Привязанная кошка

       Ох... Какой же стыд.       Продолговатая колбочка легко вскальзывает во влагалище, заставляя выдавить из себя очередной вздох.       В комнате душно, очень влажно из-за горячей воды в ванной. Волосы липнут к вспотевшему телу, левая рука крепко держится за бортик купели.       Как же постыдно, Маомао.       Пробирка — подарок от Женьши — крепко сжата в руке, снова и снова выскальзывает из промежности и входит обратно. Тешит первые чувствительные сантиметры внутри.       Как ты вообще до этого дошла?       Предмет из прочного стекла заставляет зажмуриться, перестать контролировать вздохи и ускорить темп.       Если бы сестрицы узнали, медяный дом бы рухнул.       Глаза закрыты, перед ними лишь темнота, все мысли только об ощущениях между дрожащих ног. Раскалённый разум уже заменяет колбочку на член любимого. Кошечка соскучилась? Очень заметно.       Осознанного темпа не хватает, и приходится хаотично вдалбливать в себя пробирку. Она подходит для удовлетворения: лёгкая, абсолютно гладкая, не огромная и не слишком длинная. Но этого всё равно недостаточно.       Рука тянется к клитору, поглаживает, сильно надавливает, но не успевает она начать тревожить его грубее, как отлетает от этого места и хватается за край купели. Нет. Всё ощущение только внутри.       В голове — белый шум, в руках — дрожь.       Быстрее, сильнее, хаотичнее, резче. Так, как бы в неё входил Женьши после долгой разлуки.       Впервые заниматься таким — стыдно. Но как же это приятно.       Вода в ванне слегка плескается, вытекает за пределы купели. Маомао плевать, хочется ещё. Господи, поскорее бы он вернулся! Она больше не выдержит.       Колени побаливают, ноги затекают. Грудь покалывает от возбуждения. Неужели она портится? Раньше любая пошлость, ласкание себя — неприступная крепость, которую Маомао не собирается покорять. Сейчас — блаженная нега.       Капельки воды падают пластом на пол, как и убеждение Маомао в том, что она в жизни не будет дрочить, думая о нём.       Доводит. Он её откровенно доводит! Почему этот человек везде? Один раз стоит уехать, и вот — тело Маомао готово ныть и бунтовать против убеждений хозяйки.       Нет, это просто возмутительно. Женьши в отпуске: он должен был находиться с ней, болтать и говорить с ней, читать книги с ней. А не убегать на работу от неё. Каким блягодятством его выдёргивают и пинают за стол с документами?       Маомао завидует документам. Они чувствуют его пальцы на себе.       Его длинные, столь приятные пальцы сейчас перебирают какие-то жалкие бумажки, нежат меж фалангами и расписывают лёгкими движениями. Они ложатся под его ладони, наслаждаются вниманием господина Женьши.       В ванне становится ещё душнее. Пар так и норовит залезть под кожу.       Всё же это не то. Пробирка не так сильно растягивает её, не так глубоко входит и не тешит место за ушком. Однако Маомао настолько забавляет своё воображение, что дрожь с протяжным писком сами вылетают из её стана.       Ноги сжимаются ещё сильнее, пытаются доставить себе удовольствие. Ей мало: как только рука с колбочкой останавливается, тягучее ощущение трения и потери контроля исчезает, заставляя её скучать по нему.       Движения снова начинаются. Приятные терзания опять чувствуются внутри. После оргазма всё становится чувствительнее, из-за этого двигать колбочку немного больнее. Маомао, обожающая боль от онемения, вызванного ядом, только рада.       Она старается замолчать, сжать или зажать себе рот — безрезультатно. Хриплый голос всё же слышен.       Если Шуйлянь случайно услышит — Маомао впервые в жизни умрёт со стыда.       На её ночи с господином и так смотрят сквозь пальцы, а на то, что эти ночи проходят в его личных покоях, еле закрывают глаза. Что будет, если кто-то узнает о том, как именно она использовала его личную ванну?       Постыдись, Маомао. У тебя нет статуса для такого количества дозволяемого.       И всё же стеклянный предмет окончательно разочаровывает Маомао. Второй раз кончить не получается, какая досада. Пробирка выскальзывает, падая на дно купели. Лоб утыкается в лежащие на бортике купели руки.       