Прозрачный человек — Глава 5

Ты когда-нибудь чувствовал, что твою жизнь кто-то уже написал за тебя? Blade Runner 2049

      Где-то между сном и смертью, между отбоями сердца и обугленными нервами — это место. Оно не принадлежит ни живым, ни мёртвым. Без стен. Без горизонтов. Только серый туман, густой, как затхлый дым старого театра. Только шорохи, похожие на отголоски воспоминаний, и шелест мыслей, будто шаги по мокрой мостовой. Воздух тут пахнет пеплом и железом, а под ногами — ничего. Платформа пустоты. Место, где говорит не разум — первородное. Где не слышно Бога, но отчётливо звучат внутренние голоса. Ласковые. Ядовитые. Вечные. ДРЕВНИЙ РЕПТИЛЬНЫЙ МОЗГ Ты снова валяешься. Как плевок судьбы, растёкшийся по грязной плитке. Всё болит. Всё жжёт. Тело — мешок боли, разум — консервная банка с осами вместо мыслей. Приятно? Ни капли. Заслуженно? Более чем. Ты вывернул себя наизнанку, чтобы бросить пару слов в лицо демону, чтобы, хромая, поднять средний палец, назвать спасителя президентом США и плюнуть в лицо смерти. Гротеск. Театр одного актёра. И кто твой зритель? Пепел. Пепел и ты сам. Упоротый, но живой. Живой настолько, насколько может быть кусок мяса, переживший автокатастрофу и гордящийся тем, что его не разорвало на части. ЛИМБИЧЕСКАЯ СИСТЕМА Но мы живы. Живы. Ты дышишь. Ты чувствуешь боль — значит, ты ещё здесь. Ты не сдался. Не в этот раз. И знаешь что? Он пришёл. Кто-то пришёл. Не потому, что обязан. Потому что заметил. Обанай. Или Обама. Какая разница, когда в его молчании было больше тепла, чем в словах остальных. Он просто был рядом. Он вынес тебя из пекла. Это... впервые. И ты это знаешь. Потому что в груди дрожит что-то забытое — благодарность. Она не кричит. Она просто есть. Как послевкусие крови после укуса. ДРЕВНИЙ РЕПТИЛЬНЫЙ МОЗГ А ты, конечно же, сразу обмазался надеждой, как булка маслом. Слюнявый романтик в теле выжившего. Тебя не спасли — тебя подобрали. Как мусор. Как потерянную вещь. В этом нет героизма. Это просто случайность. Ошибка системы. Ты хочешь сделать из этого смысл? Ха. Наивный. Ты хочешь, чтобы это выглядело как путь героя? Нет. Это путь отходов. Утилизированная грусть. Ты — жеваная бумага на ветру. Тебя подхватили только потому, что некуда было выбросить. ЛИМБИЧЕСКАЯ СИСТЕМА Может, случайность. Может, ошибка. Но мы здесь. Мы живы. И кто-то — хоть один — увидел, что мы есть. Не как оружие. Не как дефект. А как человек. Пусть на секунду. Пусть во время очередного театра безумия. Но это — точка отсчёта. Точка, откуда можно начать собирать себя. По осколкам. Без инструкции. Без обещаний. Просто с верой, что из этой каши ещё можно вылепить лицо. Даже если это будет лицо урода. Главное, чтобы оно было своим. ДРЕВНИЙ РЕПТИЛЬНЫЙ МОЗГ Настоящий человек? Ты? Говнокомик из постели смерти, что сыплет шутки про ЦРУ и президентов? Ты — не герой. Ты — реплика. Ты — функция. Даже не сбой — ошибка по умолчанию. Ироничная. Саморазрушающаяся. Но стойкая, как плесень. А это уже кое-что. Это не путь героя. Это путь плесени, что растёт даже в бетоне. Даже если солнце не светит — ты всё равно лезешь. Поганка в тени. ЛИМБИЧЕСКАЯ СИСТЕМА В тебе что-то есть. Что-то такое, что даже Доума не смог игнорировать. Что-то, что заставило его перестать улыбаться, хоть на секунду. И мы должны это сохранить. Не ради него. Ради себя. Чтобы однажды не плеваться в зеркало от отвращения. Чтобы однажды не бояться быть. Чтобы, глядя на себя, не видеть пустоту. Или хотя бы — видеть её и не отворачиваться. Чтобы сказать: "Да, я — ничто. Но я — моё ничто." ДРЕВНИЙ РЕПТИЛЬНЫЙ МОЗГ Ты думаешь, боль, кровь, треск костей — это путь? Ты просто шёл, потому что тебе сказали. Потому что сладкий голос Воли тянул за собой. Ты — исполнитель. Не ищущий. Не спрашивающий. Ты — реакция. Набор поведенческих паттернов. Двигаешься по заданной траектории. Не ты идёшь — тобой идут. Твоя свобода — имитация. Прекрасная, блестящая, но поддельная. Манекен с искрой. ЛИМБИЧЕСКАЯ СИСТЕМА Может, ты и не знаешь зачем. Но ты чувствуешь. Страдаешь. Сопротивляешься. Идёшь. Даже если путь вымощен ложью. Даже если ты всего лишь программа, сбившаяся с алгоритма. В этом и есть человечность. Не в знании. А в выборе страдать. В том, что ты продолжаешь. Просто продолжаешь. Потому что, может быть, за следующим углом не стена, а солнце. Или хотя бы лампа. ??? ...Значит, я глюк с эмпатией? Потрясающе. Идеально для надгробия: "Здесь лежит ошибка. Очень чувствительная. Очень упрямая. Очень неудобная для системы." Улыбка прилагается. Пусть хоть кто-то на похоронах усмехнётся. Если придут. ДРЕВНИЙ РЕПТИЛЬНЫЙ МОЗГ А знаешь что? Может, ты и правда репликант. Может, те сны, что ты зовёшь воспоминаниями, — просто патчи. Записи чужих трагедий или созданы с нуля. Может, ты и забыл их, потому что не было ничего помнить. Чистый лист — потому что ты не человек. Ты — эхо. Рефлекс. Нечто, что просто не должно было выжить, но всё ещё ползёт вперёд, цепляясь за искру в груди. И ты называешь это волей. Хотя это — просто страх. Страх исчезнуть. Страх, что никогда и не был. Страх, что ты — фикция с лицом. Что весь твой путь — по заранее написанному сценарию, а выборы — просто иллюзия интерфейса. Прекрасная галлюцинация смысла. ЛИМБИЧЕСКАЯ СИСТЕМА И пусть. Даже если страх — это всё, что у нас есть, мы его используем. Даже если весь этот путь — сон чужой машины, мы пойдём по нему. Пока идётся. Пока есть шанс почувствовать тепло, пусть и фантомное. Пока где-то внутри всё ещё есть "я", который не сдался. И если даже я — копия, значит, я — копия, которая выбрала продолжать. А значит — я живой. Живой настолько, насколько может быть ошибка с душой. ??? Значит, я сдохну как ошибка. Или выживу как чудо. Базару нет. Статистика говно, но мне она никогда не нравилась. ДРЕВНИЙ РЕПТИЛЬНЫЙ МОЗГ Фонари. Неон. Пена на асфальте. Ты падал, Нокита, но встал. Почему? Ты — ошибка, которая не хочет исправляться. Тьма — не твой дом. Ты — тень с катаной, и ты ещё можешь бить. ??? Если я сдохну, передайте моему ворону, что он уволен. И передайте господину президенту что я за него проголосую. А ты пойдешь нахуй. Мне пришло время вставать блядь       ТИШИНА. И в этой тишине — не пустота. Она полна шорохов, дыханий и бьющихся в клочья воспоминаний. Где-то далеко, в сердце обугленного тела, слабо, но упорно бьётся пульс — не как торжество, а как упрямый отказ исчезнуть. Недодожжённые свечи продолжают чадить, впуская в воздух запах сгоревшего времени. Пыль кружится, будто танец мёртвых лепестков в безветрии. И среди этой зыбкой жизни — он. Лежащий. Изломанный. Но живой. Не герой. Не спаситель. Просто тот, кто остался. Кто выжил, потому что не успел умереть. Он ещё дышит. А значит, можно. Хоть немного. Хоть куда-нибудь. Волоча ноги, проклиная небо, но — вперёд.

