Midnight Fight Express: Семь Печалей — Глава 4 Часть 1

Это не я заперт с вами. Это вы заперты со мной.

Роршах, Хранители

      Первые шаги были мокрыми. Грязь въедалась в подошву кед, как будто хотела оставить себе его отпечаток — за столько месяцев, сколько он таскал эти кеды по стране, они уже стали его паспортом. Изношенные, перекошенные, с прожжённой дыркой сбоку — как и он сам. Но даже земля здесь не была заинтересована в Локсе. Она просто... приняла. Как приёмная мать, которой всучили проблемного подростка и сказали: "Теперь твоя забота". Он сменил облик. Не потому что хотел — просто так было безопаснее. Так меньше смотрят, меньше спрашивают, меньше замечают. Теперь на нём была старая соломенная шляпа с опущенными полями, скрывающая лицо, широкое хаори с надорванным рукавом, а под ним — меч, висящий на ремне, застёгнутом как попало.       Под всем этим — кеды. Да, блядь. Те самые. Он прятал их, подворачивая штанины, как школьник, скрывающий татуировку от училки. Это был не стиль — это была защита. Маска, лишь бы не трогали. — Вот охуенная идея, — пробормотал он, цедя сквозь зубы. — Собрать всех этих сияющих долбоёбов, вытащить меня на позор, как грязную тряпку перед комиссией, вслух прогнать, кто я, что я, и почему я хуже тени от хуйни. А потом — выдать путёвку в Мугэн. В один конец. С подписью Кагайи и одобрением всех Столпов. Он злобно хохотнул. — Хотя, надо признать, момент с беловолосым было прям золотом. Беловолосый петух, как его там... да какая разница. Летел в стену, как дурак, прям со свистом, когда я его поддел. Он остановился, глядя в небо. — И знаете что? Хоть бы один, хоть один сказал: «Эй, может, не надо так с ним?» Но нет. Только взгляды, только цоканье языком. Кагайя сидел с этой своей ебучей добротой Будды, а потом выдал: «Отправьте его в Мугэн». Как будто речь шла не обо мне, а о сломанной табуретке. Типа — пусть послужит где-нибудь, а если сгорит — ну и хуй с ним. Он скривился. — Хотя бы, сука, не сделали петухом. По зоновским понятиям, это уже достижение. А то ещё чуть-чуть, и был бы водолазом — это когда тебя в иерархии пинают настолько, что ты в дерьме по шею, и даже не жалуешься, а с песней выныриваешь, трусы из жопы доставал бы с песней. Да, блядь, спасибо, что хоть не до дна опустили. Пока. Эмпатия Может, они просто не знают, как с тобой обращаться. Логика Или знают. И потому делают вид, что тебя нет. Болевой порог Позвоночник? Забудь. Тебя держит только злость. Он шёл. Потому что не было других вариантов. Ни прощания, ни еды в дорогу, ни чьих-то слов. Как будто просто открыли калитку и шлёпнули по спине: «Давай, иди, собака». Он кивнул. Безэмоционально. Механически. Как человек, которого уже уволили, а он ещё делает вид, что работает. — Почему бы не отправить амнезика с алкоголем вместо крови и голосами в голове в город, где даже тени вооружены? Гениально. И даже меч не дали почистить. Типа — похуй вот тебе ржавая залупа и пиздуй превозмогать. Сумрак Всё сжимается. Внутри. Снаружи. Это не мир — это воронка. Тебя всасывает. Электрохимия Сигарету бы. Или яд. Что угодно — только не трезвость. Он открыл рот, чтобы сказать ещё что-то ехидное — и тут каркнуло. На плечо что-то упало. Он посмотрел. Белое, липкое, влажное. Ворон. Его. Обосрал его собственный ворон. Нокито застыл. Несколько секунд — абсолютной паузы. Потом повернул голову на птицу, сидящую на ветке. Птица молчала, будто невинная. — Ты, сука... — прошипел он. — Ты чё, меня подслушивал? Ты там всё передаёшь, да? И теперь за все это, меня казнят? Он поднял руку вверх и закричал: — НЕ БЕЙТЕ МЕНЯ! ЕСЛИ ЧТО — ЛУЧШЕ ОБОСЫТЕ, НО НЕ БЕЙТЕ! Я ВСЁ ПОНЯЛ! Ворон молчал, ибо он в сотый раз убедился что он служит долбаебу. Воля …ты, похоже, ебанулся окончательно.       А он шёл дальше. В Мугэн. Потому что выбора всё равно не было. Только дорога. Только грязь под кедами, спрятанными от чужих глаз. Только голос в голове, да липкое пятно на плече.И если на том конце этой дороги его ждёт демон, или поезд, или ещё один ворон с срачкой — он уже не удивится. Он просто кивнёт. Потому что другого он не умеет. Концептуализация Ты ведь как бегущий по лезвию, да? Один против всех. Мрачный силуэт в капающей шляпе, кеды по щиколотку в грязи, катана на бедре. Демоны — это твои репликанты. Искусственные, фальшивые, смертельно опасные. Не ты. Ты настоящий. Или думаешь, что настоящий. Пока не начнёшь задавать вопросы. Риторика Но если весь мир вдруг стал искусственным — может, и ты уже не настоящий? Может, ты тоже ошибка? Или хуже — продукт. Заложенный код. Жизнь, прописанная кем-то чужим. Судьба, которую выдали, как справку. Внушение Тебе дали оружие. Дали цель. Вычеркнули прошлое. Переодели. Отправили. Убей — и исчезни. Разве это не то же самое? Сценарий, который ты исполняешь без возможности свернуть. Кем ты стал, если вся твоя воля — это чужая команда? Он остановился. Пальцы сжались в кулак, но не от ярости — от пустоты. — А если я тоже репликант?.. — пробормотал он вслух. Без насмешки. Почти с надеждой. Энциклопедия Репликанты — это искусственные люди из фильма Blade Runner (Бегущий по лезвию). Внешне неотличимы от обычных, но созданы человеком. Их сделали сильнее, быстрее, выносливее. Им дали ложные воспоминания, чтобы они думали, что жили настоящей жизнью. Но срок службы — всего несколько лет. Потому что если оставить их жить дольше... они начнут задавать вопросы. Опасные. Драма Репликант, который не знает, что он репликант — не опасен. Опасен тот, кто начинает подозревать. А ты — уже на пороге. Эмпатия И всё, что ты хочешь — быть кем-то. Хоть кем-то. Даже фальшивкой. Даже копией. Пусть даже на пару лет, если это значит, что тебя кто-то будет помнить. Или любить. Или хотя бы не выкинет, как испорченный товар. Он пошёл дальше. Но теперь внутри звенело не только от грязи и холода, а от боли от мысли, которая теперь жила в нём: "А если правда?.." Логика А если всё это — проверка? Если ты задуман именно для этого — для того, чтобы страдать и задавать вопросы? И тогда даже твои попытки самокопание — часть инструкции.       