Яркий румянец — подтверждение её греха.       Женьши разрешал ей пользоваться его ванной, заявлял, что это их совместные покои, и пусть она не переживает на этот счёт. Но во взгляде Шуйлянь всегда было написано, что, даже если она и спит с юным владыкой, после этого она обязана покинуть это место.       Сейчас Маомао кончила в его личной ванной при личных покоях. Муж с женой не всегда спят в одних покоях. Об их отношениях даже не догадываются, что уж говорить о свадьбе.       Ей двадцать три года. Постепенно возбуждение спадало, щёки приобретали обычный вид, а дыхание выровнялось.       Нет, она больше не будет таким заниматься: потом мысли странные в голову лезут.       Пока Маомао вылезала из купели, умудрилась поскользнуться: ноги до сих пор дрожали.       У неё есть около двух часов до прихода Женьши. Нужно перебрать травы и написать одну новую главу о новых находках в действиях нового яда.       Да, она начала вести такой дневник.       Навязчивые мысли не покидали. Всё вертелись, вертелись, вертелись. Кусочек шоколада сам попал в рот. Она в этом уверена.       Маомао села за стол. Она едва достовала грудью до письменной поверхности. Она взяла кисть в руки и начала писать. Такой почерк разве что сама Маомао и разберёт. Шифр, а не обычные сведенья о ядах и травах.       Так же ловко она скрывала своё влечение. Шоколад никогда бесследно не проходит. Афродизиак — раз плюнуть, никого уже не удивишь её устойчивостью к данному препарату. К «чистому» шоколаду она не испытывала такого иммунитета. Во-первых, из-за его малого количество в её жизни — только с недавних пор он начал появляться перед кошачьими глазами.       Скука смертная. Сидеть и писать. Засушенные травы — прекрасно. Но тело не даёт разуму соображать, нет никакой мотивации продолжать письмо дальше.       В противном случае её взбудораженное тело само засунет гладкий конец кисти куда не следует.       Кисточка летит на своё законное место.       Пол громко скрипит под топотом женских ног. Она, недоходя до небольшого комода, вертела головой, стараясь отогнать соблазн достать оттуда весьма занятную вещицу.       Всё же неведомое чувство побеждает, вынуждая щуплые руки открыть ящик и достать оттуда полупрозрачный халатик.       «Хочешь, я отдам тебе то бельё, в котором соблазняла мужа?»       Фраза Чуэ отчётливо выползает в голове.       Постыдно. Разум срамит хозяйку за такие мысли.       — И всё же, оно у меня.       Халатик, однако, длинный, стиль «чтоб-ничего-лишнего» играет в своих истинных красках. Скрывать ей почти нечего (так считает она), но полупрозрачная ткань выдаёт с потрохами всё тело миниатюрной травницы.       Маленький клубочек скатывается внутри неё, по коже пробегают большие мурашки. Что это? Желание надеть это прозрачное нечто?       При каких обстоятельствах она вообще согласилась его забрать?       Ответа на риторический вопрос, конечно, не следует. Как и здравых действий травницы. Нет, возможно, для той, любящей Маомао, это в порядке вещей, но для привычной Маомао — черта, которую она не хотела бы переходить.       Наряжаться для него? Проверить, насколько всё гладко выбрито? Серьёзно? Даже цикл пересчитать на всякий случай, вдруг именно сегодня должны начаться месячные.       Почти прозрачный шёлк приятен коже, струится и делает весь стан легче, воздушнее, утончённее.       «Не могу понять: я либо более женственная, либо более смешная».       Всё же на свой страх и риск халатик остаётся на теле.       Возможно, она считает минуты — а может и секунды — до прихода Женьши домой.       И всё же просто ждать тоже скучно. Маомао прихорашивается: расчёсывает волосы, поправляет чёлку, смывает веснушки и закидывает в рот ещё один квадратик шоколада. Зачем? Сама не знает.       В итоге приходится отойти в ванную, а там, по счастливой случайности, уже расцвёл цветочек, который она посадила в горшочек и поставила в угол комнаты. Маомао пропадает в ванной.       