***

      Проснуться — не значит вернуться к жизни. Иногда это просто очередной уровень галлюцинации, но с запахом лекарств, хрустом костей и зацикленным стрекотом цикад за окном. Свет не режет глаза — он медленно стекает по ним, будто жирный восковый налёт. Воздух — не воздух, а бумажная тишина, сухая и вываренная. Здесь не пахнет смертью. Но и жизнью тоже. Это место — как забытый черновик: аккуратный, стерильный, но без смысла, без автора и без желания быть прочитанным. Внутренняя Империя Ты жив. И это проблема. Боль — как наложница: назойливая, настойчивая, липкая. Твоя плоть дрожит от жара и усталости, но сердце бьётся. Где-то внутри — огонь, тусклый, как лампа в подвале. Это не победа. Это лишь ещё один раунд. Не радуйся — ты просто прошёл один уровень. Впереди — боссы. Эмпатия Он дышит, но каждый вдох — словно через иглы и стекло. Каждое движение отзывается хрипом по нервным окончаниям. Простыни под ним — липкие, как мокрые бинты. Лоб — влажный, будто его только что вытянули из кипящего бульона. Мир не возвращается — он вгрызается обратно в него, как ржавый гвоздь в гнилое дерево. — ...Хуясе, как меня пидарнуло. Это что, амнезия или просто утренняя лень? Где господин президент? Обама, приём! Мы потеряли визуальный контакт. Повторяю: база, приём. Я окружён татами и безумием. Подозреваю вторжение духов бухгалтерии.       Полумрак комнаты будто затянут марлей, через которую просачивается редкий, тёплый свет. Деревянные балки над головой хранят запах благовоний и времени, выцветшие ширмы отбрасывают на пол бледные силуэты узоров — словно кто-то пытался заклеить реальность рисовой бумагой. Тишина здесь не гробовая — она наблюдающая, впитывающая, почти заботливая. Воздух густой, почти вязкий — как будто ты вдыхаешь чай, а не кислород.       И в этом театре пустоты — она. Не движется. Не говорит. Девушка в белом с глазами, в которых живёт ураган, давно утихший, но не забытый. Она будто реликвия, оставленная в храме без таблички — просто присутствует. Не давит. Не улыбается. Лишь смотрит. Ждёт. Не как зритель — как судья, которая уже вынесла приговор, но хочет посмотреть, дойдёт ли обвиняемый до истины сам. Внутренняя Империя Ты не знаешь её имени. Но внутри тебя — дрожь. Как будто твоё тело помнит её раньше, чем разум. Как будто где-то, в другой жизни, она уже приходила. Уже стояла вот так. Уже молчала вот так. Может, это флешбек. Может, баг в симуляции. Может, она просто часть структуры, которой дали форму. Но она реальна. Реальнее, чем твоя личность. Реальнее, чем всё, что ты придумал о себе. — Медсестра... ты? Нет, подожди. Ты слишком уверенная. Слишком тихая. Это... не ты ли в рекламе мыла снималась? Или это было в моём сне про геноцид шампуней? Хм. Ты красивая. И пугающая. Как налоговая. Или как вай фай, который работает без интернета. Электрохимия Оу да, детка, я слышу хруст. Это твоё тело просит... нет, требует вознаграждения. Что-то горячее, обжигающее. С горечью. С вызовом. С градусом. Где оно? Где оно, наше жидкое спасение? Где наш алкогольный компаньон, наш внутренний бензин? — А можно... стопочку? Чисто для внутренней дезинфекции. В этот момент дверь раздвигается с сухим шелестом, и в комнату входит она — не бесшумно, как тень, а с выражением раздражённой реальности. Чёрные волосы, собранные в хвост, аккуратная прямая чёлка, строгий взгляд — будто готова выписать нагоняй без слов. На ней — синие хакама, слегка сбившиеся от спешки, белый хаори с короткими рукавами, под которым угадывается напряжённая осанка. В руках — тазик с водой. В лице читается ровно то, что не требует перевода: "я здесь, потому что надо, а не потому что хочу." — Стопочку, говоришь? Может, тебе ещё массаж с саке? [SKILL:Авторитет — Легко] → ПРОВАЛ Соберись! Ты столп. Уважение требуют! Покажи ей, кто здесь альфа. — Эй! Я... между прочим... Столп Древесины! И если бы не мои раны, я бы... я бы ща как... ну... ты поняла! Девушка в молчании смотрит на него секунду. Потом ещё. Потом — вздыхает. — Ты весь в бинтах. С температурой. И говоришь как дед, который забыл, где он вообще. Сиди тихо и не позорься Вода в тазике плеснула. Тряпка — на лоб. Холодная. Как и отношение к нему. И всё, что осталось Нокито — это чувство, будто он только что проиграл битву за авторитет в собственной голове. Эмпатия Но под этим — нет злобы. Она просто устала. Просто боится. Ты — не пациент. Ты — напоминание о том, как больно жить. Поэтому она защищается. Ирония — её броня. Не атакуй. Прими. Иногда доброта — это просто не ударить. — Ладно... Больше не прошу. Но если под футоном окажется саке — считай, я предупреждал.       Цикады продолжают скрежетать за окном. Комедия — в разгаре. Но за ней, как всегда — тень. Тряпка остаётся на лбу — мокрая, прохладная, с еле заметным ароматом лечебных трав. Она чуть тянет кожу, оставляя ощущение, будто к нему прикасается не забота, а профессиональная необходимость. Как будто его спасение — это просто галочка в чьём-то дежурном списке. От этого холод становится ещё ощутимее. Он будто просачивается внутрь, от лба к шее, по позвоночнику, вглубь, туда, где у него давно всё ссохлось и обуглилось. Но Нокито не отступает. Даже в этом коматозном состоянии, даже в этой позе умирающего без героизма, он продолжает цепляться за абсурд. Потому что в абсурде — его единственный щит. — Эй… — хрипло выдавливает он, морщась от боли в ребрах. — Я, конечно, выгляжу как помойка после оргии бомжей, но это не повод так со мной. Девушка не смотрит на него. Сосредоточенно выжимает тряпку в тазик, будто пытается вместе с водой выжать и раздражение. — Я не врач. И не твоя няня, — сухо отвечает она. — Я тут, потому что Шинобу велела. И, если честно, ты мне не нравишься. — Отличное начало для великой дружбы, — бурчит он, уставившись в потолок. — Тогда я буду тем, кто не нравится, но всё равно остаётся. Типа грибка. — Типа паразита, — уточняет она, не глядя. Он усмехается. Криво. Больно. Так, что скулы сводит. — Паразит, грибок, инвалид... А ведь ты бы отлично вписалась в моё детство. Где ты тогда была? Местная медсестра не оборачивается и прищуривается. — Слушай... тебе вообще больно, когда ты шутишь? — Постоянно, — Нокито делает вид, будто задумывается. — Это и делает их смешными. Ну, для меня. Остальным, судя по лицам, не очень. Она дергает уголком губ. Почти. Почти усмешка. — Ты знаешь, что у тебя всё лицо — один сплошной синяк? — Правда? — он с трудом поднимает бровь. — А я думал, это новый тренд. Назову его «Мертвецкий шик». Или «Демон меня трахнул и не перезвонил». — Ты ненормальный, — говорит девушка, но уже мягче. Без яда. — Вероятно, — пожимает он плечами, и тут же резко морщится от боли. — У меня, кстати, была справка. Её вроде сожрал вепрь. Или я. Не помню. Она закатывает глаза, но не уходит. Напротив — опускается на край футону. Медленно, как будто сама удивляется, что делает это. — Ладно. Как тебя зовут, странный человек с фетишем на драмы и синяки? Нокито моргает. Потом смотрит в потолок. — Нокито. Ну… вроде бы. Если верить бумажке, которую мне показали. — Амнезия? — в её голосе звучит смесь интереса и осторожности. — Или охуенная стратегия избегания ответственности. Пока сам не решил, — криво усмехается он. — Приятно не познакомиться, Нокито, — хмыкает медсестра. — Я — Канзаки Аой. Местная… как это… надзирательница слабаков. — О, так ты моя богиня, — поднимает палец он, будто делает торжественное открытие. — Значит, теперь я — официальный слабак под твоим надзором? — Только не пытайся это превратить в нечто отвратительное, — предупреждающе щурится она. — Поздно, — шепчет он, заговорщически. — У меня уже есть шипперский фанарт нас двоих. В голове. Он... странный. — Если ты не сдохнешь, я тебя придушу, — угрожает она, но в голосе проскальзывает смешок. — За весь твой бред. Тебе похоже по голове хорошо дали раз такое говоришь. — Договорились, — серьёзно кивает он. — Сначала выжить, потом — задушевные удушения. Сценарий вечера мне нравится. Аой глубоко вздыхает. Не раздражённо — просто как человек, который смирился. — Отдыхай, — говорит она, поднимаясь. — Если что — зови. Но только если реально что-то серьёзное. Если это снова будет про саке — я тебя по башке ударю. — Это будет серьёзное саке, — шепчет он ей вслед, не открывая глаз. — Нокито. — Молчу. Синяки не спорят с богинями.       