***

      Праздники были не для него. Толпы людей, чьих имён он не знал — да и не видел в этом смысла. Вычурные одежды, демонстрирующие статус и богатства. Поводы, в которые он не вникал. Всё это было бессмысленно, ведь смерть не щадила никого. Кроме него.              Ноэль давно потерял счёт своих лет. Он жил циклами: двадцать лет — и он менял имя, документы, город, даже страну, становясь новым человеком для мира и людей вокруг. Но не для себя.              Сейчас он звал себя Алексом — наследником именитого модного дома, история которого началась… с него самого. Он больше не стремился к чему-либо. Больше не было желания познать себя в чём-то новом. Он устал. И теперь просто плыл по течению, лишённый всякого смысла в жизни.              Время притупило чувства. Ноэля давно перестали трогать мелочи и детали, которые восторгают и имеют ценность для обычных людей. Его перестала интересовать привязанность: он общался, заводил партнёров, даже друзей. В их понимании. Но это всё было не то. Ведь он знал: однажды их не станет.              Он блуждал в поисках искры, способной вновь зажечь в нём волю к жизни. Но ничего не находил. Как и хотя бы намёка на ответ, следа того, почему он такой, какой есть. В теории, он мог умереть — достаточно одного несчастного случая, одной пули. В целом, он вполне мог убить себя. И думал об этом не раз и не два. Но каждый раз его останавливал вопрос: зачем? Зачем ему дано бессмертие? В конечном счёте, он пришёл к выводу, что это не благословение, а скорее проклятие. Но любопытство, глубоко спрятанное под слоями равнодушия, всё ещё не позволяло ему просто сдаться.              И Ноэль продолжал путешествовать по свету, слушать чужие истории, узнавать людей, в надежде, что всё не зря. Но чаще его мысли возвращались в прошлое — историю, неотъемлемой частью которой он являлся уже долгие годы — то ли в желании отдаться ностальгии, то ли в попытке найти ответы. Однако всё было тщетно.              Обменявшись дежурными любезностями со знакомыми, Ноэль незаметно удалился из парадного зала и отправился бродить по коридорам особняка, принадлежавшего хозяину торжества — очередному богатому наследнику, чья жизнь состояла из светских мероприятий и показного великолепия. Он шёл по казавшемуся бесконечному проходу, не имея определённой цели, пока не оказался перед полуоткрытой дверью, из-за которой веяло чем-то загадочным, маняще притягательным. Не в силах противостоять любопытству, он решительно вошёл внутрь.              Это оказалась галерея. Пространство, наполненное картинами, статуями, произведениями искусства, собранными с явным демонстративным вызовом. Ведь это были оригиналы — настоящие, редкие, дорогие. Но вряд ли хозяин часто сюда заглядывал: слои пыли, разбросанные инструменты рабочих, да и скрытые под покровами полотна говорили сами за себя. Ноэль презрительно закатил глаза: типично, коллекция ради коллекции.               Он проходился по залу медленно, останавливаясь у каждого экспоната: внимательно его изучал, что-то бормотал себе под нос, почёсывал подбородок, а затем либо недовольно цокал языком, либо, что было крайне редко, позволял проявить на лице тень улыбки.              Чем дальше он продвигался, тем сильнее росло раздражение. Как же художники надругались над столь прекрасной реальностью! Искажённые формы, нелепые пропорции, попытки угодить моде, нарочито драматичные сюжеты. Или, в конце концов, неприкрытая грязная похабщина.              Конечно, можно было оправдать их тем, что они «так видят». Но Ноэль знал истину: деньги затмевали всё. Они задавали правила, под которыми гнили настоящие таланты. Он жил слишком долго. Он видел, как разрастался капитализм, проникая туда, куда не следовало.              Некоторые картины, неожиданно, тянули за тонкие, но ещё живые струны воспоминаний внутри него. Они возвращали — хоть и на миг — ту былую искру, ту особую прелесть бессмертия: ведь за века накапливались не только потери, но и открытия. Ноэль видел многое. И многое было по-настоящему прекрасным.              