Разбросанные полотенца, валяющиеся на стуле, кровати и углу стола, встречают Женьши. Яркие благовония бьют в нос навязчивой дымкой.       — Моя кошка, ты тут?       Голос разлетается по комнате — ответа не следует.       Лишь треск фитиля содрагает тишину.       Такое радостное выражение лица сползает до разочарования.       «Значит, её нет».       Женьши вяло плетётся до кровати. Перед тем как сесть, снимает с себя тяжёлые одеяния и надевает лёгкий шёлковый халат, расшитый голубыми нитями.       На кровати боковым зрением он замечает книгу. Судя по рисункам, записи Маомао. Женьши берёт их, проводит подушечками пальцев по высохшим чернилам.       Ему нравился её корявый почерк, ему нравится, как раздражённо она переписывает свои каракули на более утончённые и аккуратные после замечания от кого-то.       Только у неё были такие неразличимые иероглифы.       Рисунки — сборище хаотичных линий, которые лишь Маомао и разберёт. Но это правильно, учитывая, какие сведения о ядах она туда записывает.       Цветок настолько завлёк кошку, что она напрочь забыла, как одета и кто должен вернуться домой. Вылетев из ванны с горшочком, она быстро подошла к столу и поставила растение на деревянную поверхность.       Женьши, испуганный внезапным вторжением, дрогнул. Книга вылетела из рук и упала на пол.       — С возвращением, господин Женьши.       Улыбка до ушей, яркий румянец, слегка трясущиеся ресницы — сладость для него.       Его щёки начало жечь.       — Куда ты уходила?       Он надеялся, что Маомао вообще никуда не уходила с момента его отъезда на работу.       — Никуда.       — Но, на теб-       Приглушённый свет сзади травницы просвечивал сквозь полупрозрачную ткань. Член дёрнулся.       Аккуратный изгиб поясницы, переходящий в небольшие, но округлые ягодицы, худая спина и маленький разворот плеч. Рука мешала рассмотреть миниатюрную грудь, ставшую совсем немного, но больше. Женьши старательно пытается подкормить кошку.       Она заметила, как его кадык дёрнулся.       Взгляд зацепился за это движение, заставляя руку, незадолго до этого держащую горшочек с цветком, докоснуться.       — Это-о, — протянула Маомао, не зная, как вообще это́ объяснить.       Она не успела договорить — чужие руки схватили женское тело.       — И что это?       Даже голос стал слегка выше по тональности.       — То, на что ты, видимо, меня провоцируешь.       Руки сами скользнули на его плечи, притягивая к себе. Язык сам начал бойню с его, а затем приласкал, зашивая раны. Ладони, по которым она так скучала в ванной, скользнули от спины к пояснице и повторили те же действия снова.       Женьши удалось попробовать сладкий вкус шоколада с её языка, проглотив небольшое количество.       Когда они отцепились друг от друга, ниточка слюнки протянулась сантиметров на пятнадцать, перед тем как порваться и упасть в ложбинку меж груди Маомао.       — Вы плохо умеете себя контролировать, господин Женьши, если срываетесь, лишь увидев меня в таком. — Маленькая ручка юркнула под его халат, но не докоснулась до твёрдого члена — лишь прошлась вокруг, заставив Женьши нервничать.       — А ты плохо умеешь воздерживаться от того, что тебе интересно.       Его правая рука двигалась всё ближе к завязкам, но, не дотягиваясь, ушла в сторону.       — Господин Женьши, вы давно танцевали?       Вопрос? Нет. Ей далеко всё равно, когда он на самом деле в последний раз танцевал. В прошлый раз на мероприятии, где он мог бы это сделать, её чуть не задушили.       — Допустим, что да.       Его улыбка поистине лисья. Хочет ввязаться в эту игру и отнять управление? Игривый голос; сладкий, шоколадно-манящий вкус на любимом ею языке — всё это признаки кокетливости Лунного принца.       — Тогда не прочь ли вы со мной станцевать?       — Как же я могу отказаться? Моя кошечка ведь так соскучилась по мне.       В его тоне был... намёк? Тон — лёгкие пузырьки шампанского, лопающиеся на поверхности жидкости.       Проследив за его взглядом, Маомао напоролась на кинутую под стул колбочку.       Румянец застилил не только щёки, но и грудь.       — Она так сильно скучала, что прибегла к любым способом скрасить часы ожидания. — На предпоследнем слове прозвучал особый акцент.       Повисло молчание. Начальная поза вальса была занята, но никто из них не двигался, а смущёная травница так и вообще опустила голову в пол, демонстрируя любимому свою макушку.       — Так соскучилась по мне... Это даже будоражит меня. И не только меня. — Его глаза не смотрели туда, в отличие от её. — Отнюдь, я не жестокий, и если таково твоё желание, я могу удовлетворить тебя лучше, чем это сделал один из элементов моего подарка. — Лёгкий, но смазанный поцелуй обжёг чувствительное место за ушком.       Неожиданно она подняла на него голову. Томный взгляд и лисья улыбка парализовали на некоторое мгновение.       — М-м... Даже если так, что вы мне сделаете? Казните? Ну же, Женьши. — Тонкие кисти скользнули по его напряжённой шее. — Ты не умеешь играть с огнём: ты либо сгоришь, либо убежишь от пламени. — Ланиты растянулись в игривой улыбке, будто она делала ставку, которая обязательно сыграет. — И если я имею желание соблазнить тебя, то не тебе решать, будешь ли ты соблазнённым или нет.       Её схватили за подбородок, жёстко обхватили пальцами щёки и притянули к собственным губам. Язык быстро нашёл вход в чужой рот и начал истерить против другого. Правая рука — та, что была свободна — пронеслась по её спине и крепко прижала бедняжку к своему телу.       «Он упирается мне в живот».       Женьши подхватил её на руки, быстро подошёл к столу и, аккуратно посадив Маомао на деревянную поверхность, прижал её к качественному дереву.       — Решили раздавить меня, Женьши?       В перерыве меж поцелуями всё же получалось кинуть пару фраз.       — Твою дразнящую натуру.       Глаза стремительно темнели, от яркого цвета танзанита не осталось и гроша. Ладони стали требовать, брать, но только не отдавать.       — М-м... — будто нехотя, она скривила лицо, — а вы уверены, что справитесь?       — К своей кошке подход уж найду.       Клыки врезались в мягкую кожу на шее. Где вся трепетность?       Маомао вскрикнула.       Нет комнаты без тёмного угла, как нет Женьши без тёмной стороны, если его возбудить. Говорить с ним сейчас — подобно тупости: он слишком заведён.       Разум кошки кричит об опасности, будто её сожрут и съедят заживо. Зверь не будет терпелив. Однако маленькая представительница кошачьих не против позаигрывать с другим хищником.       — Ты бываешь отнюдь коварна.       У него гортанный шёпот, смахивающий на недовольный рык.       Приглушённый свет играет Маомао на руку. Если бы она была свечой, то каким бы ароматом благоухала? Ответ на этот вопрос она не получит.       Лекарства в маленьких дозах непременно полезны, но если увеличить количество, станут ядом. Они отравляют свои тела друг другом снова и снова, теряя сознание, приходя в себя, но не вырабатывают иммунитет. Нет антидота от влечения, любви, привязанности.       Привязанности.       Кошки своенравны, свободолюбивы, с характером и явным видом «это-ты-у-меня-дома-а-не-я-у-тебя». Все, кто принадлежат семейству кошачьих, не привязываются. Не отдают свою душу человеку и не страдают, если он умрёт. Им всё равно.       Люди связывают кошек узами с собой, дарят им всё, что только можно, воспринимают их за собственных детей и лелеют, как самое дорогое сокровище.       Маомао связана. Она больше никогда не сможет развязать узлы на прочных верёвках и уйти отсюда.       Ни-ко-гда.       Язык за ушком быстро приводит в себя, вырывая и хватая протяжный выдох.       — Мой любимый звук, — шепчет Женьши. Кажется, он прикусывает её мочку.       У неё нет сил ему отвечать: тело горит, а халат задирается. Хотя зачем его поднимать, когда и так всё видно?       В комнате прохладно, несмотря на то, что в покоях принца всегда топят и поддерживают температуру.       Маомао не терпит: устала ждать пока её съедят. Она сама лезет в пасть хищнику.       — Не медли, я не смогу долго выжидать...       — Не сможешь? — мурчит. Неужели перенимает её привычки?       