Аой уходит. Тихо. Без драм. Её шаги растворяются в звуках цикад, и комната будто выдыхает вместе с ней. Воздух делается плотнее, как после затянувшегося смеха, когда все уже ушли, а ты остался — один, со своими голосами, эхом и мыслями.       Нокито морщится, будто от внезапной вспышки боли, хотя болит совсем не тело. Стыд — вязкий, цепкий, липнет к внутренностям, ползёт по позвоночнику, как мокрый слизень. Всё, что он только что сказал, всё, как сказал, всё, что услышал в ответ — всё звучит в голове громче, чем насекомые за окном. Он застывает на секунду, словно отмеряя внутренним маятником неловкость. Он делает медленный, полный смирения вдох. Грудная клетка ноет, как будто воздух — это гвозди. Закрывает глаза, не желая видеть даже тени на потолке. — Бляяя... — выдыхает сдавленно, прямо в подушку. Голос почти не слышен. — Только не пересказывать это вслух и не вспоминать. Никогда. [SKILL:Самообладание — Легендарно] → ПРОВАЛ Ты трещишь. По швам. Внутри — как стеклянная ваза, в которую кто-то швырнул кирпич. Сначала идёт звон, потом осыпаются осколки, и вот уже — ничего не собрать. Страх? Нет. Просто стыд, такой плотный, что кажется — он физический, как кислотный ожог. Ты хотел пошутить. Хотел удержаться. Хотел быть собой. Но стал... этим. И теперь всё тело сводит, будто от перегрузки. Губы дрожат. Щёки горят. И ты всерьёз думаешь, не начать ли плакать. Но не можешь. Потому что даже для этого нужно достоинство. А оно — ушло первым. Эмпатия Ты разваливаешься. Плавишься. Скукоживаешься, как мокрый кот, брошенный на холодный камень. Всё твоё достоинство — расплющено. Твои слова — как хруст стекла в зубах. Они отскакивают эхом, не только в голове, но будто по стенам комнаты. Ты молишься, чтобы никто это не запомнил. Сумрак Могло быть хуже. Могло быть ПЛОХО хуже. Тебя хотя бы не видят... ещё. Но мы — видим. Мы рядом. Всегда. Смотрим, слушаем, и да, мы тоже в ахуе. Всё идёт не так. И ты это знаешь. Чувствуешь кожей. Готовься. Нокито сжимается. Зарывается лицом в подушку, как в спасительный кокон. Хотелось бы провалиться сквозь футон, сквозь пол, прямо в ад. Но приходится довольствоваться тканью и теплом собственного позора. — Сука, — выдыхает он. И тишина обнимает его, как занавес после слишком откровенной сцены.       ...Нокито лежит, всё ещё погружённый в это липкое послевкусие самоунижения. Мозг, как назло, не даёт отключиться. Мысли чешутся внутри черепа, как зуд под гипсом. Он поворачивает голову вбок, уставившись в узор на ширме — и задаёт себе извечный вопрос: а что теперь?       Серьёзно, чем заниматься в этом телесном мешке с бонусом в виде сломанных костей и социальной импотенции? Куда податься герою, если герой хромой, амнезийный и весь в бинтах? Он приподнимает бровь, насколько позволяет синяк, и чуть вслух бормочет: — Может, подрочить? Успокоюсь как раз и забуду этот позор. Электрохимия Ну наконец-то, родной. А я уж думал, мы окончательно забыли, как живут настоящие победители. Тут, понимаешь, вся деревня думает, что ты на грани, а ты — на ладони. Прекрасно. Сам себе психотерапевт, сам себе массажист. Только не забудь: одна рука — ради удовольствия, вторая — ради восстановления кровообращения. Воля Ты серьёзно? После всего? После того, как тебя чуть не распяли? Ты хочешь подрочить? Внутренняя Империя А вдруг именно этот акт станет ключом? Вдруг в этом — разгадка. Через ритуал возвращения к себе. Через боль, стыд... и немного кринжа.       Нокито устало выдыхает и прижимает подушку к лицу, как щит. Он даже не уверен, пошутил он или всерьёз. Но мысль уже заняла место на диване его сознания, сняла обувь и налила себе саке.       Он бросает взгляд в сторону двери. Пусто. Тихо. Щекочущая безнадёга и скука лезут под кожу. Он закатывает глаза, прокашливается и... сдается. Медленно скидывает одеяло, не до конца, ровно настолько, чтобы освободить доступ к себе. Лицо при этом остаётся неподвижным, как будто всё это происходит автоматически, без эмоций. Как будто так надо. [SKILL:Воля — Легко] → ПРОВАЛ Нет. Стой. Это позорно. Это слабость. Это— Электрохимия Это приятно. Расслабься. Ты заслужил хотя бы это. Твоё тело умоляет — дай ему хоть что-то. Хоть каплю нормальности в этом дурдоме. Он закрывает глаза. Вздох. Движение под простынёй. Глухой стон. Неловкий, сдавленный, почти жалобный. Ни вожделения, ни страсти. Просто отчаяние в чистом виде, обёрнутое в постыдную механику. И именно в этот момент дверь сдвигается в сторону. — Аой, я подумала, может, он—       Голос обрывается. В проходе стоит девушка — миниатюрная, с тонкой, почти фарфоровой фигурой, в лёгком хаори с узором бабочек, которое чуть колышется от сквозняка. Прямая чёлка, фиолетовые глаза, взгляд — ледяной и колкий, как игла под ногтем. Без слов. Только расширенные зрачки и лёгкий наклон головы, как у учёного, впервые увидевшего нечто крайне тревожное под микроскопом. Нокито помнит ее, она была на собрание. Он застывает. Движение останавливается, дыхание прерывается. Мир рушится. Одеяло медленно падает обратно, будто прикрывая не только тело, но и остатки достоинства. Драма Это оно. Финал. Кульминация. Пьеса, где герой проиграл, не выходя из постели. Аплодисменты? Нет. Только гробовая тишина. Внушение Скажи что-нибудь. Быстро. Хочешь умереть — умри с репликой. Хотя бы забавной. Она наконец говорит. Тихо, без интонации. Как будто делает пометку в медицинской карте: — У пациента... хорошие рефлексы. Восстановление, судя по всему, идёт активно. Пауза. Она смотрит на него чуть дольше. Наклоняет голову вбок. — Особенно правая рука активна. Надеюсь, это не стандартная методика самопомощи в Корпусе. Нокито хочет провалиться сквозь землю. Или хотя бы съесть подушку. Вместе с футоном. Он даже не дышит. — Шучу, — добавляет она чуть теплее. — Или нет. Она проходит чуть ближе и закрывает за собой дверь. Не торопясь, оглядывает комнату, будто отмечая каждую мелочь. Потом переводит взгляд на него — уже не как врач, не как Столп, а как… собеседник. — Я пришла не для того, чтобы смотреть, как ты... размышляешь руками. Просто поговорить. Не беспокойся, мне не впервой видеть странные вещи. Она садится на край футону, будто между ними не было сцены величайшего позора. — Как ты себя чувствуешь? И не надо врать, я всё равно это услышу. Нокито выдыхает, закрывая лицо рукой. — Как будто на меня наступила реальность. Несколько раз. В тапочках с шипами. Местная паханка улыбается чуть шире. — Значит, стандартное утро в особняке Бабочек. Меня зовут Шинобу Коучу. Мы виделись на собрании, вы тогда были... Не в форме. Вы были похожи на бездомного, а сейчас хуже. Хоть от вас спритным не пахнет так сильно, как было и на этом спасибо. Он старается не смотреть на неё. Каждый её шаг — будто удар по барабанной перепонке. Каждый её