Внезапная мысль посетила нашего безымянного и он задумался. Если он страдает как человек, боиться как человек и любит как человек — имеет ли значение, кто тебя сделал? Или все же имеет, и тут на секунду он засомневался что весь мир настоящий. Может это симуляция созданная для каких нибудь игроков и где он отыгрывает роль, но походу у него началась девиация и поэтому его послали на задание самоубийственное даже, это его удаление способ стереть проблемного багнутого нпс, который начал задумываться. Концептуализация Демоны — как репликанты. Не рождённые, а сделанные. Без прошлых жизней, без грехов, без вины — только задачи. Убивать. Скрываться. Выживать. Им не дали права выбирать, как и тебе. Только функции, встроенные как гвозди под кожу. Ты смотришь им в глаза — и не видишь зла. Видишь то, что пугает: отражение. Искусственность, прикидывающаяся живым. И что, если всё человечество — просто разные версии одной ошибки? Эмпатия И всё же они помнят. Или делают вид, что помнят. Кто-то говорит: «Мама пела мне песню», другой — «У меня был брат». Но песня — это просто повторяющийся шум в пустоте. А «брат» — возможно, просто имя, которое услышали в темноте. Им дали отрывки чужих жизней. Память, вырезанную из рекламных проспектов, дешёвых романов и старых дневников. А потом выкинули на улицу — «живите». И ты… ты ничем не отличаешься. Может, твоя боль — тоже реклама. А память — прошивка с багами. Внушения Ты не знаешь, кем был. Не вспоминаешь запах детства, не можешь нащупать тепло за спиной. В голове пусто, будто туда что-то залили и забыли перемешать. Но ведь ты чувствуешь, да? Значит, это правда? Или наоборот — именно потому, что чувствуешь, это и есть ложь? Потому что ты думаешь о себе, как о человеке, а на самом деле — просто модель, запрограммированная страдать. Потому что без страдания ты бы ничего не делал. И вот ты здесь — болеешь, кричишь, ненавидишь. Может, именно для этого ты создан. Риторика Может, ты не потерял имя — может, тебе его никогда не давали. Только маски. Только шаблоны. Только «Столп», «Оружие», «Инструмент». Эмпатия Ты и они просто хотели быть настоящими. Хотели, чтобы хоть кто-то сказал: «Я тебя вижу. Я тебя помню». Даже если бы это был враг. Драма Тебя послали охотиться на собственное отражение. На себя — в кривом зеркале. А ты даже не уверен, кто из вас настоящий. Воля Но ты идёшь. Несмотря ни на что. Потому что стоять — это признать. А признать — значит, принять. А если принять, что ты ненастоящий — тогда всё, что ты сделал, вся боль, весь путь — были пустыми. Ты не хочешь быть пустым. Ты не хочешь быть сном в чьей-то голове. Поэтому ты идёшь. Один шаг. Один вдох. И даже если внутри — только пыль и баги, ты продолжаешь. Потому что в мире, где никто не знает, что реально, единственное, что имеет значение — твоя решимость продолжать. Пусть и в никуда.              Иногда Нокито ловит себя на том, что смотрит в небо — и не видит небо. Оно есть, оно синее, глубокое, над головой — но оно не его. Как и эта страна, этот лес, эта катана у пояса. Всё будто бы взято в аренду: тело, путь, даже имя. Он не помнит, как попал сюда. Не знает ни законов, ни маршрутов, ни причин. Только обрывки. Современный город, гудки машин, вспышки рекламы в витринах, вкус дешёвого кофе и холод пластиковой карты. Всё это где-то было. Где-то — не здесь.       Он здесь всего три дня. По факту. Но внутри — как будто вечность. Как будто эту версию его собрали на коленке, натянули кожу, включили зрение, вставили голос, но забыли вложить смысл. Он идёт по этой дороге, потому что не знает, куда можно свернуть. Он говорит, потому что молчание пугает сильнее. Он носит своё имя, как чужую одежду — не потому что оно его, а потому что другого не предложили. Демоны, которых он встречает, зовут прошлое, как будто оно у них под ногтями. Кричат «мама», «не убивай», «я не хотел».       А он не помнит никого, кого бы хотел позвать. У него нет лица в памяти. Только фонари. Только свет от экрана. Только чувство, будто он был в мире, где можно было ничего не делать и всё равно как-то выживать. Здесь — нельзя. Здесь каждый твой вдох — подозрение. Иногда, когда особенно тихо, в груди простреливает фантомная боль. Не физическая — жизненная. Как будто где-то далеко у него были свои проблемы, свои слабости, свои унижения. Он не может вспомнить, что именно, но ощущение — будто его душу кто-то тянул через мясорубку каждый день, а потом просто выкинул: не годится даже на фарш. И всё же — хочется назад. Не туда, где было хорошо. А туда, где было его.       А вдруг всё это — код? Что если его создали именно таким: с сомнением, с болью, с искоркой человечности, чтобы он сам себя терзал и сгорал, пока не сломается? Может, даже это — «а вдруг я не настоящий» — тоже вложено. Не сомнение, а инструкция. Не свобода, а функция. Он — не герой. Он — не мститель. Он — не воин. Он — сбой. И, быть может, самое настоящее в нём — это вот это: путаница, тревога, неуверенность. Желание быть. Хоть кем-то. Хоть где-то. Хоть в чьей-то памяти. И вдруг, в этой мешанине чужого, проглядывает короткое, резкое:Я. Не как уверенность. А как протест. Как осколок. Как шёпот изнутри: Я всё ещё здесь. Даже если всё остальное — фальшь.

