Часть 1

      «Раз – выстрел в Джунхо.» Фронтмен, больше не носящий маску и темно-серый балахон, крутил в руках изящный пистолет, словно созданный для его сравнительно некрупных рук. Длинными хрупкими пальцами он скользил по вынутому из основания рукоятки магазину, проваливаясь в желобки, где прежде были патроны. Он почти никогда их не использовал, и лишь в последние три года их расход феноменально вырос. «Почему, брат?» – он слышал этот вопрос каждый раз, когда закрывал глаза, задумывался или оставался в тишине. Он хотел ответить. Но для внятного ответа нужно было собрать себя по крупицам.       Голос гудел у него в голове с первого же дня после их последней встречи. Тогда же появился шанс не закрывать глаза и не оказываться в тишине вовсе: когда на руках младенец, это частый побочный эффект нескончаемого счастья и отсутствия покоя. Но Инхо не мог утверждать, что он по-прежнему в силах испытывать подобное счастью чувство, а если и мог, то неспособен был идентифицировать его. Тем не менее выражение лица сытого задремавшего грудного ребенка необъяснимо вызывало в груди какое-то жидкое тепло, которое можно было бы спутать с изжогой по неопытности, если бы оно не отдавало приятным покалыванием где-то глубоко в горле, практически у самого сердца, и не вызывало на лице возникновение слабой улыбки. Это ощущение щекотало и где-то в голове, отвлекая от тех тараканов, которые населяли ее, и позволяло навести тишину. Может быть, это была концентрация всего живого, что оставалось в нем, а может всего лишь такова была природа человека, но ребенок радовал этого абсолютно безрадостного человека искренне и безвозмездно, хотя бы на кратчайшие мгновения. Однако эти эмоции быстро сменялись мерзким вкусом, походящим на желчь. Он словно пропитывал рот и нос до самых мозгов, да еще и так сильно, что его невозможно было проглотить. И такая резкая смена внутреннего мира не была для него сюрпризом. Потому что невозможно было забыть, как этому беззащитному существу, лежащему у Инхо на руках, досталась жизнь. Он поднимал от светлого краснощекого лица глаза и видел его: видел в углу комнаты, видел в окне дома напротив, видел в каждом прохожем. В реальности на самом деле конечно же не видел. Но мозг дорисовывал картинки. Почему?       Почему он оставлял этого славного круглолицего младенца дома у своего младшего брата, Инхо прекрасно знал. Он знал, что не вернется к брату, потому что на сегодняшний день от него не осталось ничего, что Джунхо мог бы полюбить и принять, хотя Инхо прекрасно понимал, что любить его младший Хван очень хотел бы, поэтому так одержимо возвращался за ним. Но получить от Инхо что-то взамен, кроме бесконечного сожаления, было маловероятно. Пускай его любовь найдет применение в иной ситуации. Пускай она достанется совершенно невинному нуждающемуся в ней как в кислороде человеку и сделает счастливыми их обоих. Хотя, возможно, это всё – жалкое ничего не стоящее оправдание собственной слабости? Оправдание физической невозможности смотреть этой маленькой шестимесячной девочке в глаза, наполненные надеждой на будущее и благодарностью за предоставленную ей возможности жить, каждый раз, когда она их открывает? Оправдание собственной непригодности для такого ответственного дела и неспособности собрать себя по кусочкам? Но почему?              «Два – выстрел в Джонбэ,» - он бормотал себе под нос, уставившись пустым взглядом на ребристый курок, скользя подушечкой большого пальца по нему. Длинный глушитель поблескивал в тусклом свете фонаря, проникающего через окно. Стеклянный взгляд медленно и бессмысленно двигался по комнате, но ничего не видел. На лбу Инхо блестела испарина, а грудная клетка содрогалась от тяжелого дыхания. Со стороны казалось, словно он только что вернулся с погони. Будто запертая птица, в груди и в животе билось странное смешанное чувство: казалось, что то ли вот-вот стошнит, то ли по щекам рекой хлынут слезы. Но ни того, ни другого не происходило уже много часов, хотя дыхание судорожно учащалось моментами, когда грудная клетка на вдохе взволнованно втягивалась, а затем тяжело выпускала воздух, словно это должно было помочь выдохнуть охвативший его тело недуг. «Почему?»       