Часть 1

Комната тонула в теплом, приглушенном свете настольной лампы. Воздух был густым от запаха ее духов – что-то терпкое, с ноткой увядающих роз, смешанное с легкой пылью вечернего города, ворвавшейся через приоткрытое окно. Где-то внизу, далеко, гудели машины, но здесь, в этой комнате, царила тяжелая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только шелестом ткани. Она стояла у стены. Не у зеркала, не у кровати, а именно у стены. Гладкая, прохладная поверхность словно была единственной опорой. Её руки, тонкие и бледные, двигались за спиной, пытаясь справиться с капризной застежкой вечернего платья. Платье было цвета королевской власти, страсти, жертвы... Се-Ми первый раз в своей жизни надела платье. По крайней мере, Минсу видел её в таком облачении лишь раз — оно так прекрасно сочеталось с ее черными локонами, собранными в небрежный узел, из которого сейчас выбивались пряди, прилипшие к влажной шее. Всего час назад оно сияло на ней под люстрами, делая девушку центром внимания. С трепетным вздохом ткань наконец поддалась. Платье сползло с плеч, с легким шелковым шуршанием оседая вокруг ее лодыжек на потертом ковре. Оно легло тусклым, смятым озером у ее ног, внезапно потерявшее весь свой блеск и значение. И вот Се-Ми предстала. Стоя лицом к стене, подставив спину комнате и мне. Лопатки, острые как крылья бабочки под кожей, напряженная линия позвоночника, исчезающая в тени поясницы... Кожа на спине была действительно невероятной – гладкой, безупречно матовой, как самый дорогой бархат, теплой в свете лампы. Но бархат был изрезан. Не старыми, поблекшими линиями, а свежими. Два, три... Пять параллельных шрамов. Длинных, тонких, но отчетливых. Они лежали поперек лопаток, чуть ниже, как зловещие нотные линейки на безупречном пергаменте. Красновато-розовые, чуть приподнятые над поверхностью, они кричали о недавней, острой боли. Контраст был ошеломляющим, почти неприличным. Эта бархатная нежность – и эти грубые, насильственные отметины. Следы, которые нельзя было списать на случайность или детскую шалость. Она замерла. Плечи слегка вздрагивали, но не от холода – в комнате было душно. Ладони ее прижались к прохладной стене, пальцы растопырились, цепляясь за шероховатость обоев. Она знала, что я вижу. Знала, что стоит спиной. Знала, что тишина теперь висит не просто тяжестью, а ледяным глыбой недосказанного, стыда, может быть, ужаса. Я сидел на краю кровати, не в силах отвести взгляд. От этой спины. От этих шрамов на гладкой, как бархат, коже. В горле стоял ком. Хотелось прикоснуться пальцем к этим страшным линиям, но не из любопытства, а как будто прикосновение могло бы стереть их, исцелить. Но я не двигался. Боялся нарушить хрупкое равновесие этого момента, боялся, что она резко обернется, и в ее глазах я увижу что-то такое, перед чем окажусь бессилен. Свет лампы ласкал изгибы ее спины, подчеркивая и совершенство линий, и уродство шрамов. Они казались входом в какую-то другую, темную реальность, спрятанную под вечерним платьем и светской улыбкой. И в тишине комнаты, под далекий гул города, единственным звуком было ее прерывистое, почти неслышное дыхание и гул собственной крови в ушах. Я видел историю, написанную на ее коже, но не знал ни первой строчки, ни того, как она заканчивается. И не знал, как к ней подступиться.