.

      — А это вон борщевик, видишь? Из него борщ варят.       — Правда-а-а?       Плацкартный вагон грохочет и кричит, то ли в путь всех зовет, то ли орет: с дороги!       И всем бы, и правда, с дороги, подальше от эпилептически трясущихся рельс, от маршрута новой неизвестности, но они уже тут заперты, выход — только под колеса.       Дрожит стеклянный стакан в подстаканнике, неправильно новый, не по-советски граненый, слишком гладкий и ровный, не дань прошлому, дань — невозможному настоящему. Плещется чай, напитанный ягодами, зреет в пластиковом стакане черника, передаются из рук в руки пирожки с капустой.       Проводница звенит приветливым голосом и монетами — мороженое, кто будет мороженое?       Маленький ребенок прилип носом к окну, исследуя проплывающий мимо борщевик, из которого, конечно, варят борщ, для него мир — пестрый цветастый ковер, тикток нашего детства, из которого рисуются причудливые сюжеты, под которые так хорошо засыпать.       Сейчас тикток другой, и под него тоже хорошо засыпать, но совсем ничего не снится.       Даже стук колес не убаюкивает так, как раньше, и вот придерживаешь неправильный гладкий стакан обожженной кипятком рукой, как всю свою жизнь придерживаешь.       Вот-вот накренится и расплещется по кастрюле вагона.       Можно будет готовить борщевиковый борщ.       Такой же неправильный, сорняковый, но и другого не завезли, либо он, либо мороженое от звенящей проводницы.       Ткется пестрый цветастый ковер из прошлого, полнится разговорами таких же пестрых людей, кто-то смеется, а кто-то читает книжку, спрятавшись на верхней полке.       Трясется суетливый плацкартный вагон.       Передаются из рук в руки пирожки, плещется чай, льется жизнь — кому в последний путь, а кому в первое путешествие.       Для кого-то возможен борщевиковый борщ, а кому-то кажется единственно возможным выход на рельсы.       Но все сидят в ожидании остановки, ты придерживаешь обожженной рукой стакан, пока мимо проплывает все тот же борщевик, тонущий в алом закате.       И правда, борщ.       И если он возможен, то почему бы не быть и всему другому невозможному, что в детском воображении коврового тиктока казалось слишком реальным?       Бабушки на соседних полках трещат без умолку, стакан уже не такой горячий и совсем не так уж и трясется, и хотя из вагона никуда не деться и маршрут новой неизвестности пугает, но, может быть, эта неопределенность не так уж и плоха?       Маленький ребенок уже засыпает, убаюканный своим пестрым ковром за окном, укутанный в мамины объятья и изнеможденный колыбельной стука колес.       И внутри, в воспоминаниях тоже где-то живет такой маленький ребенок, для которого все возможно.       Даже борщевиковый борщ.