Часть 1

Раст всегда мечтал оскорбить Вселенную лично. Не мечтал даже, нет - просто вынашивал томное желание, как вынашивают обычно кенгурихи своих кенгурёнышей в кенгуриновых сумках на кенгурячьей саванне. Или где там эти педрилы вообще обитают?.. ему абсолютно похер. Тотально, господи. Раст мечтал послать Вселенную далеко и надолго с тех самых пор, как вообще в неё заявился: плачущим, отвратительным комком вялой плоти из влагалища. Когда впервые ослеп от голубизны родильных ламп, и когда рука медсестры прикоснулась к тому, что у обычных людей обычно называется "душой"; он не был уверен, что ему позволено использовать этот термин в отношении себя. Но зато Раст пребывал в твёрдой уверенности, что вся его жизнь пошла по пизде именно с этого момента. И это точно стоит того, чтобы оповестить об этом всех в радиусе десяти миль. Вообще, в искусстве оскорбления ему не было равных - ну, по крайней мере, он сам так считает. Не то чтобы очень безосновательно, впрочем... Чтобы задеть существо до самой его эмоциональной пластинки, не требовалось ничего, кроме злости. И совсем капельки интеллекта. И сейчас, только чтобы лишний раз в этом убедиться, он высовывается из открытого окна автомобиля. Ветерок приятно забирается под рубашку. Самое то, чтобы высказать уроду всё, что он о нём думает. Пальцы сжимают подлокотники. —ИДИ... Вдох. —...ТЫ... Выдох. —...БЛЯДЬ... Ещё один вдох. Растин крепчает, собирает в кучку все силы после ножевого ранения в живот. Лютый ор звучит в тишине Вебстер-роуд столь громко, что от него подрываются галки на деревьях: —НА ХУЙ!!! Марти, погруженный в свои невесёлые мысли, от неожиданности едва не выпускает руль. —Сдурел?! Выпучив в шоке оба глаза, он пытается затащить его обратно в салон Форда. Раст не затаскивается. С криком, рыком и хрен знает ещё какими звуками из глубин прокуренной глотки он изворачивается в кольце рук; тычок локтем в грудину - и его личный водитель уже захлёбывается воздухом. Коул собой невероятно доволен. —Ты тоже идёшь на хуй, Марти! — утробное сипенье. "И ты тоже. И ты, и вы! Даже ты, мудила, ебанись в три оборота и трахни свою пиздосраную задницу", — мстительно скачут мысли, пока он едко таращится на огни из машинных фар. А также асфальт, небо и проплывающие мимо хвои, которые под презрительным его взглядом жухнут как на глазах. Последняя колкость адресована капле конденсата на стёклышке: его она тоже бесит одним своим существованием. Хотя, Раст должен признать, это было уже несколько лишнее... Просто под руку подвернулось. Не более. Он злой человек - но не сумасшедший. Хотя некоторые идиоты поспорили бы даже с этим. Именно поэтому Раст не изумляется, когда остатки сил быстро покидают его желание дёргаться. Марти наконец удаётся втащить его на сиденье и примотать к нему толстым слоем ремней безопасности. Зыркнув взбешённо глазом, ему бормочут что-то вполголоса: про припадочных, кукушкину благодарность и (кажется) "чтоб-я-еще-раз-господи-пошёл-у-тебя-на-поводу-бешеная-ты-скотина". Коул не видел его лица, но за кучу лет изучил напарника так хорошо, что мог воспроизвести его реплики хоть в вегетативном состоянии. Он вообще немного удивлен, что за время комы к нему не пробилось ни единого словечка товарища... Хоть он и точно слышал его умоляющее "не умирай" перед тем, как отключиться. Может быть, мозг занимали трупы изувеченных детей и Каркоза, ставшая за время междусмертия его личным адом. Серьёзно, морщится Раст - даже кошмары с Софией не были настолько посттравматичны. Или он к ним просто привык. Когда наконец Марти заканчивает свой марафон нецензурных нравоучений (он просто выдохся), Коул по-прежнему индифферентно плывёт вдоль кресла. Всё ещё чувствуя на себе знакомые буравчики глаз и многолетнюю, терпкую горечь. Подышав пару раз для успокоения, Марти продолжает уже чуть более миролюбиво: —Выглядишь дерьмово. Как бабка с гонореей. Даже хуже, — ему в лицо резюмируют - не столько унизительно, сколько с констатацией факта. Раст не в обиде. Он привык. Это вообще было далеко не самым уничижающим, что