Дошла очередь до скрытых под тканью экспонатов, и Ноэль нещадно срывал покрывало одно за другим в поисках чего-то более стоящего.              Но ожидания не оправдывались. В конце концов, он перестал выражать недовольство, перестал улыбаться. Эмоции исчезли. Всё стало серым, однообразным. Он цокнул языком — теперь уже от скуки — и направился к выходу.              Но в груди возникло странное, необъяснимое чувство. Что-то давило на затылок, будто пытаясь достучаться до самой души. И он не смог не обернуться.              В дальнем конце галереи, словно забытая всеми, висела одна-единственная картина, закрытая полотном. Но именно она была освещена двумя прожекторами, хоть и почти затухшими.              Зачем освещать то, что никто не увидит?              Ноэль двинулся прямо к ней. А она, казалось, взывала к нему на неосязаемом уровне, посылая едва заметные вибрации в тело. Ноэль усмехнулся: впервые за долгое время в нём вспыхнул азарт. Лёгкая усмешка тронула уголки губ — он сорвал ткань одним резким движением.              И замер.              Мир стал глухим. Даже тот слабый фоновый шум, что доносился с праздника, исчез. Как будто он внезапно очутился за тысячи километров — или, точнее, за сотни лет.              Это была она. Картина, которая сгинула из памяти и, как он думал, из реального мира.              Прожектора подсвечивали изображённую на ней почти обнажённую девушку, придавая невесомой прозрачной вуали на её теле тёплое свечение. Казалось, она вот-вот колыхнётся, и холст оживёт, а дама, подобная богине, ступит на землю.              Картина почти дышала. Каждый лист, каждый блик, каждая складка ткани были написаны с такой точностью, что в них чувствовалась одержимость. Ничто не выбивалось из целостности. Ничто не нарушало гармонии.              Руки Ноэля затряслись, словно после долгой физической работы.              Картина была уже не та, которой он её запомнил, когда нос и лёгкие заполнял ядрёный запах краски. Цвета поблёкли, стали темнее под слоем старого лака, будто полотно залили мёдом. По руке, когда-то не отличной от оригинала, прошла трещина, казавшейся бескровной раной. Сердце кольнуло. Вуаль, что была когда-то мастерски написана полупрозрачной дымкой и вызывала восхищение не только самой модели, но и каждого, кто видел холст, теперь казалось тяжёлой, будто давила на плечи девушки. И всё же…              На глазах проступили слёзы. Воспоминания, которые он так долго сдерживал, прорвались сокрушительной волной сквозь таявшую дамбу, будто годы, которые Ноэль потратил на её воздвижение, были ничем.              Она — осталась прежней. Почти живой, почти дышащей, просто сокрытой от него за мутным стеклом времени. Казалось, вот-вот её губы дрогнут, и из них вырвется звенящий смех. А потом она повернётся к нему и шёпотом позовёт по имени, прося подойти ближе.              Ноэль больше не видел галереи, света, стен, покрытых паутиной. Лишь её — почти живую, резвящуюся у него во дворе, в далёком прошлом, где он всё был ещё беззаботным юным художником              Луиза, так её звали. Дочь местного лекаря, удивительно любящая природу, животных, людей; она радовалась каждому дню, что прожила на этой земле; она находила прекрасное в том, в чём остальные видели лишь гниль и проблемы. Именно она заметила случайный набросок, сделанный Ноэлем, на котором её лицо светилось улыбкой в момент их первой встречи. И тогда он начал творить. Каждый день, каждую ночь, когда волна вдохновения захлёстывала его. Чаще всего это случалось, когда они пересекались: когда голос Луизы, мягкий, как шёлк, спрашивал, как он спал и что ему снилось; когда он неуверенно касался её, а она смущённо краснела и чуть придвигалась ближе; когда она делилась с ним хлебом, который получала за помощь пекарю. Тогда Ноэль брал в руки кисть и садился перед холстом.              