мне что-нибудь напоследок, а? Что скажете? — Я могу только повторить слова апостола-евангелиста Иоанна Богослова: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга». (Ин. 13:34-35). — Что? Еще какое-то мудрое изречение надо изречь? — усмехнулся Юньфэн. — Учитель Кун говорил: «На самом деле, жизнь проста, но мы настойчиво её усложняем». — Мне что, опять цитировать Кун-цзы, чтобы не отстать от моего многомудрого мужа? — рассмеялась Сюэлянь. — Попробую вспомнить что-нибудь достойное. «Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем еще, что такое жизнь?» А? Как вам такие слова?