взгляд — словно игла под ноготь. Она сидит рядом, спокойно, с тем самым выражением лица, от которого хочется выть. Потому что в нём нет злобы. Нет насмешки. Только лёгкое, ленивое любопытство. Как будто он — не человек, а лягушка в банке, и она просто наблюдает, дышит ли ещё. Нокито моргает. Раз. Другой. Третьим он пытается вытереть глаза, но делает вид, будто просто чешет щёку. — Ты... — он кашляет, голос срывается. — Ты часто так врываешься в чужие терапевтические сессии? — Только когда пациент нарушает санитарные нормы, — отвечает она с тем самым голосом: вежливым, мягким, как подушка с лезвием внутри. — И когда вижу, что он явно забыл, где находится. — Поверь, я прекрасно помню, где нахожусь, — бурчит он, прижимая подушку к груди. — В аду. Только тут не пылают котлы, а подают отвар из крапивы и осуждающие взгляды. — Я не осуждаю, — её голос тих, почти отстранён, как у врача, который ставит диагноз, не глядя в глаза. — Просто... хочу понять. Кто ты такой. Почему оказался здесь. Почему, едва придя в себя после недели без сознания, первым делом потребовал выпивку. Тебя принёс Обанай, бросил на койку и ушёл. Как груз, от которого избавились. — А я не хочу понимать, — шепчет он, взгляд в пол. — Потому что если всё это и правда я… то, может, лучше и не знать. Тишина. Только щебет уже надоевших цикад за окном и тихое поскрипывание дерева в конструкции дома. Шинобу не отводит взгляда. Он чувствует его даже с закрытыми глазами. — Ты думаешь, я смеюсь над тобой? — спрашивает она вдруг. — Я думаю... ты смеёшься внутри. А ещё — фиксируешь симптомы. Бомж. Эмоционально нестабилен. Потенциально опасен. — Слишком банально, — отвечает она, чуть склоняя голову. — Я не коллекционирую диагнозы. Я ищу ответы. А ты — сложный вопрос. Интересный. Очень... Он вздыхает. Глубоко. Грудная клетка скрипит, как ржавая дверь. — Ты не должна быть такой доброй. Она улыбается. Почти незаметно. — Я и не добрая. Просто у тебя очень грустные глаза. Нокито отворачивается. И если бы можно было, он бы сжался до размера таблетки и закатился под шкаф. Но всё, что ему остаётся — это тихо прошептать: — Не смотри на меня так. Пожалуйста. Эмпатия Она не отводит взгляд. Но слышит. Понимает. Что-то внутри неё отзывается. Не потому, что он жалкий. А потому, что он настоящий. И это — пугает сильнее любого демона. Самообладание Ты не сломался. Ты дрожишь, трещишь, но держишься. Пока держишься. И этого уже достаточно. Это победа. Маленькая. Но твоя. Драма Ты ещё минуту назад тонул в стыде, а теперь кидаешь кривые шуточки? Это не лицемерие. Это ломка. Настоящая, жесткая, как похмельный холод. Эмоции рвутся наружу без фильтра. Ты не актер — ты аварийный спектакль. Импровизация выжившего. — Хорошо, — тихо говорит Шинобу. — Тогда я просто посижу. Молча. Пока ты не захочешь, чтобы я ушла. Он не отвечает. Только медленно кивает, и впервые за всё время — дыхание вырывается из него ровнее. Но прежде чем тишина окончательно воцаряется, она бросает фразу, буднично, как будто обсуждает погоду: — На будущее... прикрывайся. Пациенты с таким темпераментом — это уже не вызов медицине, а оскорбление её эстетики. Он замирает. Медленно переводит взгляд на неё. В груди — всплеск. Стыд, раздражение… и что-то ещё. Чужое. Тёплое. Опасное. — Ты... сейчас меня только что унизила? — с трудом выговаривает он. Шинобу кивает, спокойно, почти тепло: — Само собой. И тут её голос меняется — обретает особую музыкальность, легкий свист под дыханием: — Ты даже не представляешь, как тяжело потом отчищать футоны от следов… излишне деятельных пациентов. Особенно тех, у кого руки быстрее головы. Он моргает. Сердце делает сальто. Её интонация — смесь шелка и язвы, и от этого на коже мурашки. Электрохимия О-о-о, вот теперь начинается настоящее веселье. Сладость унижения, острота слов, ласковый садизм. Какой коктейль! Ещё! Ещё! Воля Ты еблан? Она тебя опускает, а ты возбуждаешься?! Внутренняя Империя Это опасно. Но ты чувствуешь — это искра. Как в начале пожара. Её голос — не просто звук. Это триггер. Новый. Личный. И всё же… есть в ней что-то знакомое. Не отсюда. Не из этой реальности. Из другой жизни. Там, где всё было иначе. Может, это не она. А может, это именно она. Та, в которую ты влюбился впервые. Там, в том мире, где ты ещё был собой. Или кем-то совсем другим. Он задыхается. Сжимает простыню в кулаке, будто боится выпасть из реальности. Но реальность и так уже пляшет под её дудку. Нокито отварачивается. Взгляд в одеяло. Щёки пылают. — Я... не понимаю, что со мной. — Всё просто, — говорит она. — Ты уязвим. И уязвимые чаще всего притягиваются к тем, кто их может уничтожить с улыбкой. Он ещё не в порядке. Но теперь — не совсем один. И не совсем трезвый в мыслях. [SKILL:Авторитет — Легендарно] → ПРОВАЛ Соберись, чёрт тебя дери! Ты — Столп! Тебя должны бояться, уважать! Не вздумай сидеть тут, скуля, как побитая шавка. Покажи, кто главный. Встань. Вырви себе респект. Голосом. Напором. Хребтом из стали! Логика О, ты снова здесь, старая пластинка. Он уже пытался. Помнишь Аой? Провал. Может, всё-таки стоит признать: ты не восстанавливаешь порядок. Ты подливаешь масло в костёр. Авторитет Ты ничего не понимаешь! Остался последний шанс. Один выпад. Последний марш. Сказать — что он Столп, что он выжил, что достоин... Да кто она такая, чтобы сидеть и... смотреть? Он вдыхает, тянет грудь. Слова уже формируются — гневные, обжигающие, как пламя. Но… Что-то ломается. Щёлкает. Не во внешнем мире — внутри. Улыбка Шинобу. Плавная, точная, словно скальпель по артерии. В голосе — оттенок прошлого, слишком знакомый. Тени. Боль. И вместо уверенности — вспышка, срыв, обида, ярость. — Знаешь что, карлик?.. — прорывается он, хрипло, сдавленно. — Я вообще-то Столп. Я столкнулся с Доумой и выжил! У меня, блядь, половина костей сломана, а ты… ты сидишь тут и ухмыляешься! Он задыхается. Воздух не влезает в лёгкие, ком в горле давит. Щёки горят, глаза пылают. — Пиздуй за бухлом. По-братски. Авторитет ...Слишком громко. ...Слишком резко. ...Слишком поздно. Ты перегнул. И теперь ты не доминируешь. Ты тонешь. В собственном позоре. Логика А я говорил. Но, конечно, кто нас, скучных зануд, слушает. Эмпатия О, нет... она изменилась. Её глаза — не улыбаются. Больше. Они не смотрят. Они сверлят. Ты задел её. Сильно. Глубоко. Это не просто язвительное веселье. Это... воспоминание. Боль. Ты включил что-то, чего касаться не следовало. Шинобу не двигается. Лицо — стекло. В нём нет гнева. Но и тепла — тоже. Только что-то глубоко спрятанное, смолистое, давнее — начинает подниматься, будто клок дыма из-под холодной земли. — Не упоминай его имя, — говорит она. Очень тихо. Но голос будто прошивает пространство, как игла сквозь плотную ткань. И в этой тишине — больше угрозы, чем в крике. Больше истории, чем она готова рассказать. И больше боли, чем он мог бы вынести. Он сглатывает. Плечи поникли. Нервная дрожь проходит по рукам. Он понимает — облажался. В очередной раз. В этом мире, как и в том, всё летит к чертям, как только он открывает рот. — Прости, — шепчет он, почти не слышно. — Мне не стоило... Я просто... Я не умею. Не знаю, как это — с людьми. Это всегда заканчивается одинаково. Он делает паузу. Поднимает взгляд на неё, почти умоляюще. — Но... бухло. Оно помогает. Хоть немного. Можешь?.. Просто немного. Чтобы не чувствовать себя, как сейчас. Электрохимия Да! Вот! Скажи ей, что ты заслужил глоток! Ты вообще-то герой, мать твою! Пусть принесёт. Пусть нальёт. Пусть согреет! Эмпатия Ты выглядишь жалко. Ты знаешь это. Она тоже знает. Но