Он помнил всё, до мельчайших деталей. Каждое мгновение их совместной жизни хранилось в его памяти как драгоценная книга. Особенно ясно всплывали воспоминания о том, как рождалась картина. Как появлялся на холсте каждый мазок. Как он долго подбирал позу, но ничего не подходило. Что-то было не так. И только однажды, когда Луиза заметила бабочку и потянулась за ней, он понял: нужно запечатлеть её живой, свободной, такой, какой она была по своей сути. Он хотел показать не просто красоту, а душу, воплощённую в плоти.              Работа над портретом шла медленно, почти мучительно. Луиза жаловалась на то, что приходится подолгу неподвижно стоять, и Ноэль частенько делал перерывы. И когда она садилась спиной к нему, обмахивая лицо веером, его руки опускались на её плечи и старательно массировали мышцы, стремясь избавить их от напряжения. А потом… всё становилось сложнее.              Холст удачно скрывал то, что он не хотел бы показывать, а именно… глубину своего восхищения её телом. Накидка, в которую она облачилась, не скрывала, а скорее подчёркивала её лёгкость и красоту. Это был маленький бунт для Луизы — соблюдать нормы приличия, но всё ещё оставаться собой. Её не волновали взгляды других. Ведь она знала, что стоит перед тем, кто видит в ней не соблазн, а священную реликвию. Но она ошибалась.              Он любил её худое, изящное, словно скрипка, тело. В каждом изгибе угадывались горные хребты, рябь воды и линии, которые мог начертать лишь сам великий создатель и спрятать под кожей от чужих глаз. Естественный свет скользил по ней, играясь с тенями и бликами так, будто она и в правду была продолжением природы — творением, чьё происхождение было неподвластно человеческому разуму.              Ему было гораздо проще представить, что Луиза — ожившая работа мастера, который воссоздавал анатомию человека в лучшем её проявлении, будто у него в пальцах была не простая глина, а материя, послушная не только рукам, но и потоку мыслей напрямую. Ноэль думал, что, если бы существовал легендарный скульптор, достигший верха своего ремесла, и он решил бы оставить последний шедевр, который никому не переплюнуть, он создал бы Луизу — женщину, трогающую душу одним лишь взглядом на неё.              Каждая часть её тела имела смысл. Тонкие рёбра, дышащие жизнью. Острые плечи и очерченные лопатки — крылья ангела, пришедшего очистить его душу. Впадины под ключицами — место, где прятались обещания между сердцем и разумом. Изгиб тонких бёдер и суставов — движение, танец, вечная гармония. Слегка налитая грудь напоминала о том, что она была тем, кто способен даровать новую жизнь.              Ноэль стремился понять её до мельчайших подробностей — в поисках смысла, в попытке прикоснуться к вечному. Но не заметил, как в один момент перестал видеть её только глазами художника и начал смотреть как мужчина. Жаждущий, но всё ещё боящийся нарушить границу, ведь даже одно прикосновение могло осквернить эту святость. Однако соблазн становился невыносимым.              Сначала он убеждал — и себя, и Луизу — что это необходимо для работы: чтобы правильно передать пропорции, найти композицию, понять, как свет ложится на её кожу. Но в его пальцах бился другой язык — язык желания, что до боли обжигал, не находя выхода. Он тянулся к ней, сдерживаясь из последних сил. Но Луиза лишь заливисто смеялась, хватая его тонкие пальцы и прижимая к своей коже, воспринимая всё слишком проще, чем было на самом деле.              Да, он прикасался к ней раньше. Но теперь всё стало иначе. Теперь это было как благодать, данная небесами за какие-то давно забытые добрые дела. И Ноэль ругал себя за мысли, которые толкали его двигаться дальше и касаться тех мест, о которых обычно не говорят в приличных местах.              Луиза же подбадривала, сверкая глазами от смущения, ярко выраженного на щеках и в глазах юноши. Его восхищение было несмелым, выстраданным, пронзающим всё тело и скапливаясь в груди и внизу живота. И оно усиливалось стократ от каждого прикосновения, которое он всё же себе позволял. В такие моменты он будто вбирал в себя частицы её энергии, толкающей его продолжать, а после творить.              