Вулкан внутри? Нет. Зарождается новая звезда — из взрыва ощущений.       — Откуда у тебя такой халат?       И что он ожидает от неё, когда её промежность тешат два больших для Маомао пальцев, клитор натирают, а за ушком вылизывают?       — Мао-мао.       Он её мучает. За окном громко стрекочат сверчки. От напора с его стороны со стола падают кисточки и качественная бумага. Ему всё равно: всё, о чём он думает — лёгкий халатик на её теле.       — К-какая разница? — всё же выдавливает Маомао.       А правда. Зачем ему это? Любовь, как вселенная, зарождается из взрыва эмоций. Влечение Маомао, как действие яда, расползается онемением по телу.       Половые губы ноют, внизу живота уже трижды сжался клубок. А Женьши всё тянет маленькую ниточку, вынуждая Маомао проклинать себя за то, что вообще решилась на такую авантюру.       Им неинтересно просто ходить по льду, нужно бежать и слышать за собой громкий и раскалывающий сердце хруст. Даже самые маловодные реки иногда выходят из берегов.       Она старается оттолкнуть его от себя, сильно бьёт ногами по его коленям, старается вытащить из себя его пальцы, но всё безуспешно.       — Отпусти! Женьши отпусти!       Милому принцу по барабану. Пальцы сильнее вбиваются внутрь. Мягко, горячо, влажно и приятно внутри. Их сжимают, разжимают, отчего на головке члена появляются капельки предэякулята.       Он старается услышать каждое малейшее изменение в её тоне и вздохах. Если двигать пальцами быстрее, то она начнёт приоткрывать губы, и когда воздух будет проходить по нёбу, будет вылетать короткий хрип. Если медленнее — закусывает уголочек губы и дышит носом. Но лучше, когда он входит не слишком быстро, не слишком медленно, играет с клитором.       Правая ладонь Женьши накрывает животик Маомао. Нежно надавливает.       — М-м..!       И всё же она хватается за его предплечье, впивается ногтями в светлую кожу. Под ней текут бурлящие реки с быстрым течением и высокими порогами.       — Отпусти! Отпусти! Отпусти-и!       Голос дрожит, мелит быстро-быстро. Все ощущения концентрируются только в одной точке. Она зажмуривает глаза, а её ресницы обильно дрожат.       — Восхитительно.       Его ладонь чуть сильнее надавливает на плоский живот и, продолжая это действие, ведёт вниз, придавливая.       — Что ты делаешь?       — Заставляю тебя кончить, не видно?       — Видно, н-но зачем давить?       — Узнаешь.       Маомао откидывает голову на стол.       Ноги дрожат, пытаются свестись и закрыть Женьши проход к промежности, но всё безуспешно: он раздвигает и удерживает её ноги локтями и предплечьями.       Загадочность — интересно, маняще, столь опьянюще. Она всегда была падка на яды, но то, что с ней сейчас делают — новая грань.       Пальцы на ногах тянутся на себя, руки сильнее царапают предплечье Женьши до кровавых отметин — клеймения Маомао.       — Не волнуйся, после этого, ты больше никогда не сможешь удовлетвориться одной лишь колбой, — раздался хитрый шёпот над её ушком.       — Женьши, отпусти! — прищит, уже плевать на смущение, только бы выпустил и прекратил эту муку.       — Помяукаешь мне?       Маомао не отвечает ему. Блаженная волна накрывает резко и бесцеремонно. Глаза закрываются, и в груди взрывается яркий фейерверк. Этот оргазм стал самым запоминающимся, не похожим на остальные, и оттого необычным. Маомао тянуло узнать, почему её так трясёт, и хочется расшить всё тело Женьши кровавыми царапинами.       Бёдра дрожат, она старается их угомонить, но ничего не выходит.       Тело опадает, будучи обессиленным. Руки не держат, глаза не хотят открываться.       — Что это было?       Он ухмыльнулся. Эта ухмылка вынудила её поднять голову.       Абсолютно прозрачные капельки играли со светом внизу его торса, пальцы навязчиво блестели. Фитиль всё ещё трещал недалеко от них.       Он что, только что довёл её до иного оргазма?       Даже сестрицы не удосужились честью ощутить его на себе.       — Ясейчаспротру.       — Не тараторь, Маомао.       Он подхватывает её на руки. Маомао еле успевает схватиться за его шею, ведь руки всё ещё гудят после фейерверков.       — Успокойся, всё в порядке, — шепчет ей Женьши.       — Тебе легко сказать.       Колени коснулись мягкой поверхности: он сел на кровать и сверху посадил Маомао.       Твёрдый член коснулся влажных половых губ. Она прикусила уголочек рта.       — М-м.       Он поддался, когда одним лишь указательным пальцем она повалила его на спину, оказавшись между его ног.       — Не о чем? А как же ваше удовлетворение?       С кошачьей грацией она придвинулась к нему. Пластично подняв руку, Маомао докоснулась до члена через ткань халата.       Глаза заинтересованно заблестели после гортанного полустона Женьши, руки сами обвились вокруг эрекции, слегка надрачивая.       Неподдельный интерес растекался по Маомао.       Её щёки ярко заполнил румянец, травница заметно давила лыбу.       — Ты издеваешься?       Голос Женьши сорвался на стон, а рука Маомао — та, что держит член ближе к головке — внезапно начала нежить её.       — Да.       В ней не было и капли сомнения. И всё же он был красивым: эти волосы, собранные в хвост, недовольное лицо, но выдающий его багрянец на светлых щеках, острый подбородок и дрожащие длинные ресницы.       Кошки весьма любопытны: из-за своего своенравия любят исследовать места и других сородичей. Но они так же защищают свою территорию: шипят и дерутся, если нужно вышвырнуть с неё незваного гостя.       Они бывают ревнивыми собственниками, не позволяющими своей паре даже уйти с их определенного местечка, а если это наглое животное попробует сдвинуться — укусят.       — В следующий раз, откажись от выхода на работу в наш совместный выходной.       У неё необычный для него тон, ранее не слышанный и с ноткой перца. Синие глаза весьма видно светятся в приглушённом освещении, отражая его.       — Моя кошка ревнует? — Сначала он лыбится от факта, но уже через мгновение хрипит.       — Я оттяпаю тебе член.       — Понял.       Маомао раздвинула полы халата, обхватив его своими холодными руками. От контраста пресс Женьши напрягся, и травница маслено провела взглядом по упругим кубикам. Выступающие на предплечьях вены напряглись из-за его желания начать дёргаться.       «Как это вообще в меня помещается?»       Кошки любят мучать: они гоняются за мышью до тех пор, пока она не перестает пищать. Коварные животные.       Маомао проводит руками от основания члена до самой вершины головки, крутит там пальчиками, слегка массирует, размазывая капельки предэякулята.       Как и у всех людей, у него должно быть слабое место, так?       Травница, не прекращая своих ласк, целует самый нижний кубик пресса, двигается дальше вверх. Сосок, твёрдая грудь, набухшая венка на шее.       — Коварная кошка.       Ему не дают кончить, затыкают одним острым взглядом.       — Ты хочешь, чтобы я умолял? — Усмешка, но недовольная.       — Возможно.       И вправду, почему бы и нет? Она уже сказала: она решает, почувствует он экстаз или же нет.       Заставить Лунного принца просить? Никому в Империи не дозволено так с ним обращаться, только сам Император имеет право называть его по имени, что уж говорить о прошении о чём-либо.       И всё же Женьши плевать на все его полномочия и статус. Он готов умолять любимую женщину.       — Прошу, позволь до тебя дотронуться.       Маомао крепче сжимает ствол, ползёт языком по шее, размазано целует угол его челюсти, подбородок, губы. Затем повторяет эти действия снова и находит заветную зону ближе к загривку. Прикусывает её зубками и тешит мягким языком, зализывает.       Женьши путается в пространстве. Слишком хорошо и приятно. Он не может о чём-то думать.       — М-м... Я подумаю.       Травница внезапно и больно кусает его за чувствительное место. Женьши вскрикивает, краснея сильнее. Злость и недопонимание накатывают и захлёстывают его с головой.       — Возможно-о...       Холодные пальцы руки — той, что незадолго до этого держала головку члена — тягуче плетутся по каждой упругой мышце и венке. Касаются едва ощутимо, заставляя небесно красивого мужчину ворочить головой от желания прикоснуться жёстче, резче, сразу.       — ...я-я, по-ду-ма-ю... — тянет Маомао: жестоко и бессовестно.       — Умоляю, разреши! — всё же вылетает из него.       Маомао не успевает ответить: её хватают железной хваткой, притягивают к себе, клеймят кровавыми укусами и несут прочь из спальни.       — На улице дождь, мы заболеем.       — Плевать.       Ему, кажется, уже на всё плевать. Его держали в кандалах и выпустили на свободу. Женьши горит, пышет своим теплом и окатывает им из огромного ведра Маомао. Хочет, чтобы кошечка захлебнулась, утонула в этом потоке и никогда больше не вдохнула воздух.       Пятерня заползает в её волосы, другая ладонь нестерпимым натиском сжимает женское бедро.       На улице идёт ливень. Помнится, они таким уже занимались (опять же по инициативе Женьши).       Он крутит её, старается дезертировать и падает с ней на мокрую траву. Её халат, подаренный Чуэ, промокает, становится прозрачным и ничего не скрывает.       Замечая, как на неё смотрят, Маомао отводит взгляд и еле слышно бубнит:       — Простите за такой смешной вид.       Скорее всего, она не кидает камень в сторону своей самооценки. Маомао лишь думает о том, насколько этот халат шёл Чуэ.       — Не говори такое. — Его голос был недовольным хрипом, переходил в кроткий рык на конце, ему было противно слышать оскорбления в её сторону, особенно от самой Маомао. — Мне нравится. Ты в нём... более сексуальная, женственная, манящая.       Каждое его слово сопровождалось поцелуем. Ладони расположились по обе стороны от прекрасной головы травницы.       — Моя прекрасная кошка. Ко-варная, пре-лестная, нео-тразимая, ум-ная.       Та Маомао, которая всегда будет связана и больше никогда не обретёт свободу в этой жизни.       Она ей не нужна, чужда. Этот человек, клеймящий её, дарит ей лучшую жизнь. Конечно, у монеты две стороны: местами он — хищник, сжирающий бедняжку, но другая его личность — лучшее.       Осознание приходило долго, а прилетело выстрелом в сердце. Это он начал продвигать женщин в медицине; это он дал ей возможность заходить к шарлатану и использовать его ингредиенты; это он спасал её не один раз; это Женьши отправлял её есть и пить, когда она не была готова, сама этого не понимая; это он уважал и ценил её. Он лелеет, он помогает, он любит, он расценивает её как любимую собой женщину, как единственную спутницу в жизни и до гроба.       Это. Всё. Он.       Тяжёлые капли бьют по его спине и только потом падают на землю. Женьши выполняет роль навеса для неё: скрывает от потока.       Маомао хватает его, притягивает к себе и целует, дерётся и зализывает его язык. В голове — белый шум, и лишь жар внизу живота. Она хочет его и получит.       Травница трётся о член, провоцирует на неизбежное.       — Согласись, я неплохо держу самообладание, — усмехается Женьши сверху. Видимо, горячую голову охлаждают ледяные капли.       — Я не хочу этого.       — Ты недовольна?       — Не знала, что у вас проблемы со зрением, господин Женьши.       — Убери эту приставку к имени, она давно не касается тебя.       Она не слушает. Хватается рукой за его эрекцию. Трёт и трёт. Выдирает из мужской гортани сладостные звуки и глотает их вместе с его слюной после поцелуя.       Долго на земле задерживаться не приходится. Большие ладони подхватывают и ставят перед крыльцом, заставляя опираться руками на него.       — Оставь этот халат, мне нравится.       Женьши задирает его выше, лишь по поясницу. Этого будет достаточно для открытия себе прохода в блаженную негу.       Ладони Маомао дрожат, ноги еле держат. Ей приходится сильно напрягаться, чтобы не упасть на землю.       Дождь льёт обильнее, смывает с кожи все эмоции, кроме похоти — чистой и откровенной похоти.       Возможно, лёд под ними давно треснул, а вода давит на тело сильнее, сильнее, сильнее... Рот открывается, она захлёбывается то ли от недостатка воздуха, то ли от ощущения наполненности внутри.       Она скучала по нему.       