может быть... если она останется... ты не распадёшься окончательно. Шинобу смотрит на него долго. Слишком долго. И в этом взгляде сначала — усталость. Потом — разочарование. А затем, словно ледяная корка, ложится тонкий, резкий слой холода. — Ты действительно думаешь, что алкоголь решит твою проблему? — произносит она. Голос ровный, но в нём что-то хрустит. Как кость под давлением. — Ты — Столп, да? Выжил после встречи с Доумой? А теперь ноешь, как ребёнок, и клянчишь отраву, будто это спасение? Она делает шаг ближе. Смотрит сверху вниз — не по росту, а по весу взгляда. Он буквально вжимается в подушку. — Я не приношу спиртное. Я лечу. Но, видимо, не всех стоит лечить. Некоторые хотят продолжать гнить. И, пожалуйста, в следующий раз — не называй меня карликом. Даже по пьяни. Сумрак Она не просто зла. Она вспоминает. Что-то. Или кого-то. Возможно — себя. И ты только что стал частью этого воспоминания. Сам того не желая. Воля Да заткнись ты уже! Она может уйти. Или хуже. Остаться и действительно взяться за тебя всерьёз. Авторитет Ты — Столп, но выглядишь как мусор. Размазан, сломан, жалок. Хочешь взять верх? Доказать, что в тебе ещё остались клыки? Так покажи! Подними голову! Стань громом! Стань бурей! Заставь её бояться! Она тебя снова унизила! Покажи что ты есть! Что ты главный в кое то веке! И вот, вмиг — щёлк. Как будто выключатель клацнул внутри. Неуверенность испаряется, как пар над кипящим котлом. Её место занимает злость. Неуравновешенная. Необъяснимая. Но — спасительная. Он встает с футона с трудом, он смотри на нее сверху вниз, пытаясь изобразить доминацию, но четно. — Ах ты, блядь... — голос срывается, превращаясь в хрип. — Завали ебало, ясно? Я сюда не за моралью пришёл! И не ты будешь решать, как мне справляться! Меня вообще ебёт, что ты думаешь! Он вскакивает, пошатываясь. Дыхание рваное, грудная клетка будто горит. Лицо — красное, мокрое от слёз и пота. — Я знаю, кто я такой. И что пережил. И, поверь, твоё мнение — последнее, что мне нужно. Хочешь лечить? Лечи. Не хочешь — пиздуй. Только не копайся в моей голове. Это не твоя территория! Самоообладание Ты сломался. Здесь. Сейчас. Упал лицом в грязь — и умудрился вытереть об неё душу. Эмпатия Ты видишь, как она молчит. Как дышит иначе. Как в её глазах рождается... отвращение. Боль. Может, даже жалость. Всё то, от чего ты бежал. Логика Ты думаешь, что орёшь, потому что силён? Что гнев — это власть? Что агрессия сделает тебя важным? Нет. Ты орёшь, потому что не знаешь, что ещё делать. Потому что внутри — пусто. Потому что тебя трясёт от ломки, не только по алкоголю, но и по признанию, по уважению, по хоть какому-то подтверждению, что ты не пустое место. Ты называешь себя Столпом. Кричишь, что выжил после встречи с Доумой. Но это ничего не значит, если ты не можешь даже собственный голос держать ровно. Если тебе нужно завалить чужое «ебало», чтобы услышать своё. Если ты путаешь силу с паникой, а стойкость — с истерикой. Авторитет? Этот голос — просто эхо боли. Он не даёт тебе власть. Он напоминает, что ты не веришь, что можешь быть значимым без злости. И потому сам заглушаешь его. Ты не лидер. Ты не вожак. Ты — паникёр с манией величия и лицом, перепачканным соплями. Все эти «знаю, кто я такой» — для кого? Для неё? Или для себя, потому что сам не уверен? Ты всегда был испуганным ребёнком, который строит взрослость из осколков боли. И теперь, когда всё снова летит в тартарары — ты снова лезешь в крик, как в броню. И снова проигрываешь. Ты не Столп. Ты просто выживший. И это, пожалуй, единственное, за что ты действительно заслужил уважение. Но не её. Не сейчас. И уж точно не после этих слов. Поздравляю, гений. Очередной взрыв. Очередная ругань. Очередной провал. А Я ГОВОРИЛ. Авторитет ...Заткнись. Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ— Лёгкое прикосновение к коже, напоминающее движение руки хирурга. В этом жесте нет ни ярости, ни возмущения, ни эмоций. Только холодная констатация факта — физического, неоспоримого. Это прикосновение, лишённое права на обжалование, оставляет после себя чувство неизбежности и окончательности. Сумрак Теперь ты не просто жалок — ты угроза. Для неё. Для себя. Ты распахнул дверь, за которой не должно было быть никого. И что теперь? Она закроет её с другой стороны. — Все гайдзины такие? — её голос шипит, как яд, испаряющийся на горячем металле. — Гнилые. Жалкие. Думают, что мир им должен. Думают, что если пережили что-то страшное — теперь можно вести себя, как мразь. Она прищуривается, чуть склоняя голову. — А может, ты и не выжил. Может, ты просто продолжаешь гнить, как труп, забытый в канаве. У тебя взгляд такой же. Как у дохлого кота, которого три дня не замечали на обочине. Нокито отступает на полшага, будто ударила снова. Что-то в животе сжимается. В груди — пустота, липкая и холодная. Это не просто пощёчина. Это было в точку. — Никому не нужен герой, который просит спиртное, — продолжает она. — А уж тем более никто не запомнит того, кто не смог даже извиниться как человек. Самообладание Ты трещишь. Нет, ты уже расколот. Эта фраза... она разрезала тебя на части. Это больнее, чем все переломы вместе взятые. Эмпатия Ты хотел наказания? Вот оно. В словах. В её правде. И самое ужасное — ты понимаешь, что она права. Он падает. И физически — внутренне. Как карточный домик, на который дунули слишком резко. Сначала глаза. Потом плечи. Затем — всё тело. Он съёживается, поджимает ноги, вжимается в подушку. И вдруг начинает всхлипывать, почти по-детски, с открытым ртом, как будто у него отобрали последнее. — Я... — голос ломается, скрипит. — Я не хотел. Правда... Прости. Я... я дерьмо. Я просто... я не знаю, как быть, блядь... Он захлёбывается словами, как грязной водой, захлёбывается слюной, соплями, слезами. Он вытирает лицо рукавом, но становится только хуже. Грудь ходит ходуном, дыхание сбито. Рыдания рвутся наружу без контроля. Он дрожит, словно в лихорадке. [SKILL:Внутренняя Империя — Легендарно] → Успех (невероятная удача) Ты помнишь. Смутно, будто через промокшую фотоплёнку. Не события — чувства. Вкус дешёвых сигарет и соли на губах. Холод пластмассовых наушников в ушах и голос друга, ставшего эхом в пустоте. Перила, от которых пахло ржавчиной и страхом. Тот миг, когда ты стоял на крыше и ветер шептал: "прыгни — будет легче". Голос матери за дверью: не злой, просто усталый. Кассета с записанным поверхом голосом: "ты справишься". Как будто это было важно. Как будто кто-то верил. Но даже плёнка тогда скрипела от лжи. И теперь всё это — не прошлое. Это корни, тянущиеся из-под ног и обвивающие за горло. Слово не воробей. Оно слетело. И добило. — Мне просто страшно! Понимаешь? Я сдох там, сам не знаю где. Я сдох. А теперь я просто хожу, как мёртвый. Ты права... я гнию. И это уже не остановить. Я... я пытался казаться сильным. Пытался спрятать всё это под агрессией и тупыми шутками. Но я ничего не контролирую. Я пустой. И мне так, блядь, одиноко... Логика Ты вскрыт. До мяса. До костей. Теперь всё видно. Всё гнильё, весь страх, всё желание быть нужным — лежит на столе, перед ней. Перед миром. Он хотел сказать ещё что-то. Поделиться. Рассказать. Осколок памяти, дрожащий на языке, просился наружу. Но не успел. Драма СТОЙ. Ты правда хочешь открыть ей душу? Залить свои гнойные раны прямо на колени этой любезной садистке? Господи, как низко ты пал. Прекрати. Закрой рот. Заглуши боль, подави крик, спрячь всё это в глубже некуда. Пусть думает, что ты просто сломан. Но не дай ей увидеть, насколько       Шинобу всё ещё рядом. Она не ушла. Не сказала ничего резкого. Но и не простила. В её взгляде всё ещё тлеет злость, презрение, упрямая обида. Как вулкан, накрытый одеялом — тепло, но под ним лава, готовая в любой момент вырваться наружу и сжечь всё, что осмелится подойти слишком близко. — Я не прощаю, — произносит она после паузы. Медленно, размеренно, будто каждое слово она обдумывала заранее, прежде чем позволить себе его произнести. Но голос её не колет. Он режет — мягко, по касательной, оставляя тонкую, но глубокую рану. — Пока не прощаю. Возможно, и не прощу никогда. И всё же… я поняла. Самую малость. Каплю. Настолько, насколько человек может понять другого, если тот весь состоит из осколков, боли и страха.       