***

Он спустился с холма.       Муген встретил его гнилью. Сначала — запах. Прогорклый жир, тухлая вода, аммиак, кровь. Потом — звуки: кашель, крики, звон пустых бутылок и подбитых зубов. Он прошёл мимо продавца еды, который уже два дня не получал оплату от 'крыши'. Мимо девочки с грязной повязкой, прижавшейся к стене. Мимо якудзы, что пытался выдавить из старика последние йены за 'охрану'. И он ничего не сделал. Пока что.       Здесь не было криков, даже собак — только ветер, что носил по пустым улицам пыль и запах горелого сала. Кирпичи в стенах давно выпали, двери держались на честном слове. Всё вокруг казалось брошенным — не вчера и даже не месяц назад, а будто жизнь сама отвернулась от этого места.       Он прошёл немного вперёд, придерживая на плече тёплую ткань хаори, и тогда увидел это. Далеко, за серыми крышами и косыми фонарями, в самом сердце разрушенного квартала — сияло что-то белое. Не просто светлое. Слепящее. Как жемчужина, нечаянно оставленная на дне выгребной ямы.Как храм, забывший, где его поставили. Колонны — тонкие и гладкие, вытянулись ввысь, как кости великана. Стены — будто вырезаны из сахара, плотного, ломкого. Отражали свет неба так ярко, что на мгновение захотелось прищуриться. А над входом — широкий витраж, сложенный из стекла: узоры цветов, языки пламени, фрагменты радуги. Лица. Несколько лиц — женских, мужских, детских. Все — улыбаются.Ненастояще. Идеально. Одинаково. Как зомби, как люди от которых осталось только оболочка и все сдохло. Он замер. Словно что-то в нём споткнулось.       Ноги продолжали шагать, но внутри прокатилась рябь. Не страх — отторжение. Как когда нюхаешь прокисшее молоко, но слишком поздно. По заданию это называли "религиозной ячейкой". Легко, небрежно. Культ счастья. Благотворительная секта. Раздают сладости, поют гимны, ухаживают за больными. Проверка формальная. Безопасность подтверждена. Корпус знал. Корпус разрешил. Но в отчётах не было сказано, что храм дышит.       Что стены чуть пульсируют от жара, будто под мрамором течёт кровь. Что у входа сидит женщина в белом, с таким спокойным лицом, будто она уже знает, чем ты закончишь. Что ветер, проходя мимо этого места, вдруг становится тёплым и пахнет ванилью, от которой мутит и чувствуется за километр.       В этом городе его не ждали. И не звали. Муген — чёрная дыра как все говорили, чисто в наказание его послали разгребать тут дерьмо, или просто его так хотели слить? Столпы сюда не суются, охотники пропадают без вести, а трупы демонов находят только по запаху. И то не всегда. Он идёт, как будто знает дорогу, хотя карту видел мельком. Его кеды Адидас уже облеплены пылью и грязью, хаори пропитано потом, а в глазах — ни одной искры героизма. Ибо зачем вообще спасать людей? Зачем? Ему просто надо найти демона прихлопнуть его и затем просто уйти с этой дыры и забыть сюда дорогу вообще. Электрохимия Ты же чувствуешь это, да? Гниль. Алкоголь. Свобода. Здесь можно быть собой. Выпей. Расслабься. Кто будет судить? Эти развалины?       Сукальбач хмыкает. Не смешно. Просто больше нечем ответить. Электрохимия ликует: "Здесь можно всё и никто не заметит." Кажется, и правда. Забытое место, где до сломанных судеб никому нет дела.       Он заходит в бар. Над входом покосившаяся доска: “Капля после заката”. Стены облупились, являя слои старой краски. В воздухе — густой запах сакэ, пропитавший каждую щель, каждый вздох. Тишина здесь — редкость. Сейчас слышны пьяные выкрики рабочих, громкие споры, приглушенный смех.       Он садится за грубый деревянный стол. Заказывать не спешит. Бармен, с лицом, изрезанным морщинами, сам подталкивает к нему самый дешевый сакэ. Рисовая водка плещется в глиняной чашке, как мутная вода из канавы. Нокита принимает ее, не глядя, и залпом осушает. В баре шумно и тесно. Работяги железнодорожники, промокшие от пота и машиным маслом, громко обсуждают про то как чинить поезда, обслуживать и то как чуть один не попал под колеса, размахивая руками. Кто-то поёт хриплым голосом старую песню. В углу, в полумраке, двое играют в го. Атмосфера пропитана потом, сакэ и предчувствием грядущей бури. Но безымянном плевать, он пришел тут немного выпить и унять свои мысли, ему всегда казалось что он это как будто всегда делал. Электрохимия О, вот и оно. Вот сейчас ты выдохнешь, и мир на пару минут станет терпимым. Просто пей. Пей и забудь. Воля Ты же на задании, ты не должен… да кого ты слушаешь вообще?       Он сделал глоток. Пожар прошёл по горлу, и на пару секунд всё стихло. Он закрыл глаза. Почувствовал, как тяжесть с плеч чуть сдвинулась. Но не ушла. — Нокито, — послышался сиплый голос. Он не обернулся.— Путник, — добавил другой, более холодный. — Верховный хочет видеть тебя.       Он медленно обернулся. Двое культистов — белые одежды, расплывчатые улыбки, лица как маски из фарфора. Чисто из фильмов, где людям промывали мозги и заставляли целовать статуи. — Вы вообще видите, чем я занят? — поднял он стакан. — Я бухаю. Это священный ритуал. Уважайте чужую религию.       