Подушечки пальцев скользили по изгибам, в который скрывались тончайшие формы. Её кожа казалось тонкой, словно бумага, от того почти невесомой — словно второй слой вуали, но более живой, податливый на его ласку, на которую реагировал мурашками и теплом.              Луиза смеялась и млела одновременно. Скорее всего, она считала это игрой. Но её тело отвечало на каждый жест: она изгибалась, как цветок под ветром, покорно принимая его внимание.              С каждым разом Ноэль позволял себе больше. Не только потому, что желание отзывалось болью в паху. Юный художник исследовал, наблюдал, запоминал. Как дрожала её грудь, когда она рвано дышала, когда пальцы касались тропинок между рёбер. Как слегка приподнимаются изящные плечи, когда он задерживается у шеи и едва сдерживается, останавливаясь губами перед тонкой кожей, замирающей от его тёплого дыхания. Как из тела вырывался мелодичный звук, а рот распахивается, словно Луизе не хватало воздуха, когда рука скользила по хребту, отсчитывая его бугорки, останавливаясь у тонкой талии, чтобы вернуться к началу. Как дрожали её бёдра, стоило Ноэлю скользнут по выпирающей кости и спускаться ниже по ногам, замедляясь там, где кожа была тоньше, а писк девушки громче.              Она словно была инструментом, заимевшим голос и раскрывающим все свои гаммы только в его руках — в руках того, кто слышит музыку душой.              И вот Ноэль решился зайти дальше. Его губы пылали от неутолённого желания. Луиза будто ждала этого — она сама потянулась к нему, ухватила его за ворот рубашки и утянула в поцелуй, столь желанный и яркий. Он не закрыл глаза: он слишком долго ждал и не мог устоять от соблазна увидеть, как сама Луиза реагирует на их связь. И она отдавалась не меньше самого Ноэля, прильнув к его телу, добавляя острых, грешных ощущений, будоражащих кровь.              И он долго боролся с собой, сдерживаясь, чтобы не пересечь невидимую границу между тем, что ещё можно посчитать приличием и проявлением искренних светлых чувств, и тем, что уже считалось чем-то более интимным. Пока не коснулся шеи. И в этот миг ощутил её по-новому: горячей, шепчущей, земной. Почувствовал, как под кожей бежит жизнь, как бьётся пульс. И, поймав в её глазах одобрение, продолжил. Всё остальное исчезло.              Юноша двигался дальше, погружаясь всё глубже, позволяя себе то, что раньше казалось недоступным. Там, где касание становилось почти интимным, Луиза отзывалась уже не словами. Тело заговорило новым, более чувственным языком: изгибом шеи, задержкой дыхания, полуоткрытыми губами, безмолвно молящими о большем. Стон, сначала смущённый и робкий, со временем превратился в нечто близкое к песне, звучащей всё увереннее. И Ноэль отзывался, даря всё больше поцелуев и касаний, как будто странник, умирающий от жажды, наконец нашёл посланный Богом оазис.              Его язык скользнул по рёбрам, и он ощутил вибрацию, пробежавшую по всему её телу. Он воспринял это как разрешение, как знак, что можно идти дальше. Приблизившись к груди, он замедлился. Здесь, совсем рядом, она казалась особенно хрупкой и аккуратной — будто сама природа с особым трепетом создавала этот уголок. Внутри него закипело противоречие: страх причинить боль и безумное желание прижаться плотнее, почти поглотить её плоть. Но он поддался ему лишь когда её ладони, тонкие, но невероятно сильные, легли ему на затылок, мягко подталкивая вперёд.              Эта часть её тела была особенно мягкой — как будто только здесь это было максимально уместно и естественно. Ноэль ласкал её кожу, нежно, но смело обхватывая губами и смакуя каждое мгновение, будто вкушал самый сладкий плод на свете, пока Луиза извивалась подле него, цепляясь пальцами за его кудри.              