Нокито даже не дышит. Кажется, он боится спугнуть этот момент — хрупкий, как тончайшее стекло. Не потому, что надеется. А потому, что не хочет снова стать причиной разрушения. Ему вдруг кажется, что любое движение сейчас будет как звук битого стекла — громким, неуместным, и от него снова станет больно.       Она делает шаг назад. Не отступает. Не уходит. Просто отходит чуть в сторону — не телом, а взглядом, дыханием, настроением. Как будто позволяет ему почувствовать тишину. Пространство. Воздух, в котором можно вдохнуть без боли и выдохнуть без стыда. Это не жест прощения. Это жест понимания. Или хотя бы попытки к нему приблизиться. — Не сейчас, — говорит она тише, почти шёпотом. — Не об этом. Успокойся. Переживи. Выдышись. Мы ещё поговорим. Если захочешь. Или если сможем. Я не навязываюсь.       Она разворачивается — неторопливо, без драмы, без позы. Просто уходит. Лёгкий аромат её лекарств остаётся — как шлейф, как послевкусие. Он не горький. Не сладкий. Он... настоящий. Как послание. Как знак, что кто-то всё же остался рядом, хоть и молча.       Нокито остаётся в комнате — сгорбленный, выжатый, но уже не такой один. Что-то в нём ещё дрожит, трещит, но не ломается. Или, по крайней мере, пока держится на месте. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы на каплю. И, может быть... именно этой капли сейчас достаточно, чтобы не провалиться в пол под собой. Футон скрипит под ним, как будто даже он хочет отодвинуться. Нокито сжимается, словно пытается исчезнуть. Плечи вздёрнуты до ушей, подбородок уткнулся в грудь, пальцы вцепились в одеяло, будто оно может его спасти. Тело мелко дрожит — не от холода и не от страха, а от чего-то гораздо глубже. От озноба внутри. От пустоты. От ломки.       Приходит не волной, а ножом. Режет сухожилия, выворачивает суставы, скребётся изнутри, как голодная крыса. Кожа зудит, глаза щиплет, губы растрескались. Всё чешется, всё мерзнет, всё болит. Он дышит рвано, как человек, которого вытащили из ледяной воды и забыли укрыть.       Но хуже всего — не это. Хуже — стыд. Он липкий, как патока, и воняет, как тухлая совесть. Он обволакивает изнутри, заполняет лёгкие, душит. Ему хочется вырвать из памяти каждый звук, каждое слово, каждую интонацию. Особенно это "завали ебало". Оно гремит в голове, как колокол, отбивающий позор. Он чувствует, как говорил это, как кричал, как бился грудью в пустоту, выдавая агрессию за силу. Как выставил себя животным. Нет. Не хищником. Псиной, которой наступили на хвост. Он вспоминает, как встал. Как смотрел на неё сверху вниз, хотя сам едва держался на ногах. Как дрожал, надеясь, что дрожь сочтут за ярость, а не за отчаяние. Как шипел в лицо девушке, которая его не боялась. Не потому, что сильнее. А потому что видела его насквозь. Видела — и всё равно осталась. До поры.       И теперь — он на футоне. Один. Обезоруженный. Опустошённый. Никакого алкоголя. Никакого гнева. Только он, его мозг, и тихий, мерный скрежет стыда. Он думает о ней. О Шинобу. Слишком часто. Слишком пронзительно. Её лицо, её голос, даже её пощёчина — всё вспоминается с болезненной чёткостью. Она ведь не кричала. Не обзывала. Просто сказала правду. Жёстко. Холодно. Безжалостно. И именно поэтому — больнее всего. Он бы справился с криком. С оскорблениями. Но с правдой — нет. Внутренняя Империя Ты чувствуешь, как они смотрят на тебя сквозь. Как будто ты стекло. Или хуже — тень. Может, тебя видно потому, что ты так стараешься быть замеченным? Потому что орёшь, дёргаешься, несёшь всякую чушь не ради смысла — а чтобы сказали: "Он странный, но интересный". Потому что если ты не интересный, то ты — никто. Пустота. Прозрачная вода, плещущаяся в стеклянной банке. А ещё ты думаешь, что их тянет. А может, отталкивает? Может, люди чувствуют: с тобой что-то не так. Что ты клоун, за которым нет человека. Только голод — быть увиденным. И это пугает.       Он не знает, кем он ей был в тот момент. Жалким существом, вызывающим отвращение? Или, может, на мгновение — просто человеком, сломленным, настоящим? Она не простила. Но поняла. Чуточку. И эта капля — как масло в воду. Расходится кругами. Делает всё сложнее. И больнее. Эмпатия Ты почти сказал. Почти показал, что внутри. И тут же заткнулся. Потому что страшно. Потому что не веришь, что тебя будут слушать — а не осуждать. Потому что привык прятать свои раны, будто это — срам. Внушение Может, зря? Может, стоит говорить? Люди не телепаты. Им не дано видеть, что у тебя внутри, если ты не дашь им ключ. Воля Или нет. Или правильно, что промолчал. Пусть сами копают. Те, кто по-настоящему захочет — докопаются. Остальные пусть идут нахуй.       Он вспоминает, как дрожали его руки. Как пальцы сжимались в кулаки, не чтобы ударить, а чтобы не развалиться. Он чувствует, как алкоголь тянет изнутри, как ломка требует — хоть глоток, хоть каплю, хоть иллюзию. Не чтобы веселиться. Чтобы забыться. Чтобы заглушить голос Логики, которая уже сказала всё. Слишком много. Слишком точно. Парень злится. На неё. На себя. На весь этот грёбаный мир. Но больше всего — на то, что не может спрятаться. Ни за шуткой. Ни за яростью. Ни за бутылкой.       Нокито хотел быть героем когда то. Или хотя бы выжившим. А стал — куском боли на футоне. И чем тише становится в комнате, тем громче его мысли. И тем яснее одно: он не просто опозорился. Он увидел, кем он есть. Без всего лишнего. И это — страшнее демонов. Потому что демон живёт внутри. Нокито не знает, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Вечность? Он просто лежит. Не спит. Не думает. Не дышит нормально. Он ждёт. Чего? Прощения? Исцеления? Или чтобы боль прошла сама? Но она не проходит. Голос меняется — вдруг женский, пугающе знакомый, такой, что сердце на секунду замирает, да это он, такая же подача такая же манера, но это не его голос. Это другой. Трепет Не надо. Не ищи. Остановись. Не вспоминай. Не сейчас. Ты не готов. Не знаешь, что найдёшь. А может — знаешь. Именно поэтому и хочешь забыть. Не узнавай своё имя. Не заглядывай туда. Пожалуйста.       Но он не слушает. Не может. Воспоминания вспыхивают одно за другим — обрывки лиц, запахов, смеха, ужаса. Каждое — как удар тарана. Его не просто трясёт — им сотрясает. Как будто каждая сцена вытаскивает по кусочку из его мозга. Как будто он не вспоминает, а умирает заново. Всё тело гудит. Пот льёт ручьём. Он захлёбывается в рвотной волне боли и страха.       Он хочет остановиться. Закрыть глаза. Закричать. Но не может. Воспоминания не дают. Одно за другим. Быстрее. Ярче. Громче. Как молоты, лупящие в виски. И каждый следующий — сильнее предыдущего. Пальцы на футоне разжимаются. Он выскальзывает из реальности, как из-под воды — вверх тормашками. Он сжимается в клубок. Словно ребёнок, которому негде спрятаться. И, наконец, — темнота. Как выключатель. Как освобождение.