Он знал, почему, когда стрелял. Он точно знал, но на сегодняшний день уже не мог сформулировать. Он знал?.. Если все-таки в конце концов признаться, что не знал, из-под ног уйдет почва.       Это была не игра для него. Пускай он вел ее, пускай все звали его ее ведущим. Он поймал себя на мысли, что уже не играет и не хочет играть: наигрался и давно проиграл. Но почему продолжал? Он знал, что пути назад не будет после этого, но нажал на курок. Потому что не знал, как иначе. Потому что считал, что может что-то решать, раз в его руках козырь. Он, идиот, еще и думал в ту секунду, что победил. Но уже в следующую знал, что это совсем не так. Знал, потому что впервые почувствовал этот горький вкус и это тошнотворное ощущение в животе и груди, доходящее до самой гортани, заставляющее голос хрипнуть и все время откашливаться, чтобы облегчить хотя бы одну десятую часть этой не классифицируемой эмоции. Победа так не ощущается. А может быть победа им никогда и не ощущалась. То, что он ей называл, было лишь облегчением от того, что его жизнь перестала быть под угрозой. И, хотя сейчас все повторялось, угрозы больше не было, когда напротив лежал труп, застреленный нажатием на курок указательным пальцем фронтмена, никакого наслаждения он не замечал.       Инхо казалось, что его тень стоит в комнате и наблюдает прямо сейчас, когда он думает об этом ужасном дне, как и все прошлые полгода. Иногда ему в полной мере чудилось его лицо, с грустной усмешкой оно спрашивало:       - «Простите меня за Джонбэ»? Это всё, что ты мог сказать? Почему?..       «Почему? Почему ты не уйдешь на покой?» - в свою очередь Инхо спрашивал сначала про себя, а затем начал и вслух, в полный голос, как умалишенный, и ждал, что из темноты донесется ответ. От отчаяния он убеждал его, а точнее себя, все время, как ему присуще, спокойно повторяя:       - Я дал тебе всё, что мог. Ты не взял ничего. Я хотел тебя спасти и всё для этого сделал, но ты был упрям. – но как только Инхо произносил это вслух, он ощущал резкую резь в животе и судорогу в самой глубине легких, а руки с ногами холодели и отнимались. Он знал, что лжет, причем лжет некрасиво и трусливо. Он лжет даже тогда, когда рядом никто не слышит его слова, и от этого осознания в глазах щипало. А главное, что Инхо знал: когда он тратил вторую пулю, он уже хотел его спасти. И почему же тогда все равно сделал это?              «Три – дверь в мотеле.» Он всё не сбивался со счету. Сердце стучалось тяжело и судорожно, иногда спотыкаясь и заставляя его вздрогнуть и зажмуриться. Инхо потирал друг об друга пальцы: они были покрыты холодным потом и на ощупь сами были словно лихорадочно ледяными.       Он снова считал, что знает почему тратит третий патрон: потому что должен. Должен ему. Инхо убедил себя, что это сотрет его грехи и позволит ему хоть немного оправдаться перед ним. Или перед самим собой. Но почему же этот глупый несносный человек не взял и не сделал данным ему ножом то, о чем Инхо просил? Тогда все было бы иначе. Тогда Инхо мог бы сказать: «Ты такой же, как я.» Тогда ведь наверняка не пришлось бы давиться этим нескончаемым рвотным позывов, в любой момент обещавшим брызнуть в глаза рекой слез.       Только на удивление это не было причиной, по которой Инхо так хотелось, чтобы все тогда произошло, как он просил. Он хотел бы изменить лишь одно: он должен был быть жив. Он должен был его ненавидеть, может быть, даже убить своими руками, а может упечь за решетку или на электрический стул. Что угодно. Но он должен был быть живым.       Именно это посещало его каждый раз, когда тот спасенный маленький ребенок слишком долго смотрел ему в глаза. И хотя маленькую девочку он не винил, ребенок каждый раз напоминал о том, как сильно стоит винить себя. И что бы он ни говорил вслух, в груди зарождалась черная дыра, поглощающая все остальные эмоции и не дающая забыть о сути вещей. И суть вещей была такова, что малышка совершенно не могла оставаться с этим безнадежным злым человеком. Как и никто другой не мог.       