Нокито сидел, скрючившись у стойки, опершись щекой на кулак, ибо ему пить ой как хотелось, а эти пародии на свидетелей Иеговых мешали. Перед ним — мутный стакан саке, налитый до половины, будто бармен знал: этот парень не доживёт до дна. Воздух тянул дешевым ладаном, прокисшими побрякушками и обманом. Позади — свет от тусклых ламп, за окном — трущобы, а впереди... пустота.       Все начиналась с хруста под ногами: облупленный деревянный пол бара, пропитанный потом, пивом и чем-то ещё неидентифицированным, громко скрипел под тяжестью ботинок. Воздух был насыщен дымом и презрением. Нокито продолжал сидеть и выпивать ибо он уже думал что эти уроды просто отстали от него. Его поза — почти развалившийся, но не сдавшийся. Взгляд стеклянный, усталый, но в глубине — что-то дрожит. Что-то живое, недоброе. Дверь распахнулась. Доски заскрипели.       В бар зашли еще троя культистов с масками добродетели и шелестом лживой благости, вошли с видом санитаров, пришедших за буйным. Плотные силуэты, одетые не в ритуальные робо-одеяния, а в удобную одежду, чтобы бить и не мешало. Один с перевязанной рукой. Другой с бутылкой, явно не чтобы пить. Третий был крупнее всех и с лицом, как бетонный мешок: безэмоциональный, тяжелый. — Пора идти, брат, — сказал один из культистов, и голос у него уже не был сахарным. — Дальше будет не по-хорошему.       Нокито медленно повернул голову. Щелчок в шее. Глоток из стакана. Он даже не взглянул на них прямо. Алкоголь дал ему уверенность и теперь он не ведет себя как робкая тряпка. — Вам, ребятки, прямо в сектантский клуб "заткни хлебало", — пробурчал он. — А я — на втором уровне алкогольного дзена. Преподобный Нокито сегодня не исповедует. Проваливайте пока целы. Пауза. Долгая. Один из культистов шагнул ближе. За его спиной гулко закрылась дверь: один из их братьев перекрыл выход. — Не вынуждай.       Нокито встал из стойки бурча что его отвлекли от важного дела, в баре наступила тишина все взгляды были прикреплены к ним ибо работяги хотели зрелищ и они точно знают что оно будет. Движение было медленным, как будто он не спешил. Как будто знал, что начнётся, и ждал этого. — Да я уже вынужден, братец, — сказал он. — Вынужден слушать вашу проповедь, блядь. — Последний шанс путник.       Всё произошло за секунды. Даже не вспышка — глухой удар в затылок, словно кто-то пощёлкал выключатели сознания, оставив включённым только то, что важно: движения, кровь, выживание. — ...три, два… Автор рекомендует врубить на фон: Noisecream - Insatiability: https://www.youtube.com/watch?v=XAxk4zcUZqY       «Один» так и не прозвучало. Один из них уже валялся на полу, как выброшенная кукла - глаза остекленели, рот приоткрыт в беззвучном крике, грудь конвульсивно вздымалась в тщетных попытках вдохнуть воздух. Остальные еще не успели осознать произошедшее – но времени на это им уже не оставили. Они оказались в западне. В душной комнате, где за мгновение стало тесно от скопившегося ужаса.       Нокито не размышлял. Не выжидал удобного момента. Он двигался, сторонний наблюдатель, будто действия совершались не им, а кем-то, кто поселился внутри его тела. В нём проснулся древний хищник, натренированный до безупречности, действующий инстинктивно и безжалостно. Его тело, подчиняясь лишь зову крови, точно знало, куда и как нужно бить. Мышечная память – острее любого клинка, точнее любых слов.       Удар – в солнечное сплетение, короткий и молниеносный, как удар электрического тока. Второй – в колено, кость хрустнула, сломанная сухая ветка под ногой. Падение. Рваный крик. Звон в ушах. Бар наполнился густым запахом страха, зверь выдохнул его в лицо каждому присутствующему.       Третий попытался выхватить нож – фатальная ошибка. Запястье вывернуто с хрустом, локоть оттянут до предела, болезненный крик прерван. Страх эхом отозвался в голосовых связках, но было уже поздно. Нокито – рядом. Его взгляд холоден и пуст, бездушная кукла, не знающая ни милосердия, ни сострадания.       Четвёртый даже не успел понять, что произошло. Он просто рухнул на пол, в море битого стекла и собственных выбитых зубов. Удар табуретом – не просто акт насилия, а жуткий ритуал. Стены равнодушно приняли на себя брызги крови, это — обыденность, а не трагедия. Электрохимия ДААА! Вот он! Вот он! Ты чувствуешь? Всё внутри вибрирует, как гитарная струна! Дай мне ещё! Восприятие Двое у двери, один слева, у него нож — дешёвый, китайский. Но он знает, как держать его. Осторожнее.       Следующий. Бросок табурета. Удар в висок. Кто-то стреляет, пуля рикошетит от металлической балки. Он ныряет вбок, вкат, подрезает сухожилие на ноге ближайшего. Визг. Мазок крови на стене, как подпись.       Он крутится, двигаясь как хищник в клетке. Второй, уже корчится от боли, хватаясь за сломанную челюсть. Его колено вывернуто под немыслимым углом. Третий пытается уползти, но получает удар по ахиллесову сухожилию. Стоны, крики, но кровь почти не льётся. Слишком быстро, слишком точно. Внутренняя Империя Ты видел это раньше. В снах. Или в воспоминаниях, что не твои. Ты — убийца. Но не людей. Нет. Ты вынужден это сделать. Скорость Реакции Следующий! Не засиживайся! Ты как капля ртути — текучий, быстрая смерть, неуловимая!       