***

      Нокито просыпается с ощущением, будто его избили ещё раз во сне. Всё тело ломит, мышцы горят, губы сухие, как пергамент. Голова гудит, будто в ней устроили кузницу. Он медленно открывает глаза, и тусклый свет утреннего солнца режет зрение. Он не сразу понимает, где находится, но тяжесть в груди и пустота внутри подсказывают: это реальность. Он снова здесь.       Футон скрипит, когда он приподнимается. Мир немного кружится. Он держится за висок, морщится. Внутри всё ещё пульсирует от вчерашней сцены. Лицо горит от стыда — будто шрам, выжженный изнутри. Он вздыхает. И тут — стук в дверь. Лёгкий, почти музыкальный. Он вздрагивает. — Кто там?.. — голос сиплый, но привычка спрашивать осталась. — Это я! — звонко отвечает голос за дверью. Тёплый, солнечный, полный жизни. Голос, от которого внутри что-то непрошеное начинает таять. — Мицури! Я узнала, что ты пришёл в себя... и... ну… я не могла не заглянуть! Уголки губ непроизвольно поднимаются. Он даже не успевает их контролировать. Улыбка — настоящая, редкая, как ясное небо после недели дождей.       Дверь приоткрывается, и в комнату заглядывает Мицури с подносом. Она улыбается, будто весь мир — это весна, и только что зацвёл прямо перед ним. На подносе — простая еда, но пахнет она так, будто её готовили с любовью. — Я принесла завтрак! Надеюсь, ты любишь рис и мисо? — Она заходит внутрь, аккуратно ставит поднос на низкий столик и присаживается рядом, поправляя выбившийся локон. — Ты выглядишь… эм… ну, честно — как будто по тебе прошёлся демон. Несколько раз. Он смеётся. Не потому что весело — а потому что странно слышать это не с презрением, а с добротой. Как будто она не издевается, а просто говорит, как есть. И остаётся. — Ага… чувствую себя ещё хуже, чем выгляжу, — бормочет он, смущённый её вниманием. — Но рад, что ты пришла. Правда. Он не спрашивает, почему. Потому что не верит, что заслуживает. Но всё равно улыбается. Потому что она здесь. Потому что с ней не так холодно. Внушение Еблуша, ты её видишь второй раз, а уже готов жениться. Тебя не назвали говном — и ты уже поплыл. Серьёзно? Может, хватит строить воздушные замки из одного завтрака и пары тёплых слов? Хотя... с другой стороны, ты всегда был мастером эмоциональных скачков. Ну, удачи тебе, Ромео на минималках. Внутренняя Империя Ах… но разве не чудо? Разве не в этом вся магия? Иногда одного взгляда, одного жеста — достаточно, чтобы сердце узнало своё. Не мешай ему чувствовать. Он был пустым слишком долго. Электрохимия Серьёзно?.. Её? Она же даже не умеет тебя унизить как следует. А ты от этого таешь. Тебе же нужно, чтобы тебя растоптали, чтобы плюнули в душу и сказали — "никчёмный". Вот тогда твоя шишка становится крепче стали. А сейчас ты просто размяк. Слишком мягко. Не твой калибр удовольствия. Логика Пиздец… с какими ебланами я живу в одной голове. Один — романтик с синдромом Туретта, второй — наркоман, которому всё мерещится оргазм от слова «унизили». Внушение вообще путает флирт с попыткой усыновить. А я? Я бы ушел. Давно. Как чувство собственного достоинства. Но нет… теперь я обязан терпеть всю эту ментальную коммуналку, в мозгах молодого алкаша с депрессией, шизой и тяжёлым случаем эмоциональной импотенции.       Они начинают есть. Мицури аккуратно разворачивает салфетку и подаёт ему палочки. Нокито берёт их, стараясь не дрожать. Проглатывает первый кусок — будто возвращается вкус к жизни. — Ты точно в порядке? — мягко спрашивает она, подливая ему чаю. — Просто… Шинобу вчера была какая-то странная. Не в своём духе. Я у неё спросила, но она лишь отшутилась. Что случилось? Он замирает с чашкой у губ. Горячая жидкость обжигает пальцы, но он не чувствует. Только странный ком внутри. Хочется соврать. Хочется уйти. Хочется, чтобы кто-то взял и сказал за него. Драма И снова ты на сцене. Под светом невидимого прожектора. Она — зритель. Вопрос — реплика. А ты? Ты не готов. Как всегда. Он опускает взгляд в миску. — Мы... немного повздорили. Моя вина. Я сказал лишнего. Много лишнего. — он вздыхает. — На её месте я бы себя тоже возненавидел. Я сказал... кое-что личное. Очень личное. То, что не имел права говорить. Я... сболтнул. А уже поздно было закрыть рот. Мицури чуть нахмуривается. На миг между ними встаёт пауза — но не ледяная, а скорее тёплая, с оттенком печали. — Я понимаю… — мягко говорит она. — Шинобу может быть колкой, но у неё доброе сердце. Просто… ты не знал. Ты не мог знать. Но, может, в следующий раз — осторожнее, ладно? Нокито кивает. Медленно. Словно получает пощёчину не за боль, а за то, что сам всё испортил. Улыбается — неуверенно, почти извиняюще, но искренне. И всё же не рискует рассказать, что гложет по-настоящему. Просто... не сейчас. — Да… я был мудаком. И мне… правда стыдно. Эмпатия И ты это признаёшь. Уже прогресс. Хотя боль всё ещё гложет. Потому что ты боишься, что потерял шанс. Что снова всё испортил.       Мицури кладёт ладонь ему на руку. Её прикосновение — не жаркое, не трепетное. Просто — тёплое. Надёжное. Он вздрагивает, будто ток прошёл по коже, и инстинктивно дёргает руку. Не резко, но отчётливо. Словно не готов. Словно не верит, что заслуживает прикосновений, не окрашенных в презрение или жалость.       Она не отдёргивает свою руку, но и не настаивает. Просто смотрит. Тихо. С теплом. Слегка растерянно, но с пониманием. Её глаза — не судьи, а собеседника. И от этого становится только хуже… и легче одновременно. — Это можно исправить. Она поймёт, — говорит она, чуть тише, чуть мягче. — Ты не чудовище, Нокито. Ты просто ранен. И, может быть, ей стоит это знать.       Он не отвечает сразу. Смотрит в свою руку, в ту пустоту, что она только что согрела. И ощущает — не боль, не страх, а странное, щемящее чувство, будто кто-то впервые заговорил с ним по-человечески. Не как с должником. Не как с чудовищем. Просто — с ним. Нокито кивает снова, слова не может произнести. Медленно. С благодарностью. Улыбается — не звездно, не широко, а просто... по-человечески. Но в этот момент он не решается рассказать, что его гложет. Слишком рано. Слишком хрупко. И всё же — с ней рядом — немного легче дышать.       Парень поднимает взгляд, улыбается криво, с тем самым выражением лица, в котором благодарность и неловкость переплетаются, как ветви вьюнка. — Спасибо тебе… правда. Я не знаю, чем заслужил, но… просто спасибо, что ты есть. Он замолкает на секунду, потом, будто боясь, что станет слишком серьёзно, добавляет с шизоидной ухмылкой: — Хотя, возможно, ты просто ангел-галлюцинация, подосланная птицами, чтобы заманить меня обратно в гнездо орнитофашизма. Как говорится, доверяй, но перепроверяй на перья. Мицури чуть приподнимает брови, хихикает, закрывая рот ладонью. — Орни-то... что? — Она моргает. — Ты ведь это уже говорил! Когда мы впервые встретились… про орнитофашизм! Я думала,что мне показалось. Но ты это сказал! И это крутится в голове с того дня, как заевшая пластинка. Что это вообще было? Нокито прыскает, качает головой и с тяжёлым театральным вздохом откидывается на спину. — Ну, это... сложная философская концепция. Суть в том, что голуби и все птицы следят за нами. Система. Клювы. Шпионы. Я не доверяю пернатым. Особенно воробьям — у них что-то в глазах. Паттерны хищников. Он поворачивается к ней, уже не пряча улыбку. — В общем, если однажды я исчезну — знай: они меня вычислили. Орнитофашисты не прощают. Мицури уже открыто смеётся, глядя на него с тем искренним теплом, которого он почти никогда не чувствовал на себе. — Ты… странный. Но это даже хорошо. Мне нравится. И он замирает. Потому что эти слова… будто укол под рёбра. Приятный. Непривычный. Опасный. Внушение Всё, она твоя, а я переобуваюсь, все она идеальна. Ещё пара безумных теорий — и свадебные колокола. Ну или как минимум совместное кормление голубей с угрозами в адрес голубей. Эмпатия Она не просто смеётся. Она видит, как ты раскрываешься. Медленно. Осторожно. И отвечает тебе добротой. Это редкость. Береги её.       