Но он не мог задерживаться там надолго. Ноэля страшило собственное нетерпение и немыслимое желание наконец коснуться каждой клеточки этого совершенства. Он опускался ниже — туда, где между рёбрами и бёдрами раскинулась драгоценная низина. Место, где, казалось, сосредоточилась вся её суть: дело было не в анатомии или предназначение, а в том, что здесь сходились все её изгибы, начертанные природой с филигранной точностью. Он целовал её осторожно, невесомо, будто боялся разрушить этот драгоценный порядок. Но чем ниже он спускался, тем сильнее чувствовал, как внутри неё рождается собственный огонь — тёплый, уютный, словно домашний очаг, манящий приблизиться, войти внутрь и согреться. И он едва не сходил с ума от этого чувства, терзаемый собственным жаром, который, как казалось, не имел предела.              Луиза, кажется, тоже была на грани. Язык её тела был больно красноречив: лёгкая дрожь переходила в крупные волны, а из губ доносились звуки, от которых мир терял очертания. Каждое прикосновение было подписью. Каждый стон — мольбой. И Ноэль не устоял.              Затаив дыхание, он раздвинул её бёдра и прижался к ней. Но ощущение было таким странным — будто её тело растворялось в воздухе. Это сводило с ума. Не было ничего низменного в этом соединении, только что-то высшее, духовное. Будто её душа вышла за пределы плоти и теперь окружала Ноэля своим светом. Он чувствовал себя, как прихожанин в древнем храме, которого окутывает благодать.              Он не торопился. Он наблюдал. Как подрагивают мышцы. Как в изгибах тела рождается пульсация. Как кожа — светлая, тонкая — будто сама молила прижаться к ней губами.              Ноэль позволил себе дойти до конца, не в силах сдерживаться от кружащих голову чувств. Но лишь окончательно потерял рассудок. Только одна мысль звенела в голове: Луиза будет его музой до конца жизни.              И он был прав. Хотя тогда ещё не знал о своём проклятии.              Что-то пошло не так, когда Ноэль однажды заметил морщины на лице и седые пряди у любимой женщины, в то время как его собственная кожа оставалась молодой и румяной.              Луиза исчезла первой. Возможно, она и сама догадалась, что происходит. Причинять боль любимому своей смертью — пытка, на которую она не готова была идти.              Ноэль был разбит. Он долгие годы скитался по миру, надеясь найти хоть какой-то след, хоть малейший намёк на её присутствие. Но всё было напрасно. Вернувшись домой, он казался себе безумцем: ему мерещились образы Луизы повсюду — в журчании воды, в переливах солнечного света на листьях рощи, в каждом дуновении тёплого ветра. Будто она переродилась, или, может быть, достигла высшей формы своего существования.              И он писал пейзажи — один за другим, в безумном порыве. Пытался снова поймать тот образ, что когда-то держал всей душой, но уже не мог повторить. Всё было тщетно.              И вот, вновь, до его слуха донёсся он — лёгкий, мелодичный голос, способный пронзить сердце насквозь. Не веря своим ощущениям, он резко обернулся и сделал шаг вперёд, поддавшись зову, будто предназначенному только ему.              Но встретил пустоту. Лишь тяжёлая ткань, за которую он чуть не споткнулся, напомнила ему, что это всего лишь иллюзия. Пелена спала с глаз, возвращая в реальность. Теперь он видел лишь неуклюжие мазки, попытку передать что-то важное. Это было поистине творение безумца.              Руки потянулись к лицу, когда он почувствовал нечто необычайно горячее на коже.              Поцелуй?              Палец прошёлся по щеке — и на его кончике блеснула капля.              Боже, когда я последний раз плакал?              Даже сейчас, через столько лет, боль оставалась прежней. Он думал, что всё прошло, когда он бросил картины в том самом доме, в надежде, что летнее пекло сожжёт и поле рядом, и сам дом, и воспоминания.              И вот она снова перед ним — его творение каким-то чудом выжило нашло его, своего создателя. Потрёпанное временем, но всё еще то самое, похожее скорее на мечту, чем на реальность.              То самое лицо. То же выражение — почти живое и настоящее. Как будто Луиза не исчезла, а просто спряталась под слоем лака и пыли, чтобы однажды вернуться.              В голове мелькнула мысль. Что если эта картина — и есть его проклятие? Что если он опорочил нечто слишком ценное, что должно было остаться неприкосновенным? Что если каждое прикосновение не только кистью, но и руками, стало грехом, за который теперь платит его душа?              