Часть 1

      Дайнслейф не думал, что когда-нибудь склонит перед ней голову. Но вот он здесь — на коленях, цепляется грубыми пальцами за её пышные бёдра, целует её старые шрамы и верит, верит, что происходящее сон. Сладкий, лёгкий — такой, каких он не видел уже сотни веков.       Дайнслейф ненавидит Богов, боги ненавидят его — двусторонняя истина, которую нельзя нарушать. Нельзя, но как же сладок вкус чужих губ — он пьянит посильнее дурмана бездны. Пьянит как дорогое вино, стекающее по чужим пальцам, капающее между прекрасных нагих грудей.       И Дайнслейф позволяет себе эту слабость.       И Эи впервые не прячется за маской Сёгун.       Дайнслейф ненавидит Богов, но льнёт к чужому бледному телу как верующий к божьему алтарю. Но срывает с губ божьих мольбу. Но внимает божьему откровению.       Она была Архонтом.       Он был тем, кто Архонтов презирал.       Но руки их — одинаково бледные и покрытые шрамами — так хорошо подходили друг другу. Но слова их становились сладкой песней. Но время их будто бы замерло, а вечные взгляды Селестии отвернулись.       Эи тихо смеётся, шепчет, что она совсем не Архонт — просто уставшая воительница, просто одинокая женщина в этом пустом и холодном мире, и он верит — верит бездумно, целуя изящные пальцы. Верит, сжимая в своей руке чужую — грубую, не нежную, тёплую. Верит, когда утыкается лицом в чужую грудь. И дышит — от неё пахнет кровью и молоком, и ещё чем-то сладким.       Эи тихо смеётся, Дайнслейф говорит, что он всего лишь путешественник, что весь мир — холст, а он — художник. И Эи верит, глупо-глупо верит, целуя в краешек губ. Верит и обнимает, прижимая как ребёнка к своей груди. Верит и глаза прикрывает, когда удовольствие сковывает тело.       Они оба обмануты, но оба хотят верить — их вера такая тонкая, что вот-вот лопнет, взорвётся, сметая всё, что находится рядом. Сначала будет их ложь, потом — они.       Они оба обмануты, но оба хотят верить, когда падает на пол кимоно из дорогой ткани; когда падает плащ, пачкая чистый пол; когда вот они — открытые и беззащитные — спрятаны ото всех своих тайн.       Дайнслейф знает, что в конце она призовёт копье.       Эи знает, что в конце он пронзит её горло мечом.       Но сейчас одно единственное мгновение пылкой страсти кажется донельзя правильным — сладким, как дорогой шоколад; верным, как собственные убеждения.       И они не откажутся от него — не смогут.