говорили ему люди. Последнюю десятку лет, он предполагает, его видок и вовсе напоминал нечто среднее между амплуа Крэша и налоговика-фискала. Он так и не смог в своё время определиться, какая из двух блядских личностей должна встать у руля: а потому успешно сочетал в себе обе этих испостаси. Развязное, увешанное кожей и цепями по самое не могу эго наркомана - и хладнокровная сдержанность аналитика; всё по заветам многозадачного темперамента. В конце концов, костюм и байкерка сидели на нём одинаково неплохо... Его вполне устраивало и то, и другое. Он к этим двум уже прикипел. В любом случае - это всё равно был лишь он. Только он и никого более, хмыкает Раст, пока вытряхивает из пачки ещё одного "верблюда". "Крэш" и "Фискал", эти геттовские барыга и интеллигент, сливались в его личности воедино, образуя вязкую неделимость субъекта - того, кого посылали нахуй коллеги и уважали картельщики. Образуя его. Моргнув от знакомого дыма, Раст прикрывает рукой глаза. —«Бабка с гонореей»... Хм. Дюмэйн говорит то же самое, — он ведёт сонно плечом. Марти на этот выпад лишь фыркает. —Охренеть! Он и говорить умеет, падла, — саркастичный смешок, — Где ты вообще нашёл этого фрика? Жуткий, что твой медведь на Камчатке. Пальцы бездумно тискают сигаретный фильтр. Перед тем, как ответить, Раст выпускает долгую-долгую затяжку из пропорченных лёгких. —Нигде. Он сам нашёлся. Очевидно, Мартин ждёт от него какого-то продолжения: Коул не реагирует. Он ведь не солгал - по какой-то странной причине он действительно обращал на себя внимание тех, кто в определённой мере был похож на него... Притягивал их чем-то в глубине своего искорёженного мозга. Снайпер с лицом террориста-смертника, вышедший в отставку прошлой осенью, притянулся похожим образом; он не знал о нём многого. Ему было достаточно, что тот убьёт ради него, если Коул попросит. А также того, что он просто появился в один холодный день рядом с ним у засаленного сортира - и не сказал ни слова, когда Раст заявил, что будет работать в его забегаловке. Поёрзав пару секунд, Растин поудобнее устраивает ноги под пассажирским сиденьем. Лицо морщит от боли. Вообще-то, он не просил об этой работе - он просто поставил его перед фактом. Никто никогда ещё не смел ему отказывать. То, каким пустым взглядом смерил его старик, прекрасно показывало, что схема по меньшей мере рабочая. Именно ему Раст велел, чтобы тот обнародовал всю собранную им грязь о крупных шишках штата - если только он не вернётся в течение нескольких дней после расследования. Бармен тогда только бросил на него ещё один непроницаемый взгляд, прежде чем вернуться к перестановке бутылок. Его нисколько не обеспокоил факт его возможной смерти. Это льстило. Всегда приятно знать, что твой образ мышления кто-то да разделяет. ...но не тогда, когда совершенно внезапно шею вдруг обдаёт теплом. Жёстким, в чём-то родным и приятным. С удивлением Коул моргает: он и не заметил, как тела уже пару секунд касается что-то пушистое. Пригнувшись, Марти заворачивает его в стянутую с собственных плеч куртку; тщательно заворачивает, с позабытой нежностью отца двух дочерей. В голосе звучит оттенок зловредной мстительности - может быть, Марти все еще раздражён тычком в рёбра: —На. Будешь выкобениваться - примотаю скотчем. "Не хватало ещё, чтобы ты помер тут у меня под боком. Лишь бы всё опошлить", — Коул почти может видеть убийственный взгляд и желчь, капающую с конца каждого непроизнесенного напарником слова - несмотря на то, что последний упёрто глядит вдаль дороги и даже не оборачивается в его сторону. Тем загадочней. Раст просто... Может это почувствовать. Ощутить аффективные флюиды, может быть? Немного странная функция для кого-то с эмпатией дождевого червя на асфальте; но да похуй. Раз в год и палка стреляет. Так же, как стреляет и нечто совершенно иное, думает Коул, нахмурившись. Что-то... Что Мартин Харт не скажет вслух никогда и ни за какие шиши, сколько бы пива ни влезло в его необъятное брюхо - и сколько бы чуши он при этом ни ляпнул. "Просто надень хренову