А к девочке с глазами того, кого Инхо больше никогда не увидит в своей жизни, он пришел уже с четким пониманием реальности, что отражалось на его лице. Он даже не сумел поднять и посмотреть ей в глаза, хоть и знал, что сделает после этой встречи. И Инхо знал, почему. Потому что он трус. Потому что он предатель. Потому что он смотрел ему в глаза не отрываясь, видел в них надежду и любовь ко всему живому, которым так хотел научиться, но научился только когда смотрел ему в глаза последним, и понял, что любовь и надежда там все еще есть, хоть и нет жизни, но только не к Инхо. И он это заслужил, потому что на самом деле он никого не пытался спасти. И он чуть было не сказал об этом ей вслух. «Господин Сон мертв. Я убил его.» Но не сказал.              - Я хотел тебя спасти, – тылом ладони он прошелся по влажному лбу, глаза его при этом безжизненно замерли на одном месте, - Но я ничего для этого не сделал. Я трус и предатель.       Инхо сказал это вслух и, наконец, ему показалось что комната впервые опустела. Он осмотрел помещение вокруг себя. Окно в пол, занавешенной шторой наполовину, впускало полосу белого света от яркого уличного фонаря, не позволяющий четко видеть предметы в комнате. Впрочем, в ней практически ничего и не находилось: стол и стул, Инхо и его пистолет.              «Четыре.» Инхо скользнул подушечкой большого пальца по магазину, но в этот раз попал не в желобок, а на холодную гладкую поверхность холодного патрона. Он нежно погладил его, словно это был его единственный друг. Последний, который его увидит, как когда-то Инхо был последним, кто увидел Кихуна. И только этот друг знал, что нужно ему сейчас, знал, что нужно промолчать и знал, что нужно сделать.       Получается, что Инхо знал, почему. Он не ответил на этот вопрос, когда его спросили, но не жалел: ответ был бы сумбурным и недостаточно доходчивым. И хуже всего, что это объяснение никому бы не принесло облегчения, а напротив, оно лишь выставило бы его именно тем монстром, которым его считали. Но ему стало легче.       Инхо дрожал, но не от страха и не от холода. Сжав правой рукой магазин, он решительно поднял со своих колен пистолет и резким движением вставил в основание его рукоятки магазин с последним патроном. Ощущение в животе нарастало и стало почти режущим. И на секунду Инхо показалось, что оно не имеет больше ничего общего с тошнотой, а теперь близится к чему-то, сравнимому с предвкушением. Левой рукой он взялся с рукоять. Большой палец устойчиво встал на курок, а указательный – на спусковой крючок. В глазах защипало и нижнее веко резко промокло. Он еще раз бросил взгляд на стену. Тени больше не было. Но теперь она казалась ему с другой стороны – казалась прямо рядом с ним. И чудилось, что ее тонкая длинная рука держит Инхо за плечо. - В другой раз я обещаю, что сделаю всё, – пробормотал он в пустоту. Левой рукой Инхо медленно подвел пистолет к виску. Пустые глаза смотрели в открытое окно на белый свет фонаря. - Закрой глаза, - сказал ему несуществующий голос из темноты, - и сможешь притвориться, что уснул. И Инхо закрыл. И вдруг он почувствовал: в груди и животе больше не осталось болезненного ощущения, подсасывающего под ложечкой. Появилось облегчение и пустота. Вкус в горле совсем пропал, и слюна перестала собираться в большой колючий ком в горле. Рукам уже не было холодно, и они совсем не дрожали. И лишь щеки с каждой секундой ощущались все более мокрыми. Глаза сочились солеными слезами. Они бежали по лицу, текли на шею, падали на одежду. Инхо выдохнул. Он прожил обороняющимся прячущемся от опасности животным, смотрящим на других таких же животных, пользующихся инстинктами вместо эмоций и моральных ценностей. Может быть, он хотя бы умрет человеком?       Инхо улыбнулся. И резким движением дернул спусковой крючок.