Глава 21. Не могу забыть

Поцелуй вышел спонтанным, никто из двоих не знал до последней секунды, что это произойдет. Энакин вовсе не собирался делать ничего подобного, хотел лишь утешить Асоку, убедить в том, что она не хуже других и избавить от незаслуженного чувства вины за смерть матери, о котором она сама не подозревала. Считала, что просто скучает по маме и хочет, чтобы та была рядом как у других детей, а на самом деле винила себя в том, что мама умерла из-за нее. И так остро, просто до боли в сердце хотелось Скайуокеру защитить эту девушку, прижать к себе и не отпускать, чтобы с ней ничего более не случилось. Но вот поцелуй… Как это вышло? Ведь он любит Падме и хочет добиться от нее взаимности любыми путями. Даже к учебе возвращается отчасти поэтому, чтобы она увидела его другими глазами, поняла, что Энакин не просто малолетний шалопай, а серьезный мужчина с твердыми намерениями и устойчивой жизненной позицией, что он явно лучше этого ее женишка, партийного хлыща. И эти занятия с Асокой тоже являлись лишь этапом, ступенькой на пути к истинной цели. Теперь же… Энакин сам не знал, что теперь. Просто в тот момент когда Асока оказалась так близко к нему, настолько, что ближе не бывает, он почувствовал что-то странное. Вот Энакин стоит, прижав к себе ее дрожащее тело. Слышит прерывистое дыхание Асоки, чувствует удары ее сердца возле своего, такие беспокойные как трепыхание крыльев пойманной птички. Ощутил тепло ее тела, ее слезы на своей майке. И понял, что не может, просто не имеет права оставить эту девушку наедине с ее страданиями. Что она стала ему родной и близкой, даже не как друг, а несколько иначе, как родное существо, без которого жизнь становится хуже, теряя что-то настоящее и природное. И само существование станет искусственным, ненатуральным, будто бы напоказ. Энакин понял с небывалой остротой, что не хочет этого, что все его силы сейчас направлены, чтобы удержать это лучшее и настоящее, что пришло в его жизнь вместе с Асокой. И когда она посмотрела на него он провел в этом взгляде все то же самое. Увидел, что девушка тоже боится отойти от него, не хочет, чтобы он уходил и бросил ее вот так, видит в нем надежду на спасение от внутренней боли. А когда их губы потянулись навстречу друг другу, словно желая упрочить эту возникшую у них связь, оба не стали сопротивляться этому зову или просто не захотели. Сделали то, к чему подталкивала их сама судьба, сведя вместе в нужное время, в переломный момент жизни обоих, чтобы оба спасли друг друга и наставили на верный путь. И поцелуй вышел долгим, прочувствованным и прерывать его не хотелось, как долгожданный глоток воды после пути через пустыню. Тем неожиданнее было то, что Асока внезапно напряглась и прежде доверчиво прижимаясь к парню, вдруг резко выпрямилась и толкнула его обеими руками в грудь. Энакин замер, взглянув на нее. От прежнего выражения нежности и почти мольбы не осталось и следа в ее лице. Оно вновь стало жестким, а глаза суровыми. Таким же как голос девушки, прозвучавший холодно и отчужденно: — Что это значит? Как ты вообще посмел это сделать? Энакин произнес растерянно и с недоумением: — Это значит, что ты мне нужна, что я понял, что мы встретились не просто так, что ты не должна жить своим горем и есть те, кому ты нужна. Но это высказывание, казалось, лишь сильнее раззадорило Асоку, обозлив ее до предела. — Вот, значит, как, — сказала она тоном, не предвещавшим ничего обнадеживающего — Значит, тебе стало меня жаль? Пожалел, типо, несчастную сиротку? Ах, ну конечно же! Как я могла забыть? Ведь с такими как я можно не церемонится! Раз не получилось с девочкой из высшей среды, с этой твоей практиканткой, так ты не растерялся и нашел более доступный вариант! Да не выйдет ничего у тебя! Ничего! — Асока, о чем ты говоришь? — попытался объясниться с ней Энакин — Я совсем не это имел в виду и вовсе не потому поцеловал тебя. Но та ничего не хотела слушать, она снова оттолкнула его от себя и крикнула с еще большей злобой: — Уходи! Уходи сейчас же! Я не хочу тебя больше видеть! Никогда! Она продолжила подталкивать Энакина к выходу и тому не осталось ничего другого. Он и так понимал, что не стоит обострять ситуацию, сейчас ему и правда лучше уйти, чтобы прийти потом, когда Асока успокоится, а он сам разберется в своих чувствах. Тем более и так уже поздно, мама наверняка волнуется. И Энакин молча пошел на выход, плотно закрыв за собой дверь.