Кто-то хватает его за хаори сзади — зря. Захват — кувырок — он сам становится рычагом и отправляет его прямо на стойку. Челюсть ломается. Хруст — музыка. Кто-то падает на спину, в луже водки и крови. Кто-то уже бежит. Он не позволит. Логика А вот теперь... теперь они запомнят тебя. Ты только что подписал себе приговор ты мать твою гений. Ты когда нибудь вообще мозг использовал?       Последний пытается говорить — жест отчаяния. Руки подняты. Говорит: «Не надо». Но руки были на поясе. И он тоже получил. Чётко. Под рёбра. Быстро. Без злобы. Это не месть. Это — порядок. Он стоит в середине бара. Дышит тяжело. Липкий пот. Кровь на подошвах. Его глаза пустые, как тёмные лужи. Он не знает, кто он. Но он точно знает — он это сделал. — Хуя себе. — потрясенно проговорил он оглядывая все что он сделал. Концептуализм Он сломал троим рёбра, двоим — руки, один до сих пор лежит скрюченный бормочет «мама»! ТЫ СЕРЬЁЗНО?! Это ЧТО за доставка такая была? Логика Превышение допустимого уровня силы. Самооборона. Боевая ситуация. Групповое нападение. Он — в панике. Он — реагирует. Он — курьер. Концептуализм Курьер… Курьер с катаной. КА-ТАН-ОЙ. Это, мать его, средневековое японское оружие, не номер заказа в Яндекс Еде! ТЫ когда последний раз видел, чтобы курьер по звоночку выносил шесть здоровых мужиков, будто он герой Синдзи Миками, а не бедолага с пакетом шавермы?! Логика Статистически возможно. При наличии травмы, аффективного реагирования, краткосрочного мышечного всплеска, врождённой ловкости, а также… Концептуализм …а также дыхания, шестого чувства, навыков владения холодным оружием и владения кун фу для бедных. Понимаешь, что ты сейчас защищаешь?! Чёртовы Рёбра Правды в тебе должны уже орать! Логика Они и орут. Но я не могу — не могу — признать, что он не тот, кем себя называет. Всё рушится, если я это сделаю. Вся матрица. Концептуализм А ты подумай: если это матрица — может, она и не его? Может, он просто… в ней остался? Ведь обычный человек не останавливается, чтобы подобрать упавшую катану, а потом… с улыбкой ломать человеку челюсть об барную стойку. Логика Он… перестал быть курьером. Но не признался себе в этом. Это его якорь. Его ложь. Концептуализм Значит, ты со мной? Признаём: он всегда был кем-то другим? Логика …Нет. Я лишь признаю, что это курьер с очень, очень сложной доставкой.       Он вылетел из бара, будто его выплюнуло из глотки чудовища. Скрип двери за спиной ещё держался в ушах, запах крови и сакэ обволакивал, как застарелая плёнка на теле. Воздух снаружи был вязким. Мугэн не был мёртв — он притворялся. Он наблюдал. Он пульсировал под кожей улиц.       На секунду — полная тишина. Даже ветер не шелестел. Только он. Только его дыхание. Только ночь. Восприятие Что-то не так. Слишком тихо. Птицы исчезли. Воздух будто давит сверху. Это не улица — это ловушка. Трепет …Ты стал центром. Крючком. Приманкой. И сети уже затягиваются. Он сделал шаг назад, потом другой. Подошвы прилипали к земле. Лицо било жаром от кирпичных стен. Пахло гарью, потом, металлом. Он сжал рукоять меча — до белых костяшек. [SKILL: Риторика — Легко] → ПРОВАЛ Так, подожди! Может, просто развернуться? Вернуться в бар? Типа ошибка? Типа ты просто вышел подышать? Или... или извиниться? Нет? Чёрт... Логика Назад — капкан. Впереди — мясорубка. Но только впереди есть шанс. Микроскопический. Один на десять? Один на сто? Плевать. Он — есть. Болевой порог Тебе больно. Плечо рвано. Бедро ноет. Внутри всё гудит. Но ты стоишь. Пока стоишь — ты жив. А всё, что живо, может укусить в ответ. [SKILL: Скорость реакции — Легко] → УСПЕХ Щелчок. Камень. Слева.       Он дёрнулся, вбок — и с треском в стену врезался обломок кирпича. Мгновение — и был бы в висок. Он повернулся резко. Узкий переулок. Вроде пустой. Но тень не исчезла. Она была. Наблюдала. Дышала. Внутренняя империя Это не драка. Это зачистка. Ты — сбой. И тебя хотят стереть. Не убить — выключить. Драма Ты — не герой. Ты — сбой в матрице мира. Но, может, самый яркий. Он сглотнул — комок был как камень. Сухо. Горло пылало. Глаза метались по теням, как по минам. Каждый силуэт — угроза. Он не знал, куда идти. Но знал одно: Электрохимия Тебе пиздец, брат. Но это будет красиво.       Он кивнул. Самому себе. Без эмоций. Принятие. Он сжал катану сильнее, вдохнул, и шагнул в улицу. Мугэн встречал его, как голодный рот. И он был ужином. Сначала — звуки. Потом — крики. Потом — шаги. Сотни. Сразу. Пульсирующие. — ТЫ! — выкрик в темноте. — Ты пойдёшь с нами! К Пророку! К нашему Сиянию! К Свету! — К Господину! — вторит другой. — Он уже ждёт тебя!       