штуку, мужик. Серьёзно. Я беспокоюсь." В смущении, Растин моргает. Только Марти из всех чёртовых людей знал, как сильно он ненавидит холод; даром, что вырос на Аляске. Холод - это отстой, по мнению Коула и вообще всех адекватных homo sapiens на этой планете. В конце концов, это просто противоестественно... Если человек любит холод, это повод как минимум относиться к нему с насторожённостью бойцовой собаки; как максимум - пробить на всякий случай корочку по данным Всемирной организации психического здоровья. Может быть - может быть - он, конечно, чересчур драматизирует... Но пятнадцать лет жизни на сраном севере пошатнут психику кого угодно. Коул в этом абсолютно точно уверен. ...с молчаливым сопением Раст застёгивает на себе куртку. Поверх больничной рубашки, поверх бинтов и мотков ниток, толстым слоем утрамбованных в рыхлость кости. Кожа опаляет плечи теплом - и вот уже он утопает в знакомом запахе дома. —Ты так и не сменил одеколон, — Растин бурчит, заворачиваясь в одежду поудобней. Марти удивлённо косит вбок глазом: —Ась? —Тот же запах, что и десять лет назад. Пластмасса и нотки сандала. Я всегда говорил тебе, что этот аромат не подходит кому-то с твоей энергией псевдомаскулинно-трансцендентальной архаичности в сфере "психо". Растерянный, Мартин приподнимает брови. Иногда он действительно не понимал, серьёзно говорит этот мудак или издевается. —Отъебись, Раст, — раздраженный взрык. Без искры. По правде сказать, Марти просто до чёртиков усобачился, чтобы развлекать его высочество чем-то более остроумным. Всё, что его сейчас беспокоило - транспортировка полуживого Шопэнгауэра на гостевой диван и горячий душ... Может быть, ещё пиво; для храбрости. В больнице ему голову оторвут за то, что самовольно утащил из палаты их проблемного пациента - а потому Марти хотел хотя бы эту ночь перед провести в относительной адекватности. К счастью, Коул без труда понял это и сам. А потому сидел теперь, отвернувшись вполоборота, и пялился своим мрачным рептильим взглядом куда-то вовнутрь себя. Марти почти страшно. Было бы, если бы он не привык. Вот только если бы он догадался спросить об этом самого Растина - как, нахрен, он вообще это со своим мозгом вытворяет - ему бы ответили легким пожатием плеч. Потому что Коул прекрасно знал, почему не желает говорить об этом ни с кем, кроме пустоты лимбической системы. «Ich bin der Sohn von Hass und Grausamkeit.» Раст запомнил эту фразу с самого первого раза, как только её услышал - наплевав, естественно, где и когда конкретно. Возможно, какая-то из бродвейских песен?.. Тогда она, святая и с утомлённой надрывностью, окопалась в бороздах гиппокампа подобно лямблии — и выходить из него наотрез не желала. Всё потому, что отозвалась в мозге чем-то горьким, он полагает. Тем, что не затмить даже нескольким из известных ему языков. Не сторонник сентиментальности, но Раст все же пытался иногда объяснить это поизящнее... Загадочный феномен. Печать Каина, так он его называет. Весьма поэтичное определение, хоть и не соотносящееся никоим образом с реальными изменениями в мозге; он всё же был в своё время ознакомлен с основами Библии. Просто переделал её слегка под себя - для нужд, отвечающих его беспечной рациональности. По его мнению, в этом не было ничего предосудительного. Всего лишь слабое утешение в цикличном водовороте хаоса. «Ich bin schuldlos.» «Я невиновен.» Ну... Тут бы он засомневался, конечно, хмыкает Коул. Но определенная доля правды здесь все же есть. С небольшим допущением. "Это сделал я", — спокойно он пожимает плечами под гневным взглядом отца. Избитый им ребёнок трёт кулаками глаза в сторонке - кажется, они не поделили что-то в песочнице. Ему, если честно, плевать. "Ага. Это моё решение", — он говорит, слушая, как тупые преподаватели обсуждают его отказ участвовать в "общественной жизни класса". В очень ультимативной и не очень вежливой форме. Уже в свои четырнадцать он осознал, что цифры в возрасте никоим образом не гарантируют наличие хоть капли мозгов. "Я не буду извиняться", — он кривится от очередных