И безумие, так долго дремавшее где-то глубоко внутри, проснулось. Оно разлилось по венам, словно яд, медленно парализуя здравый смысл.              Ноэль двинулся вперёд, не замечая стен и шагов, потерянный в хаосе собственного сознания. Он искал что-то — ответ, выход, конец. Голова гудела, мысли переплетались, как лианы, которые невозможно разорвать. Нашёл дверь, затем другую. Пространства сменяли друг друга — склад, служебная комната, кладовая без окон. И в глазах его мелькнуло нечто похожее на азарт. Это был конец пути. Тупик, но и решение.              Он рылся среди старых тряпок, банок, инструментов, пока не нашёл то, что искал. Канистра. От неё разило спиртом, и Ноэль едва не рассмеялся. Спасибо, нерадивые рабочие, не удосужившиеся соблюсти правила пожарной безопасности. Он взял тару в одну руку, в другую — зажигалку и клочок бумаги. Всё, как положено. Церемония должна быть достойной.              Без единой мысли, без колебаний, он вернулся в зал. Он шёл медленно, словно растягивая момент перед кульминацией, пока его лицо озаряла улыбка — впервые за долгое время.              Кисти рук сами двигались, расплёскивая жидкость по полу, по рамам, по тканям. Запах алкоголя окутал пространство.              И вот — она. Картина. Его муза. Его проклятие. Он остановился перед ней, закрыл глаза, глубоко вдохнул и прошептал:              — Прощай… И скоро встретимся.              Щелчок. Горящий лист полетел в лужу. Огонь вспыхнул мгновенно, словно выплескивая всё то долгое ожидание Ноэля в этом чёртовом дне сурка. Пламя охватило пол, шторы, другие картины — всё произошло быстро. Языки огня, взметнувшиеся до потолка, шептали ему благодарности за дары. Но Ноэль не видел ничего вокруг. Только её лицо, которое постепенно тускнело, плыло от жара, теряло очертания, пока не скрылось в дыму и пламени.              А потом он перестал видеть вообще.              Тело стало невесомым. Сознание — далёким. На языке вертелось только одно имя: Луиза. А перед глазами — свет, сначала мутный, но постепенно он становился ярче.              Он снова был там. Лужайка у старого дома. Пальцы зарывались в скользкую и холодную после утренней росы траву. Обернувшись, он увидел её. Такой, какой помнил — целостной, живой, яркой, более реальной, чем всё, что существовало в этом мире. Её смех, звенящий, как весенний ручей, ласкал слух.              — Ноэль… Ноэль… — внезапно позвала она и улыбнулась.              Он встал, стряхивая капли росы с одежды, и протянул к ней руки.              Вновь хочу коснуться.              Она приблизилась и щёку омыло приятное тепло — её дыхание, её кожа, её присутствие.              — Милый, ещё рано.              Слова были сладки, но смысл дошёл с запозданием. И Ноэль распахнув глаза, рванул к ней, пытаясь сократить расстояние, казавшееся одновременно и ничтожно малым, и непреодолимо большим. Но тело будто перестало слушаться.              Взгляд Луизы стал серьёзным, почти скорбным, и она сама сделала шаг навстречу.              — Наше время ещё не пришло.              Её ладонь мягко коснулась его груди. Но это движение было слишком решительным. И тогда Ноэль понял. Это не встреча. Это прощание. Снова.              Он хотел плакать. Не от боли, а от осознания.              Резкий толчок — и Ноэль распахнул глаза. Жадно глотая воздух, он осматривался. Вокруг мелькали силуэты, которые кричали что-то, пытались дотронуться до него. Но зрение было слишком расплывчатым, чтобы что-то понимать.              Одно он узнал точно. Пламя погасло. Дым рассеялся. Но он был живой.              На щеках блестели слёзы. Он не знал, сгорела ли картина. Он не знал, кто его спас. Он не знал, был ли он слишком везучим или слишком проклятым. Видимо, Бог посчитал, что наказания было недостаточно. А может, его время ещё не пришло.              В любом случае, связь между ним и Луизой, между этим миром и незримым не оборвана. А возможно, лишь укрепилась.