Игры

Грохот. Скрип половиц и глухой удар тела об пол. А потом — тяжесть чужого тела. Не слишком уж оно увесистое, но когда ты сам один лишь мешок костей, обтянутый кожей — чувствуется оно очень хорошо. Такое же худощавое тело давит, впивается выпирающими костями. Где-то прямо над лицом угрожающе звенят и неприятно для чуткого слуха скрежещут зеркальные бирки на цепочках. Слепой медленно и спокойно вдыхает воздух чердака. В нос шибает пыль и какой-то болотистый аромат, и Хозяин Дома втягивает его с удовольствием, пытаясь расслышать каждую его ноту. На полу ничего. Ни матраса, ни даже брошенного, протëртого пледа. Только лишь тёмные, холодные и пыльные половицы, жёсткие и неприятные для тонкой кожи и босых ног, да стул в углу чердака. Паутина в углах (где сейчас прячется Арахна?). Разбитое окошко, в которое дует слабый, но тёплый весенний ветер. Но Слепому нет разницы. Он лишь улыбается, вперив взгляд невидящих глаз в Крысу, которая сейчас нависла над ним. Это всего лишь их очередная игра. Животный танец, звериное удовольствие. Длинные пальцы смотрят вместо глаз: бегают по худощавым рукам, уперевшимся в пол, по длинным чёрным когтям и по угловатым плечам, сбрасывая чёрную кожаную жилетку с заклёпками, как надоевшую чешую, как что-то ненужное и инородное. В какой-то момент их роли и положение меняются. Теперь Слепой вверху, а Крыса — под ним. Они плотно прижимаются друг к другу. Внезапно Крыса слегка приподнимается на локтях, тихо шикая. Она стягивает пиджак с худощавых плеч Слепого. Хмурясь, недовольно шепчет: – Слишком жёстко. И стелет себе под спину чёрную ткань, кое-где уже порванную, с торчащими нитками и немного грязноватую, но спасающую от жёсткости половиц и торчащих из них гвоздей. Может, если Слепому и всё равно на боль, которой отзывается его тело, когда он лежит на голом дощатом полу, то Крысе такое не по нраву. Его шершавые и растрескавшиеся губы накрывают её, вымазанные чёрной помадой, но это не похоже на поцелуй. Больше всего это походит на укусы, хоть и не очень сильные. Страстные, не очень умелые. Их нельзя назвать неуклюжими, нет. Но нежности в них никакой. Боль, пронзающая нижнюю губу, острая и неожиданная. Капля крови размазывается по рту, слизывается тёплым языком. Весь рот — в чëрных следах от помады Крысы. Контур размазался, пигмента осталось мало. Теперь чернота еще и смешана с алым. Оба улыбаются, хищно скалясь. Они тихие. Слепой, кажется, не дышит вообще. Ни вздоха, ни тем более стона, даже когда Крыса прокусывает ему губу. Слышно лишь, как они тихо шевелятся, как шуршит малочисленная оставшаяся на них одежда и как звенят бляшки и бирки. Они оба знают, что никто их сейчас не потревожит. Может, в коридоре они и наткнутся на кого-то, может, кто-то особенно смелый даже заговорит с ними. Но сейчас, когда они на чердаке — никто не посмеет вторгнуться в их пространство, в их жёсткие забавы, от которых неженки воротят носы. На подстеленном пиджаке становится мягче лежать. Не так сильно болит соприкасающийся с холодной поверхностью выпирающий позвоночник, слишком явно видный без одежды. Но Крыса всё равно не сильно расслабляется. Наоборот — даже напрягается, когда холодные пальцы со слегка отросшими, местами с маленькими сколами и зазубринами ногтями, касаются её бледной, почти белой кожи. Притрагиваются они совсем слегка, как будто живущие отдельно от своего хозяина, как маленькие усики или что-то наподобие, они словно прощупывают почву, получают представление обо всём, что перед ними. Они скользят по поверхности, по резкой, угловатой фигуре и её контурам. Спускаются вниз, стягивают всё то, так мешает и отодвигают в сторону. Крыса лишь вдыхает. Тихо и неслышно, ни в коем случае не судорожно, не нарушая тишину чердака. В окно иногда залетают листики. Но им это не мешает. Они не обращают внимания на то, что происходит вокруг них. Смотрят лишь друг на друга и увлечены лишь друг другом. Слышится звук расстегиваемой ширинки джинсов. Достаточно громкий, разрывающий покой пыльного помещения на клочья. Крыса