слёз девушки, которую он отверг из-за её блядской скучности. Каждый, сука, раз одно и то же. Надоело. Растин Коул не боялся брать на себя ответственность за всё, что он когда-либо делал. Всё, что он когда-либо делал, было продиктовано либо нуждой - либо желанием. "Почему я это сделал?" — холодный взгляд карих глаз, — "Потому что так было надо. Либо потому что я так захотел. Ещё вопросы?" Раст абсолютно точно уверен в собственном праве на такое своё отношение к миру. Слишком долго ему пытались внушить все вокруг, насколько сильно он должен стыдиться своего положения... Слишком долго, чтобы не начать этим бредом раздражать. Он не обязан оправдываться за свои мысли и действия ни перед кем - в том числе перед возомнившими себя управленцами; все эти люди были ему никем. В этом было его преимущество. Но сейчас... Коул легонько приоткрывает веки. Ветер качает верхушки деревьев. ...сейчас Марти смотрит на него с такой невыразимой усталостью, что от концентрации пустоты в радужке дохнут мухи. Невидящим взглядом Раст глядит на нитку вен у запястья. Рука машинально тянется к сигарете. Марти ведь был единственным, кто знал о нем больше, чем имя и пагубное пристрастие к курению. Марти был тем, кто успокаивал его во время панических атак, вызванных пребыванием в лечебнице. "Успокаивал", в понимании Раста - отходил в сторону и не мешал ему корчиться в припадке на полу однушки. В таком состоянии он запросто мог кому-нибудь ненамеренно навредить; Коул был благодарен, что Марти осознал это прежде, чем ему пришлось бы зашивать ножевое ранение на груди. Ещё Марти был тем, кто приносил ему после этого "Кэмэл" и поджигал в дрожащих губах косточку - его собственные руки тряслись на весу так сильно, что едва смогли бы удержать даже пару кубиков для развития детской моторики. У Софии были такие. Когда он думает об этом сейчас, злобное удовольствие от того, что на месте всех этих несчастных детишек не она, расцветает в груди отравой. Он говорил об этом напарнику, в адском, бессвязном бреду после очередной попойки - а тот в ответ лишь кивал головой и смотрел на него пристально-едким своим взглядом. Марти был единственным, кто когда-либо его слушал. И слышал. Мартин Харт, прикидывает мрачно Коул, был той однотысячной частью планеты, кто принял его таким, какой он есть. Со всей его жестокостью и пессимизмом - не стесняясь при этом язвительно уколоть в самое его сердце, но это уже мелочи. Раст привык к такому общению. Оно отдавало чем-то родным. Домашним. "Напарников ведь не выбирают, а?" — насмешливая мысль. По правде сказать, он Мартину не завидовал. Сам он и пяти минут не просидел бы наедине со своим предполагаемым клоном (если бы таковой, естественно, существовал по законам рассудка). Раст, откровенно-то говоря, не очень любит настолько самоуверенных и упёртых сукиных сынов, каким был сам. Издержки собственничества. От чересчур резкого вздоха почти перехватывает дыхание. —На твой взгляд, Марти... Плохие люди должны стыдиться того, что они - ублюдки? Тут же, не дожидаясь реакций, он сам себе отвечает: —Не думаю. В пизду теоретиков гуманизма. Нахуй мир. Глядя, как салютует приподнятой сигаретой старый товарищ, Харт скептически пожёвывает щёку. —Угу. Ты это уже говорил. Примерно раз десять за прошедшие полчаса, и вчетверо больше - за всю нашу увлекательнейшую работу, — кнопку регулировки радио, которое безуспешно пытался включить Мартин, заело на отметке в 0.10; он сдаётся. — Не надоело ещё, а? Ему в ответ лишь вздыхают. Голос, как всегда отстранённый, звучит до неприличия бесстрастно: —Если тебе надоедает доносить до людей правду, это означает лишь близость краха общественной формации. Энгельс не зря делал упор на диалектику. «Потому что он знал, кто он такой. А я знаю, кто я». Коул впивается взглядом в напарника - не видя смысла объяснять. Всё равно тот его не поймет. И не услышит последней его фразы; разве что сигаретный дым почует, молчаливо доносящий до людей всё, что и так им было нужно знать. Там, где кровь в человеке на пятьдесят процентов состояла