***

Когда дверь за Энакином закрылась, Асока долгое время стояла без движения, прижавшись спиной к стене в комнате. Все эмоции, казалось, вышли из нее, оставив взамен пустоту. Все внутри нее ощущалось перевернутым вверх дном и вывернутым наизнанку, словно бы мир враз поменялся и никогда не станет уже таким как прежде. Ее поцеловали. Первый раз в жизни. Не позволив и помечтать о том, как это могло бы быть и с кем. И кто? Едва знакомый парень, даже не друг. А кто тогда? Асока не знала ответа. Энакин был всегда для нее загадкой, никогда она не понимала этого человека, какой он есть на самом деле. Он постепенно открывался ей, как особенная книга, которую не понять с первого раза. А сегодня открылся полностью. Но тем ли оказалось желанное знание? Хотелось близости, тепла, общения. Но такой ли ценой? В этом ли смысле? Ведь Энакин не любит ее, Асоку. Он любит свою практикантку с дурацким именем Пальмира. А с ней поцеловался сейчас чисто потому, что та не позволяла этого. Решил излечиться с помощью другой девушки, но это так не работает. Асока не лекарство и не средство помощи. Она живой человек и хочет любви лишь от того, кто полюбит именно ее, такую как есть, а не в качестве временной замены. Внезапно, осознав это, Асока поняла, что плакать ей больше не хочется. Надо просто принять случившееся как факт и больше не позволить ему произойти. Энакин тем более вряд ли сюда придет после всего, совесть не позволит, а если явится, так папа его выставит, Асока об этом позаботится. А сейчас надо отвлечься на что-то хорошее, что всегда вызывало позитивные мысли и помогало правильно настроится. Этим занятием, конечно же, было чтение, в котором Асока с детства находила покой и умиротворение, а так же спасение от всех бед и проблем жестокого мира. Она подошла к своим книжным полкам и стала думать, что же ей оттуда взять. На книги по пилотированию даже не глянула, не то настроение, чтобы мечтать о небесных просторах. Хотела было остановить выбор на какой-то из повестей о школе, но неожиданно рука сама собой вытянула из дальнего угла верхней полки не очень большую книжку в розово-белой обложке, достаточно старую и потрепанную. Это был сборник детских стишков, что Асока любила читать в детстве, перед школой и в начальных классах. Сейчас она давно уже ее не читала, поскольку выросла и еще потому, что и так знала всю книжку наизусть. Но сейчас внезапно поняла, что именно воспоминания детства помогут ей. Асока взяла книжку и устроилась на своей кровати, подложив под спину подушку и завернувшись в плед. Открыла наугад первую попавшуюся страницу и попала на стишок, что лучше всего отражал сейчас ее настроение. Эмма Мошковская, «Кислые стихи»: Встало солнце кислое, Смотрит — небо скисло, В кислом небе кислое облако повисло… И спешат несчастны кислые прохожие И едят ужасно кислое мороженое… Даже сахар кислый! Скисло всё варенье! Потому что кислое было настроение. Девочка на картинке под стихом, сидящая рядом с тарелкой, полной лимонов, смотрела на Асоку с пониманием и сочувствием. Асока перевернула страницу и там был более веселый и бесшабашный стих. Автором его был некто Олег Григорьев и назывался он «Повар»: Повар готовил обед, А тут отключили свет. Повар леща берет И опускает в компот. Бросает в котел поленья, В печку кладет варенье, Мешает суп кочережкой, Угли бьет поварешкой. Сахар сыплет в бульон, И очень доволен он. То-то был винегрет, Когда починили свет! На рисунке был этот самый повар, недоуменно смотревший на эту уху, что у него получилось. Прямо как Энакин, когда Асока расплакалась перед ним. Не удалось уберечься от мыслей, их призраки были повсюду. Асока вздохнула и перевернула страницу. Там был ее любимый стих, смешной и глупый, но дорогой сердцу маленькой Асоки. Юнна Мориц «Конец Шутилкина Бориса»: Шутилкин Борис Обожал пошутить: Кому-то за шиворот Мышь запустить, Живого ежа И живого ужа, При этом смеясь И от счастья дрожа!  На ёлку Друзей собирает Борис, И каждому Он приготовил сюрприз: Матвею Булавку воткнул в табурет, Сергею В берет положил винегрет, На сломанный стул Посадил Тимофея И сунул за ворот ему Котофея! А также, приклея к дивану Игната, Он крикнул: «Ура! С Новым годом, ребята! Сейчас мы отведаем Жареной утки - И я покажу Свои новые шутки!»  Но в этот момент Котофей Котофеич Мяукнул: «Шутилкин Борис Тимофеич! Мне глупые шутки твои Надоели! От них озверел я На прошлой неделе, А предки мои - Настоящие тигры! За шутки твои, За жестокие игры Сейчас я тебя С удовольствием съем! И думаю, это понравится Всем!»  - Он шутит! - Шутилкин в ладоши захлопал. Но кот не шутил! И Шутилкина слопал, Мяукнув: «Проказник! Дурацкие шутки - Ужасны, как праздник  В кошачьем желудке!» Обычно, читая этот стих или рассказывая кому-то вслух, Асока улыбалась, а сегодня лишь видела перед глазами Энакина, представляя как он совершает все эти каверзы. Нет, так больше нельзя. Асока со вздохом закрыла книгу. Хотела встать, чтобы вернуть ее на полку, но тут поняла, что силы ее оставили и она не может даже пошевелиться. Тогрута отложила книгу под подушку и накрывшись пледом, закрыла глаза, тотчас же погрузившись в глубокий, тяжелый сон.

***

Вернувшийся лишь поздно вечером Пло, несказанное удивленный тем, что дочь его не встречает, вскоре нашел Асоку в своей комнате, спавшей прямо в одежде, завернувшись в плед. Мужчина подошел, чтобы его поправить, но увидев лихорадочно покрасневшие щеки дочери, услышав ее тяжелое дыхание и потрогав просто раскаленный лоб, тотчас же бросился звонить соседке Розе Романовне, узнавать телефон ее знакомого врача.