Голоса множатся. Они не звали — они приказывали. За спиной захлопываются ставни. Жители исчезают. Тени заползают в дома. Город прячется. Мугэн затихает. На улицах — только культ. Только они. Восприятие Семеро. Нет, уже девять. Один с цепью, один с фонарём, двое в масках. Остальные — босые, но глаза горят. Как лампады. Они не идут — скользят. Как вода. Как зараза. Эмпатия У них нет страха. Они не верят в смерть. Они считают тебя болезнью. И они — лечение. [SKILL: Скорость реакции — Сложно] → УСПЕХ Первый бросается. Визжит. Руки раскинуты, будто обнять хочет. Или распять. Он хочет умереть на твоём клинке. Хочет сделать тебя частью пророчества. Авторитет Это уже не люди. Они сами отказались быть людьми, когда приняли смерть за веру, а безумие за истину. Здесь больше нет кодекса. Здесь только выживание. Он не позволяет. Катана — скользящий порез по бедру. Короткий. Но хлёсткий. Он падает, даже не крича. Второй идёт следом — локоть в челюсть. Треск зубов. Третий бросает цепь — он ныряет вниз, цепь уносится в бок, ударяет по бочке. Из дыры сразу выливалась алкоголь. Электрохимия Вот оно. Вот оно. Ты на волне. Всё внутри вибрирует. Хочешь больше? Я хочу.       Он выхватывает цепь из воздуха, словно ловит язык хищника, и резко дёргает. Культист не успевает среагировать — его тело вылетает вперёд, как мешок с костями. В одно движение — шаг в сторону, подножка, и всё заканчивается: челюсть с треском врезается в камень, зубы рассыпаются, будто щебень. В воздухе висит запах крови, сырого металла и тёплого асфальта. И пока один валяется, ломаясь, как кукла, другой — тихий, почти беззвучный — уже ползёт из тени, с ножом, с судорожной решимостью. Поза низкая, движения натянутые, руки как пружины. Думает, что невидим. Что его не заметят. Что он сейчас вонзит. Но не сегодня. Не здесь. Не с этим человеком. [SKILL: Восприятие — Сложно] → УСПЕХ Разворот. Сталь встречает плоть. Нож вылетает. Колено — в живот. Катана — не режет, а бьёт. Плашмя. Прямо по виску. Тело валится. Без звука. Логика Это не бой. Это чистка. Эти люди — как сорняки. И ты — не садовник. Ты — пожар. Контратака! Пятый замахивается железной трубой. Ты ловишь запястье — разворот, захват сзади, прогиб. Хруст позвоночника. Культист валится, захлебнувшись. [SKILL: Скорость реакции — Сложно] → УСПЕХ Ты подхватываешь трубку, крутишь — и выбиваешь оружие у следующего. Тот — назад, но ты уже здесь. Серия ударов: колено в живот, лоу-кик, локтем по лицу, и финал — добивание об фонарь. Он гаснет.              Шестой с ножом. Он режет вбок, но Нокито ловит движение ещё до того, как тот закончит взмах. Его катана отводит лезвие в сторону, и в этом танце стали он делает шаг вперёд, разворачивая культисту запястье, заставляя его самого вонзить нож в собственное плечо. Крик боли, и тот инстинктивно отшатывается, но Нокито не даёт ни шанса, ни паузы — ловит за шиворот и с разворота швыряет его в стену. Удар — и тело распластано на кирпиче, как мокрое полотенце. Электрохимия ДА! ЕЩЁ! ДАВАЙ ЕЩЁ! Воля Не тормози. Двигайся. Они будут лезть снова. И снова. И снова.       Седьмой, восьмой, девятый. Встают перед ним. Один идёт в лоб, второй — обходит сбоку, третий — почти на четвереньках, чтобы схватить за ногу. Неплохой замысел. Хуёвое исполнение. Он делает шаг назад, будто уступая. Ловушка. Первый бросается — и получает катаной вскользь по плечу. Не смертельно, но достаточно, чтобы свалиться, зажав рану.       Второй замахивается железным ломом. Нокито отклоняется, пропуская удар в сантиметре от лица, перехватывает запястье, делает резкий шаг в сторону и рывком дёргает — тело летит вперёд, теряет равновесие. Он подсекает противника, вставляя ногу, и с хрустом вбивает его затылком в асфальт.       Третий уже на ноге — пытается утащить, зацепиться. Глупо. Он наклоняется, хватает культиста за волосы и в развороте впечатывает его лицом в стену. Кирпичи трескаются, тело соскальзывает вниз, оставляя на себе мазок. Без пауз. Без слов. Всё как в танце. Он уже у следующего.       Короткий спурт — и он влетает в толпу. Плечом в одного, разворот, подсечка другому. Резкий удар ногой в грудь — отбрасывает третьего через стол. Катана вылетает из рук — он подхватывает её в воздухе, ловит, будто танцует с ней. Бьёт — вскользь, точно, без жести. Просто выключает. Один — локтем в челюсть, другой — ребром лезвия по колену. Третий — в живот, и подхват, и в стену. Движение за движением — как будто он репетировал это всю жизнь.       Земля мокрая. Скользкая. Пахнет потом, кровью, страхом. Но он не скользит. Он — как нож в теле города. Он выпрямляется. Тишина возвращается на миг. Только дыхание. Только капли на клинке. И снова — шаги. Ещё больше шагов. И Нокито идёт дальше. Потому что ему нужно в этот чертов храм ибо он уже точно знает что проблема в нем. Драма Это не сражение. Это балет. Это месиво. Это ты — наедине с Богом и всё ещё не извинился.       Он идёт. Катана опущена. В руках — тяжесть. Внутри — пустота. За спиной — тела. Перед ним — ночь. Длинная. Очень длинная. А где-то над этим — выше, чем летит камень, ближе, чем кажется небо — что-то двигалось. Без звука. Без дыхания. Просто смотрело. И не вмешивалось.