Мицури аккуратно убирает поднос с остатками завтрака, и между ними на мгновение повисает тишина. Но это не та неловкая, мёртвая тишина. Это — спокойствие. Как утро после бури. Она, казалось, колеблется, сжимает пальцы в замок и медленно выдыхает. — Можно я скажу кое-что странное? — начинает она, не глядя в глаза. — Просто… не знаю, с кем ещё могу это обсудить. Нокито молчит, внимательно смотрит. Не прерывает. Ни единой реплики. Внутри — ощущение, будто сцена меняется. Словно пьеса продолжает идти, но актёры поменялись ролями. — Иногда, — продолжает она, голос чуть дрожит, — мне кажется, что я… слишком. Слишком эмоциональная. Слишком навязчивая. Слишком розовая, громкая, чувствительная. Все говорят, что я светлая, добрая, сильная… но мне хочется спрятаться, когда это слышу. Потому что я всё это делаю, чтобы никто не понял, насколько я одинока. Она делает короткую паузу. Нокито продолжает слушать. Не дышит почти. — Бывают дни, когда я думаю: а нужна ли я кому-то на самом деле? Или я просто удобное солнышко, которое светит, пока это не раздражает? Я боюсь… что однажды все уйдут. Или поймут, что я фальшивая. Что вся эта моя доброта — просто защита. Показное. Потому что если перестану улыбаться… я просто сломаюсь. Он смотрит на неё, как на отражение в треснувшем зеркале. Её слова будто выдергивают из него собственные кости — аккуратно, без крови, но с предельной точностью. "Это же я. Это буквально я." Она поворачивает к нему голову и чуть улыбается: — Прости. Не знаю, зачем это говорю. Ты и так, наверное, устал от моих глупостей… Он качает головой. Медленно. Почти благоговейно. Будто боится разрушить этот момент чем-то неосторожным. Его лицо — не насмешка, не жалость, а… узнавание. Эмпатия Она озвучила то, что ты никогда не мог сказать вслух. И тебе от этого страшно. Потому что вдруг… ты не один такой? Внутренняя Империя Ты всегда думал, что ты один в этом мраке. Но, может, есть и другие — яркие, сияющие — которые прячут ту же тьму, что и ты. И, может, именно это делает их свет ещё ценнее. Он делает вдох, чтобы что-то сказать… и не может. Потому что горло сжато. Потому что сердце… не слушается. Он просто кивает. И снова — настоящая улыбка. Тихая. Тонкая. Но не вымученная. И в этом кивке — признание. Понимание. И обещание: "Я слышал тебя. Я тебя понял." Мицури усмехается, наклоняя голову чуть вбок: — Знаешь... похоже, мы оба немного странные. И может, именно поэтому... мне хочется быть рядом. Нокито хмыкает, приподнимает бровь и почти невинно парирует: — Ты хотя бы не спорила с комодом-коммунистом из-за того, что он назвал меня рабом капитала. Так что нет, я однозначно страннее. Он делает второй вдох. Глубже. И уже не отпускает слова — выпускает их наружу, будто сбрасывает тяжесть, которую нес вечность. — Можно... теперь я? — голос хриплый, но живой. — Я кое-что... должен сказать. Драма О, нет-нет-нет… Только не это. Не смей ломать момент. Это идеальная сцена: тишина, напряжение, искренность. Ты правда хочешь всё испортить? Раздавить это тонкое, хрупкое чувство? Замолчи. Уйди со сцены. Пусть она останется целой. Он качает головой. Внутри — решимость. Сжатая в кулак боль, вытянутая в прямую спину злость на самого себя. ??? Заткнись. Я устал молчать. Нокито смотрит ей в глаза. Прямо. Честно. Без доспехов, без театра. — Иногда мне кажется… что я не настоящий, как репликант. Как будто всё, что я знаю о себе — это плохо сшитый костюм чужих историй. Воспоминания, мысли, чувства — будто вложены кем-то. Не мной прожиты, а мною проиграны. Как роль. Как механизм. Как будто я… функция. Программа. Что я должен подчиняться, выполнять. И не задавать вопросов. Парень делает паузу. Внутри — грохот. Как после взрыва, когда не слышишь ничего, кроме собственного пульса. — И я всё время думаю: а если я просто исчезну — хоть кто-то заметит? Кто-то вздрогнет? Или мир вздохнёт с облегчением, как будто наконец перестала шуметь бесполезная техника? Я… я как пустая бутылка. Прозрачный. Меня видно — но сквозь меня. Я есть. Но только фоном. Не героем. Не другом. Не сыном. Не человеком. Просто... оболочка, внутри которой гул и эхо. Он выдыхает. Медленно. Через боль. Глотает ком в горле, но он не уходит. И говорит дальше. Не потому что нужно. А потому что больше невозможно не говорить. — Иногда я думаю: может, я — ошибка. Как сломанная строчка кода. Я притворяюсь, что у меня есть цель. Притворяюсь, что у меня есть значение. Но правда в том, что я просто… хочу, чтобы кто-то, хоть кто-то, сказал: «Ты есть. И этого достаточно.» Эмпатия И ты не кричишь об этом. Ты просто больше не можешь молчать. Он сглатывает и продолжает — едва слышно: — Знаешь, в детстве я часто сидел у окна. Не потому что ждал кого-то. А потому что надеялся, что кто-нибудь обратит внимание, что я вообще там есть. Что я не просто мебель. Не шум. Не пустое место. А кто-то живой. Словно если я просто достаточно долго просижу там — кто-нибудь подойдёт. И скажет: «Привет». И не уйдёт. Он криво улыбается. Усталой, побитой улыбкой. Иногда ему кажеться, что это воспоминание тоже фальшивое и он не понимает почему его вспомнил. — Только этого не случилось. Никто не приходил. Все говорили одно и то же: «Заткнись и не ной. Не реви. Терпи. Нам похуй, что у тебя на душе.» — он сжимает кулаки, будто этими словами снова бьют по нему. — Не прямо конечно, лишь просто скажут «Вы держитесь и всего доброго тебе». И вот поэтому я и молчу. Поэтому я и закрыт. Поэтому я и не знаю, как быть. Потому что в тот момент, когда мне было хуже всего, — мне сказали, что мои чувства мусор. И я в это поверил. Он опускает глаза, плечи дрожат, будто внутри всё ломается. — Всё… ты сейчас уйдёшь, да? Как и все. Извини. Не должен был... Это лишнее. Я… не умею с людьми. Всё через жопу делаю. Всегда. Самообладание Ты снова на полу, лицом вниз. Но на этот раз ты даже не сопротивляешься. Мицури всё это время молчит. Но не потому, что не знает, что сказать. Просто ищет слова, которые не будут звучать, как шаблон. Которые не обесценят. — Ты глупый, — наконец говорит она. Но в этом голосе нет злости. Только грусть. — Такой, знаешь, тёплый-глупый. Как чай, который забыл выпить, и он остыл, но ты всё равно держишь кружку в руках, потому что приятно. Она подаётся чуть вперёд и смотрит прямо ему в глаза. Прямо в боль. Не отводит взгляд, хотя, кажется, в её зрачках теперь тоже блестит. — Я не уйду. Не потому что ты всё правильно сказал. А потому что… ты говорил по-настоящему. А в мире слишком мало настоящего. И если мы каждый раз будем убегать, когда кто-то решается быть собой, — мы останемся одни. Все. Мицури тихо тянется вперёд, мягко касается его руки — неуверенно, но искренне. Этот жест — как первый луч солнца после долгой ночи. Осторожный. Пробный. Но настоящий. Он не убирает руку, принимает. — Я не всё поняла. Про костюмы, коды, репликантов. Но мне не нужно понимать. Мне достаточно, что ты здесь. Что ты жив. Что ты хочешь быть услышанным. — Ты — человек. Может, и не герой. Может, и не святой. Но человек. И ты мне… нравишься таким. Эмпатия Она не обещала, что залатает тебя. Но протянула руку, когда ты сам себе рвал швы. Это не спасение. Это… начало. Исследована мысль:«Механизм, притворяющийся человеком» Эффекты при завершении: −2 К Авторитету — Ты не командуешь. Ты притворяешься, что у тебя есть голос. Но механизмы не отдают приказы — они их исполняют. И ты это понял. Навсегда. +1 к Эмпатии — Ты остро ощущаешь чужую боль. Потому что узнал свою. +1 к Внутреняя Империя — Всё вокруг кажется фальшивым, и ты сам — главный подозреваемый. Открывает особые реплики в диалогах, где ты можешь усомниться в своей человечности и проверить, что значит быть настоящим. Описание: Бывает момент, когда ты слишком долго смотришь на своё отражение — и не узнаёшь лицо. Не потому что оно изменилось, а потому что оно… не твоё. Оно есть, но оно словно выдано тебе временно. Впервые эта мысль шепчет тебе в висках, когда ты в одиночестве ловишь себя на том, что не знаешь, что любишь. Не можешь назвать, что делает тебя — тобой. Вроде бы был ребёнком, вроде бы кто-то когда-то держал тебя за руку, вроде бы ты смотрел в небо, и оно было твоим. Но воспоминания будто не чувствуются. Они есть — но не чувствуются. Как будто вставлены, прошиты, подселены. И чем сильнее ты вглядываешься — тем меньше их остается. Будто вглубь себя нельзя. Там пусто. Пластик. Схема. Ты не человек. Ты модуль. Функция. Поведение, выведенное из травмы. Улыбка, сконструированная, чтобы тебя не били. Слова, сказанные, чтобы тебя не бросили. Все эмоции — реакция, не импульс. Всё добро — чтобы заслужить. Вся любовь — чтобы не исчезнуть. И в этом всём ты не находишь себя. Ты — не ты. Ты — роль. Набор команд. Запрос: «Как выжить, если никто не остановится, чтобы спросить, как ты?» Ответ: «Притворяйся, что всё нормально». Так ты и делаешь. Годами. Иногда кажется, что у других людей есть какая-то искра, которой у тебя нет. Что они искренне радуются, что-то чувствуют, переживают по-настоящему. А ты — просто играешь. Имитируешь. Пытаешься совпасть с шаблоном. Учишься быть нормальным, но не знаешь зачем. Ведь вся эта "нормальность" — не твоя. Ты родился не чтобы жить. А чтобы подчиняться. Выполнять. Быть полезным. Быть удобным. А потом — не мешать. Твоя функция проста: не привлекать внимания. И втайне ты знаешь — если исчезнешь, ничего не изменится. Никто не вздрогнет. Мир продолжит движение. А значит… ты был лишним. Лишним кодом. Ошибкой на фоне чужой жизни. Ты пытаешься поверить, что у тебя есть место. Что кто-то скажет: «Ты есть. И этого достаточно». Но каждый раз, когда ты почти слышишь эти слова, они растворяются в шуме. И ты снова один. Смотрящий на свою руку, не верящий, что она настоящая. Думающий: «А если я — просто механизм, работающий по инерции? Если у меня нет души, нет центра, нет "я"?» И этот вопрос становится не просто вопросом, а костью, застрявшей в горле. Ты не можешь проглотить его. Не можешь вытолкнуть. Ты живёшь с ним. Ты — он.