Голова опускается вниз, взгляд направлен на собственную промежность. Так стыдно смотреть на то, как в тебя входят, и всё же столь заводяще.       Женьши проходится рукой по миниатюрной спине, губами целует каждый позвонок и плечи любимой.       Она хватается за возможность выбраться из ледяной воды или же за тыльную сторону его ладони?       Женьши не терпит: пропускает все умеренные толчки и сразу теряет столь хвалёный контроль. Темп становится хаотичным и неконтролируемым.       Халат сильно тянет к земле, импульсы от Женьши только усугубляют ситуацию, ладони еле-еле упираются в деревянную поверхность. Оказывается, в такой позе ещё приятнее.       Маомао приятно до потери сознания. Хрипы и вздохи, похожие на кошачье мяуканье, долетают до ушей принца снова и снова, вызывая чуждые раньше эмоции.       Он получает от этого больше удовольствия, чем когда удовлетворяется сам.       Никто из них не говорит: слишком много эмоций в один момент времени. Маомао не терпит и трясётся, царапает господина до кровавых отметин. Завтра ему придётся очень тщательно их скрывать от окружающих глаз.       Ей всё равно, так по барабану на все эти светские обязанности, этикет. Нет предела совершенству, как нет предела удовольствию после разлуки, даже если он действительно жёстко обхватывает её тело и заставляет влагалище трястись и ныть. Ей только нравится.       Когда секс стал казаться не опасностью, ради избежания которой она наносила веснушки и старалась по ночам не ходить по кварталу, а приятным и желанным занятием? Когда она начала скучать по его члену и губам?       Всё, что вокруг — бред. Нет ничего лучше, чем момент здесь и сейчас.       Кошка дорвалась до свежего мяса, молока и тёплого пледа. Она ни за что не отпустит блаженный экстаз.       Его руки везде, а поцелуи и бордовые отметины в виде полумесяцев окутывают лучше любого одеяла и гроба после смерти.       — Назови меня по имени.       Он вообще мыслит? Кажется, нет. У неё нет на это полномочий, и если кто-то услышит — отрежет ей голову. Но Женьши слишком увлечён мягкостью и жаром внутри Маомао, чтобы вообще соображать.       — Я не могу... — еле выдавила Маомао.       — Можешь.       Мужская рука тянется к клитору. Из-за быстрого темпа и сильного давления на чувствительную точку Маомао не выдерживает и снова шипит, закидывая голову на его плечо.       — Зуйгецу...       Слишком мало для его насыщения. Но она действительно не может сказать громче, иначе Шуйлянь может услышать.       Ему не нравится. Он сильнее давит на клитор, но не позволяет кончить.       — Протяжнее.       Нет больнее и досаднее муки, чем недозволенее получить желаемую разрядку. Кошка ноет, вертится и кривится от ярости.       — Зуйге-ецу!       Женьши не выдерживает, в последний раз кусает её до кровавого следа на худеньким плече.       Экстаз накрывает с лёгким и довольным хрипом. Пока он кусал её за плечо, она оставила ему красные полосы на загривке. Когда он будет мыть голову, они, вероятно, будут сильно щипать. ***       — Почему ты напомнил мне о... кхм, об этом?       Уставшие и удовлетворённые, они сидели и пили чай. Да, ночью, а что?       — Тебе сказать честно?       — Конечно.       Женьши ухмыльнулся и отпил чай, закинув ногу на ногу.       — В наборе не было этой колбочки. Я купил её отдельно и положил в него.       — То есть?       — Я специально отдал её тебе, зная, что ты захочешь с ней это сделать.       Соответственно, Женьши выбрал ту, которая не повредит ничего внутри Маомао.       — Выглядите весьма невозмутимо, — прошипела травница: больше от смущения, чем злости.       — Ну это как сказать.       Ткань между ног была заметно натянута.       — Как вы там говорили? «Если таково твоё желание, я могу тебя удовлетворить». Так?       Она поднялась, ставя чай на стол.       — Тогда, Женьши, я готова исполнить ваше желание. ***       А как они провели оставшийся отрезок ночи, мы не узнаем.       Единственное, на утро Шуйлянь смотрела на Маомао и юного владыку очень призренно. А вечером так и вообще заявила, что идёт ночевать в другое крыло.       Все знали, почему.