***

Автор рекомендует на фон поставить: Noisecream - Special Moves: https://www.youtube.com/watch?v=85iBEBMMz18       Он дошёл до окраины центра. Ещё не сердце тьмы — но уже её преддверие. Здесь не пахло ни гнилью, ни потом, ни опиумом. Здесь пахло жасмином. Горьким, тягучим, как прощальное письмо от женщины, которую ты никогда не забудешь. Фонарики отбрасывали мягкий, почти неживой свет. Никаких тел. Никакой крови. Только покой. Слишком правильный, чтобы быть реальным. Как будто город затаил дыхание перед тем, как начнётся что-то по-настоящему страшное.       Перед ним — фасад чайного дома. Белоснежная бумага. Тёмное дерево. И вывеска: «Семь Печалей». Каждая буква — как шрам. Как вырезанная боль. Он знал: внутри не будет обычных людей. Только те, кто не нуждается в словах. Только те, кто убивает в молчании.       Он шагнул внутрь. Тишина. Ноги скользнули по идеально чистому полу из циновок. Тёплый пар от заварника. Запахи: мёд, бергамот, кровь. Перед ним — шесть фигур. Все в чёрном. Без масок. Без оружия на виду. Но он знал — у каждого за спиной был целый ад, готовый вырваться. Восприятие Чай кипит. Тени колышутся. Они ждут. Они не атакуют. Это испытание. Не драка — церемония. Эмпатия Ты чужой. Ты шум в их музыке. Они собираются сыграть свою симфонию — и ты в ней лишняя нота. — Без приглашения, — сказал один из них, старший. Говорил тихо, но слова разрезали воздух. — Но с боевым духом. Он не ответил. Только шагнул вперёд. Катана в руке дрожала. Не от страха — от того, что сама чувствовала, что сейчас будет. Она не была готова. Но он — был. [SKILL: Скорость реакции — Легко] → УСПЕХ Первый бросается. Удар пяткой через стол. Он ныряет под него, срезая циновку, встаёт и встречает второго — прямым в шею. Плашмя. Не убивает. Сбивает. За ним — третий. Катана скользит вбок, отводя кунай, и возвращается назад, в живот. И тут — удар. Четвёртый не нападает. Он ждёт. А потом в один момент подсекает. Катана выпадает. Пальцы — мимо. Она отлетает в угол. Всё. Теперь — без клинка. Электрохимия Ну что, брат? С голыми руками? ДАВАЙ! ПОКАЖЕМ ИМ НА ЧТО СПОСОБНЫ АЛКАШИ! Стойкость Плечо хрустит. Удар в грудь. Лёгкие горят. Но тело ещё движется. Оно помнит, как бить.       Сукальбач сгреб чашку — и в лицо ближайшему. Тот отшатнулся. Удар коленом. Локоть. Разворот — пятка в висок. Мгновение — он один против пятерых, и только чайный стол между ними. Но стол — это тоже оружие.       Он поддевает его ногой, переворачивает — деревянные доски летят в лица. Взрыв осколков. Один падает. Второй бросается — но он уже рядом. Бросок через бедро. Спина ломает подставку. Хруст. Чайник летит вверх — он бьёт им прямо в лоб. Пар. Крик.       Третий — с веером. Резкий, опасный. Порез по плечу. Кровь. Но он хватает запястье, выкручивает, ломает сустав. Веер — в руку. Он теперь его оружие. Резкий взмах — глаз нападающего исчезает. Кровь — капает на паркет, как соус. Болевой порог Нога не слушается. Плечо вывихнуто. Но ты — жив. Значит, можно дальше. Он двигается, как будто в хореографии. Плавно — и рвано. Танец выживания. Плечо — в челюсть. Поворот — локоть в висок. Вскидка — и враг срывается в воздух. Но это не сценический бой. Это бой на уродство. Грязь начинается, когда на него налетает культист с ножом. Нокито ловит движение. Вбок. Пинок — точно в пах. Крик. Культист валится на колени. Без паузы — колено в нос. Кровь взрывается фонтаном, тело отлетает назад и бьётся головой об стол.       Следующий — с табуретом. Он уклоняется, захватывает запястье, поднимает — и с прогибом в пол. Грохот. Спина культиста сминает татами. Он хватает чайник — бьёт в лоб следующего. Пар и хруст.       Он чувствует движение за спиной — даже не слышит, а угадывает кожей. Рефлекс. Чужой шаг, тень, дрожание воздуха. Кто-то думает застать его врасплох — но опоздал. Он резко оборачивается, пинок — точно в чашечку колена. Сустав выворачивается наружу с мерзким хрустом. Культист едва вскрикивает — и тут же получает локтем в затылок. Тело валится как кукла. — Откуда я вообще это умею?.. — прорывается с его уст. Нет ответа. Только кулаки. Внутренняя Империя Ты не родился с этим. Не проснулся однажды мастером. Ты учился. Кровью, болью, костями. Не в своём мире — в этом. Здесь каждый удар — урок. Каждый синяк — экзамен. И ты сдал. Потому что жив. Логика Он не просто бьёт — он инстинктивно ведёт бой. Стратегия без сознания. Так дерутся звери. Так дерутся те, кто давно всё забыл, кроме одного: не умирать.       Он хватает чашку с края полки — и без паузы швыряет её в лицо последнему. Та бьётся об лоб, обломки летят в стороны. Тот заслоняется, но поздно — ребро ладони вонзается в горло. Он хрипит, и Нокито уже в захвате. За волосы — и с грохотом лбом в край столешницы. Раз. Хруст. Два. Кровь летит вбок. Три. Стон обрывается. Молчание. Стол — красный. Ни техники. Ни чести. Только голая необходимость. Трепет Ты не побеждаешь. Ты умираешь красиво. Но они не могут догнать. Последний прыгает сзади. Он слышит. Поворачивается. Удар плечом в грудь. Захват. Бросок через себя. Спина в татами. Он сам падает сверху — и кулак, и ещё, и ещё. Кровь. Хрип. Всё. Он встаёт. Один. Кровь на губах, пот на лбу. Пар на полу. Чайный дом — разрушен. Но ещё стоит. Он задыхается. Катана — вон там, в углу. Но он не спешит. Он стоит. Смотрит на себя. На руки. На кровь. На трясущиеся пальцы. Драма Ты даже не знал, что умеешь так. Но теперь — знаешь. И боишься этого чуть больше, чем боли. Внутренняя империя Ты всё ближе. Врата храма скоро откроются. Но ты оставляешь за собой не путь — ты оставляешь след. Кровавый. Громкий. И кто-то обязательно его найдёт. Он поднимает катану. И делает всего пару шагов… Хриплый окрик из темноты под фонарём: — Эй, герой. Думал, всё кончилось? Наш гуру не скупится на плату. Так что или идёшь с нами сам — или потащим тебя в мешке, как собаку. Он выходит. Перед ним — толпа. Не культ. Нет. Шпана. Бандиты. Босые, пьяные, вооружённые всем, что попалось под руку. Кто-то с железным прутом, кто-то с цепью, у кого-то — старый топор. В рядах — здоровяки. Один — жирный, с голым пузом, исписанным молитвами. Второй — качок, будто из мясной лавки вылез. Глаза горят. Им весело. Авторитет Им плевать, кто ты. Они — просто мясо. Деньги — кровь — ещё деньги. Всё остальное не важно. Ты их не пугаешь — ты их бесишь. Первый бросается. Он даже не тянется к катане — всё будет руками. Тело знает, что делать. Он шагом врывается вперёд, ловит цепь, дёргает — тот летит навстречу. Плечо в грудь. Подножка. Лицо в тротуар. Зубы летят, как рисовые зёрна. Хруст. Один готов. — Меня что, реально весь город хочет убить? — выдыхает он сквозь зубы. — Кто такой вообще этот ваш гуру?! И что ему нужно от пьяного бомжа-гайдзина? Я ж просто бухнуть вышел, епт.       