🌎

Don’t crucify me, I am not Jesus... POV: Emilien Jacquelin Мэрр уснула рядом со мной на диване. Тусклый вечер уходит за горизонт, а облака постепенно скрываются среди гор. Сколько таких вечеров уже было? И не счесть. Сколько таких вечеров мы провели вместе? Я их не сосчитаю, но помню почти каждый. Тихое дыхание, она периодически дёргает ногой во сне и улыбается. Наверное, думает, как вольет в себя несколько литров шампанского завтрашним днем, ну, или вечером — пусть считает, как ей угодно. Или планирует закурить в туалете? Ну нет, на улицу она выходит всегда и пускает дым туда, куда уходят облака. Может, просто опять уснёт на диване, а я буду наблюдать за её дыханием? Скорее всего, так и будет. Я включил телефон, чуть не ослеп от яркости экрана. Опять она выкрутила её на максимум, чтобы снять свои видео! Каждое такое видео я никогда не удалю. Многие из них были сняты и с Юни... Дышать стало немного тяжело, когда часы показали четыре нуля. Они... белые, то есть, цифры белые. Четыре нуля... И их разделяет двоеточие. Я открыл нашу переписку. Она сбросила мне свой плейлист, чтобы я сам выбрал песни для вечеринки оттуда. А вдруг там будет что-то не то? Но ведь из "не того" у Мэррки в жизни только я. Мэррка, Мэррка... двести с лишним песен, двести с лишним ударов сердца в минуту, слезы на глазах, гнев и счастье. — Ты знаешь, что я не был в тебя влюблён. Но во мне лишь живёт ощущение, что внутри тебя живёт что-то, во что влюблена моя душа... — Она прекрасна, так? Голос эхом пронесся в голове. В гостиной появился небольшой сгусток зеленоватого свечения. — Я обожаю в ней всё и готов это всё оберегать. — Если бы оберегал, то не стал бы поступать так, как поступал. Я понял, о чем говорила душа. — Когда мозг отключается... — ...случается продолжение жизни, а не ее конец. — Знаю. Душа стала гореть чуточку ярче. Её слова застали меня врасплох: — Вспомни себя звездой. Из того же двадцатого года, или чуть позже. У тебя есть всё: девушка, слава и любовь публики — этого не отнять. Что бы ты поменял? — Всё. — Почему? — Тогда я начал подламываться под общество. Тогда я потерял в какой-то момент себя, я начал жить тем, что мне диктуют. Но при этом оставался искренним, что удивительно. Я бы хотел забыть этот период. — И свои победы? — Нет, я бы их оставил, — прошлое стало комом в горле, — но я бы вдохнул побольше воздуха и крикнул что-то вроде того, что я другой. А когда этот крик был, меня начали ненавидеть. — Тебя можно только любить или ненавидеть — третьего не дано. Я молчал долго: казалось бы, обычные слова, которые я слышал от всех, кого я смел слушать, обрели что-то новое. — Пусть ненавидят. Пусть видят во мне машину, которой я никогда не был. Я хочу получать от жизни удовольствие во всех ее проявлениях. Я просто хочу дышать и знать, что где-то меня любят несколько человек. — Они дико ненавидят себя, ведь любят тебя себе в ущерб. — Их проблемы. Меня не волнует, что там в других головах. Со своей бы разобраться. Я впервые слышал, как душа рассмеялась, а свечение стало чуточку слабее. Неожиданно она обрела форму человеческого тела и поравнялась дыханием с Мэрркой. Я боялся, что она её разбудит, но понял: душу вижу только я сам. — Когда ты уже научишься эмоции контролировать, полено? — Мэррка будто стала невидимой. — А в чем, по-твоему, жизнь? Не в этом, что-ли? Не нужно меня наказывать за то, что я делаю. Я ведь не Иисус, которого распяли. Душа пропала, а я наконец пролистал Мэрркин плейлист до конца и включил первую попавшуюся песню. Don’t crucify me, I am not Jesus I am a sinner and a prodigal son. И пусть я и останусь им, грешником и блудным сыном. Так будет легче всем, а мне — в первую очередь.