из плазмы - Раст имел все основания полагать, что у него на том месте циркулировал никотин. Та же марка, что высасывал из атмосферы его старик. Те же нотки силы и отцовского жесткосердия, которое выковало его лучше всякой закалки... Это успокаивало. Вселяло уверенность в завтрашнем дне. Уж точно получше входящих в оборот приспособлений с кучей кнопок и мерзкого пара; он ни за что не изменит своим традициям так же, как не изменял никогда своим взглядам. Он желает, чтобы его рак пах табачной резкостью смол - а не фруктово-химозной дрянью из монотартратов. Отвратительно. Он, в конце концов, имеет полное право решать, какова на вкус будет его смерть... Растин скучает по тем временам, когда за попытку никотинового самоубийства в помещении к нему не неслись с воплями идиоты-общественники; прогресс, мать его. Не то чтобы его это когда-либо волновало, впрочем. Злобноватая ухмылка сверкает в полутьме салона. Марти опасливо косится на него через плечо; так и не смог привыкнуть. —Господи. Как с тобой сложно-то, — хмурый взгляд. Раст стреляет колкой гримасой. —Только потому, что я отказываюсь представлять из себя то, что ты и тебе подобные хотят во мне видеть, Марти? Поэтому со мной сложно? Ему не отвечают. Растин принимает это за молчаливый знак добить побеждённого. —Тогда тебе стоило расстраиваться, что моё тело вышло из состояния овоща. Но я не припомню слёз отчаяния у своей постели. Марти издаёт со своей стороны полузадушенный вздох; пальцы - белее мрамора. Эхо невысказанных отскоков повисло в салоне: они ведь оба знали, что он был готов к смерти. То единственное, что он пронёс сквозь годы боли и героиновой ломки, являлось одной простой истиной... Настолько простой, что от удивления сводило зубы; как до этого не додумались остальные живущие на Земле?.. Ради стоящей цели, думает Раст, вытягивая ноги в отсеке, можно пойти на всё. Если отдавать что-то во имя неё не хочется - значит, цель была не такой уж и стоящей. Умеренный конформизм никогда ещё не касался действительно важных вещей. Правда, к которой он упёрто идет всю свою жизнь, не знает полутонов. Только не она, способная разрушать и строить жизни по щелчку костяных пальцев. Ему нравилась эта правда, потому что ему нравилась сила, которую она за собой таила. Может быть, прикидывает Коул - работая вместе с Марти в обновлённом агенстве "Rust n' Cohle" ("вывеску поменяют на следующей неделе, зуб даю, Раст, не бузи только")... Может быть, в работе вместе с ним над очередным пропавшим котиком у старухи он найдет себе новую цель. Не менее стоящую и полезную, мелькает с некоторой надеждой мысль. Новую - и достойную. Когда на очередном повороте мимо проносятся билборды с рекламой туалетных ёршиков, ветер обдает измождённые скулы. Растин отводит глаза. ...но пока у него есть старый напарник. Он и подаренная им пачка Кэмэла, подпрыгивавшая на бардачке подобно болванчику с мотором. А ещё у него есть уверенность. Та, что крепким стержнем сдерживала воедино его рассыпающийся на части скелет, думает Коул, выдохнув ещё одно облачко дыма наружу. Когда-нибудь позже, через десятки-десятки лет, на веранде к нему обратят обветренно-впалое лицо: "Я облажался, Раст." И ещё когда-нибудь в это лицо уставятся два пронзительно-острых глаза. "Все лажают. И умирают. И смотрят откуда-то снизу за тем, как лажает их следующее поколение. Прими этот факт как мужчина, Марти, и не трахай мне мозг самокритикой." Да, именно так он и скажет ему спустя годы, с зевком проскакивает мысль. Но сейчас - здесь, в старом Форде - они едут рука об руку в пустоте фонарных столбов. Где темно. И тихо. И сонно. И двигатель урчит что-то под свою бензиновую мелодию, зашуганный матершиной хозяина, пока деревья выстраиваются рядком в молчаливую армию из экосистемы. Уже не совсем в мире мёртвых, он едва успевает заметить, как щека утыкается в чужое плечо. Раст засыпает. Веки тяжелеют, а на шее свербит приятная тёплость меха - в тот самый миг, когда Марти укутывает его поплотнее в свою штопано-перештопанную парку. Круг наконец-то замкнулся.