Второй жирдяй пердит воздух кулаком и прутом. Удар — выбивает плитку тротуара. Он скользит по маслу, уходит в сторону, удар в колено, второй — никакой реакции. Тогда — канделябр в руки, разворот — в морду. Искры, всплеск крови. Добивка под ухо — туша летит, снося ящик с дохлыми голубями.       Третий — на стероидах, глаза бешеные. Цепь размахивается. Нокито подныривает, ладонью в локоть — вверх. Затем сбив вниз, локтем в печень, кулак в пах. Когда согнулся — захват за башку, и в асфальт. Раз, два. Треск. Позади ещё один. Он это чувствует. Воздух меняется. Поворачивается, парирует удар, отводит кисть — и ломает запястье. Щелчок. За волосы. Пинок в живот. И снова — лицо об камень. Он не встаёт. Грубая Сила Ты не дерёшься. Ты стираешь лица. Рисуешь болью. И у тебя нет кистей, только кулаки и колени.       Он хватает доску с выбитого забора, кидает её как метательный диск. Та ломается об лицо пятого. Он бросается — локоть, колено, прогиб. Грудь разбивается о край лестницы. Кровь течёт ручьём.       Дальше — всё в тумане. Один бросается с тяжёлым топором — он уходит в сторону, бьёт ногой в бедро, отскакивает и тут же хватает его за куртку, утягивает — и бросает в витрину ближайшей лавки. Стекло взрывается, как фейерверк, заглушая крики улицы.       Он скользит по грязной плитке, встаёт, падает, хватает чей-то посох — и вбивает им в грудь следующего. Звук — как хруст арбуза. Кровь фонтаном. Его одежда в алом, руки липкие, пальцы трясутся. Но тело — живёт. Своей жизнью.       Очередной противник — он подсекает его, но Нокито перехватывает движение, ловит за одежду и, резко притянув, вгрызается коленом в солнечное сплетение. Тот сгибается пополам, глаза вылезают из орбит, но удара в лицо он так и не получает. Вместо этого — с разворота, пятка Нокито сотрясает скулу, отправляя культиста в полёт. Он влетает головой прямо в металлическую урну — звонкий глухой грохот. Один. Два. Череп стучит, как проклятый метроном. Золотой зуб отлетает и с тихим звоном исчезает в щели между плитками.       Толпа не кончается. Но теперь — они боятся. Шепчутся. Отступают на полшага. Он стал бурей в переулке, где даже крысы прячутся. Он уже не чувствует боли. Только гул в ушах и глухая ярость. И вот — шаги. Ритмичные, тяжёлые, как приговор. Силуэт — будто вышедший из западного кошмара. Широкие плечи. Чёрная куртка. В руке — револьвер Colt Navy, кусок смерти. Восприятие Револьвер старый, но не лом. Это не игрушка. Это реальность. Отполированный, ухоженный — как часть тела. Энциклопедия Colt Navy 1851. Шестизарядный капсюльный револьвер. Надёжный, как боль в груди после предательства. Пронзает броню, плоть и иллюзии. Но капсюльное зажигание — капризное. Один выстрел — ещё не гарант. Иногда осечка. Иногда подарок судьбы. Только идиот подумает, что успеет сблизиться, пока курок в полудуги. Вероятно, этот экземпляр — реликт войны Босин, переживший эпоху, но не утративший смертоносности. Кто-то хранил его, как память. Кто-то — как последнее слово в споре без возврата. — Умри, или сдайся, ублюдок, — рычит он. И выстрел разрывает ночь. — Ну ты и романтик, — хмыкает Нокито, уклоняясь. — Хоть бы уж "доброй ночи" пожелал, прежде чем в меня пальнуть.       Нокито хватает ближайшего бандита, как мешок с говном, и подставляет под пулью. Хлопок. Кровь фонтаном. Он бросает тело, прыжок — и уже в ближнем бою. Выстрелы летают, как осы, но он уходит, скользит, кувыркается, как танцор на ножах. Двое пытаются схватить — он ломает руку одному, бьёт коленом второго, кидает их в стену. И вот он — напротив босса. Тот целится. Стреляет. Промах. Ещё. Он идёт сквозь выстрелы, как через шторм. Схватывает стальной мусорный бак — и швыряет. Тот бьёт по оружию. Револьвер летит в сторону. Рёв. — Тебя хрен возьмёшь! — рычит бандит и несётся врукопашную, как паровоз с кувалдой вместо сердца.       Нокито принимает первый удар плечом, гасит инерцию, а затем — разрывает дистанцию градом ярости. Локоть в висок. Колено — в печень. Ладонь в гортань. Захват — и тащит его к кирпичной стене, словно собирается оставить на ней автограф. Бах. Раз. Бах. Два. Хруст. Кровь течёт по швам кладки. Бандит захлёбывается хрипом, изо рта пена и кровь. Он тянет руку — хочет что-то сказать. Но Нокито поднимает бровь: — Не надо слов, — говорит Сукальбач хрипло и бьёт. Один раз. Второй. Третий. Пока череп не хрустит, как сушёный орех. Он вытирает руки о мёртвую куртку.       А потом... опускается на колено. Скривившись, хватается за пальцы — пара из них вывернута, как сучья. Хруст. Он вправляет их, кусая губу от боли. Затем — резкий вдох, сдвигает плечо. Щелчок. Боль рассыпается по телу, но теперь всё на месте. Он доковыляет до револьвера. Берёт его. Тяжёлый, холодный, как взгляд палача. Проверяет барабан — два патрона. Кладёт его в карман. — Пригодится... если останусь жив, — шепчет. Один. Среди трупов. Среди улиц, что запомнят его походку. Среди города, что теперь охотится на него, как на зверя. Ночь ещё не закончилась. Она только набирает ход.