чувствует, как Слепой прижимается к ней, уже собирается прикоснуться, и тут… На этот раз уже намного более сильной и неожиданной болью отзывается плечо Слепого на укус. Он отстраняется, понимая, что кажется, сделал что-то не так. Молчаливо и вопрошающе поглядывает на Крысу незрячими белесыми глазами. Слышит, как она копошится в карманах своей одежды. – Даже не думай об этом. Слепой поднимает брови. Улавливает чутким слухом шорох какого-то пакетика. Кажется, целлофан? Нет, не он… Что-то поменьше, потолще и поплотнее. Пакетик рвётся, и Крыса достаёт из него что-то. Крыса не отдаёт это «что-то» Слепому. Решает сама проследить, что ничто не порвётся и всё пойдёт так, как нужно. Поэтому сама раскатывает резиновое изделие по возбужденному члену, обжигая холодом металлических колец. Какие-то из них, кажется, сделаны вообще из проволоки своими руками, и прямо посередине этого переплетения лесок и проволок, красуются маленькие камешки. Может, подарок Русалки? Слепому всё равно, что там сейчас сделала Крыса и для чего. С презервативом или без — ему не важно. Но если так комфортнее ей, то и пусть. Ведь если сейчас он не будет послушным, если вздумает поартачиться и сделает что-то не так — то их игра двух хищников тут же прекратится и не начнётся больше никогда. Такой расклад Слепого не устраивает, и он просто смиренно даёт Крысе сделать то, что нужно ей. А потом снова прижимается к ней, вжимается в неё и еле ощутимо, улыбнувшись и оскалившись, задевает одни клыком нежную, как у младенца, кожу на её шее. Слепой входит осторожно, даёт Крысе привыкнуть к новым, возможно, болезненным ощущениям. Его догадка оказывается верна — он слышит, как она втягивает воздух через сжатые зубы, шикает и цепляется за его предплечья, впиваясь острыми ногтями. Он чувствует её. Ощущает, что она испытывает сейчас, какое настроение и какая её эмоция витает в воздухе, вслушивается в её молчание и различая его оттенки и уже исходя из этого действует. Сначала начинает медленно двигаться. Потом ускоряется. А после и вовсе переходит к какому-то звериному темпу, когда Крыса привыкает к нему. Рваные вздохи и толчки. Крыса сначала цепляется за подстеленный ей пиджак, потом со шлепком кладет руки на плечи Слепого, цепляясь за них, как за спасательный круг, ещё чуть позже — впивается когтями в его грудь, исполосовывая его до боли, до крови и до единственных вздохов, которые Бледный сегодня вообще издаст. Трещит и рвётся ткань под натиском острых, как ятаганы, когтей Крысы. Маленькие капельки, а после уже и тонкие струйки крови стекают вниз, в то время как Слепой не спешит сбавлять темп. Крыса сдерживается, не позволяет себе ни застонать, ни вскрикнуть. Только лишь хмурится и вздыхает слегка приоткрытым ртом. Помада совсем размазалась, чёлка съехала с левого глаза куда-то набок, обнажив густые, сросшиеся брови, а глаза закрылись. Она пыталась какое-то время смотреть через зеркальные бирки на Слепого, но потом это стало вовсе не нужно и неудобно. Так что веки прикрыли два чёрных омута. Чёрные волосы, до этого намертво зафиксированные лаком, сейчас растрепались. Слепой, кажется, даже чувствует приятный, ненавязчивый аромат кувшинок, и достаточно яркий запах тины и ила. А Крыса тем временем ощущает, как от Слепого всё ещё пахнет мокрой шерстью, спинками, шкурками мышей и кожей маленьких свистунов. Даже когда всё заканчивается и они устало выдыхают — всё равно не отлипают друг от друга, вспотевшие и словно пробежавшие марафон, прижимаются и вдыхают запах друг друга, который так веет Лесом. Может, потом они выйдут в коридор и наткнутся там на кого-то, кто будет озадачен их внешним видом, кто будет возмущён и испуган. Может, они встретят какую-то нежную натуру, которая будет глубоко шокирована царапинами Слепого и запекшейся кровью под ногтями Крысы. Но сейчас им всё равно. Что для Крысы, что для Слепого сейчас не существует ничего, кроме их самих. А на безымянном пальце Крысы и на цепочке на шее Слепого — два очень похожих друг на друга кольца, поблескивающие в лучах солнца.