Часть 1

— Он мой отец. Эти слова не выходят у Мирцеллы из головы с той самой минуты, как она узнала правду, и всё ещё не укладываются в сознании. Мысль пугающая. Её дядя. Золотой Джейме, который всегда улыбался, когда встречался с ней взглядом, но почти ничего ей не говорил. Впрочем, он мало с кем говорил в последние дни — да и улыбки исчезли. Сейчас они в трактире где-то в Эссосе. Грязном. Одеты, как нищие — потому что мы и есть нищие. А сир Джейме — дядя Джейме — отец — сидит, уставившись в еду. Словно вот-вот расплачется. Он уже плакал — не раз. Так часто, что Джоффри начал язвить. Но и Джоффри плакал. Томмен сказал это вслух, Джоффри ударил его, дядя Джейме ударил Джоффри, и тогда плакали все. Матери бы это не понравилось. Но матери больше нет. Её забрал её отец — нет, король Роберт. Побег почти удался. Мирцелла испытала настоящее облегчение, когда мать с дядей Джейме пришли за ней в башню, Томмен и Джоффри уже были с ними. Но потом — — Тебе надо поесть, — говорит Джейме. Отец. Дядя. Видимо, теперь он оба. От этой мысли выворачивает. С детства она слышала о чудовищных Таргариенах и их чудовищных детях. Дядя Джейме и мать — чудовища. Я — чудовище. И Томмен. Джоффри всегда был чудовищем. И теперь это тоже понятно. Она ковыряет ложкой тушёное мясо в миске. — Я не голодна. — Тебе нужны силы. — Пусть она умрёт, — говорит Джоффри. — Пусть мы все умрём. А лучше — нас всех прикончить. Это было бы правильно. Отвращение к Джейме просачивается сквозь каждое слово, как и отвращение к самому себе. Всю жизнь он повторял фразы Роберта, старался быть на него похожим, вымаливая хоть каплю одобрения. Мирцелле его почти жаль. Теперь — особенно. Теперь, когда Джейме всё время рядом. Он не даёт Джоффри быть жестоким. Или, по крайней мере, пытается остановить, как может. А когда не может — лицо у него меняется, становится яростным, страшным, и он смотрит на Джоффри как лев на добычу. Джоффри всякий раз съёживается. Он не так храбр, чтобы ответить. Но сейчас Джейме не сердится. Только печален. Он жалеет их. И Мирцелла это видит: в его глазах — понимание, что он натворил, и невозможность оправдаться даже перед собой. Томмен уже любит Джейме. Он говорит: — Не говори гадости, Джоффи. — Моё имя — — Твоё имя — Джон, — перебивает Джейме. Джон, Том и Мерси. Ужасные вымышленные имена, но Джейме настаивает: в Эссосе так безопаснее. Более или менее. Можно не таиться, но и не высовываться. — Джон, — повторяет Джоффри. — Как бастард из Винтерфелла. Спасибо, как мило. Имя бастарда для бастарда. — Твоя мать хотела бы, чтобы ты поела, Мирцелла, — говорит Джейме, будто не слышит Джоффри. Он не смотрит ни на кого из них. Он вообще не смотрел на них после того, что случилось с матерью. Мирцелла и представить не могла, что он способен на такую скорбь. — Томмен может доесть мой суп, — говорит она. Томмен смотрит на Джейме, а потом с той же интонацией произносит: — Мама хотела бы, чтобы ты поела. У Мирцеллы скручивает живот. Он такой — такой мягкий, наивный, прощающий. Он не наш отец, хочется ей закричать. Их отец — Их отец приказал их казнить. Нет, нет. Роберт не был их отцом. Томмен прав. Их отец — вот он, перед ними. И он убил того, кого они считали отцом. Король догнал их, когда узнал о побеге. С ним было всего несколько стражников — кого успел собрать посреди ночи. Сир Джейме превратился в зверя: рычал, бросался, сражался с остервенением. И всё же казалось — проиграет. Джоффри попытался помочь, единственный из них, кто вообще умел сражаться. Мирцелла подумала тогда, что он просто так ненавидел Роберта, что на миг забыл, каков он трус. Роберт заметил и бросился на него. Одним ударом отбросил меч Джоффри — и замер, как будто хотел насладиться моментом. И тогда между ними встала мать. Удар Роберта выглядел не таким уж сильным, будто вскользь — но он… А Джейме издал нечто такое, что трудно назвать человеческим голосом. Её сны, в которых он ревёт от ярости, пугают не меньше, чем образы матери, рухнувшей под ударом молота. Он перебил Роберта, сира Барристана, сира Ариса. Остальные разбежались. Мать была ещё жива. Почти. Джейме держал её на руках, а она шептала ему что-то. Мирцелла стояла рядом и слышала: — Наши дети… — сказала она. — Сохрани их. Им нужно было бежать. Срочно. Но Джейме отказывался оставить её. — Братик… — выдохнула она. И, должно быть, в глазах у неё был тот самый немой приказ — прекратить боль. Он поцеловал её, а потом обхватил руками горло… и не отпускал, пока она не замерла. — Пожалуйста, поешь, Мер… Мерси, — говорит Томмен. Пожалуйста. Мерси. Она бы с радостью закричала это же богам — если бы верила, что они услышат. — Я пойду к себе, — говорит Мирцелла, и уходит, не дожидаясь позволения. Какая разница? Она больше не принцесса. Она бастард. Кому есть дело до того, как ведёт себя бастард? Она закрывает за собой дверь, ложится на грязную постель и мечтает — не просит, не требует, а просто мечтает — чтобы ей удалось расплакаться. ... Спустя долгие недели они добрались до Браавоса. Им достался крохотный серый домик, втиснутый между другими такими же, такой узкий, что даже смотреть на него было неуютно. — У нас что, совсем не осталось золота? — морщится Джоффри. — Даже если бы у нас было всё золото Кастерли Рока, ты бы хотел, чтобы мы размахивали им на каждом углу? — Джейме с трудом скрывает презрение, разглядывая строение. — Он… вполне сойдёт. Джейме устраивается на доки. Джоффри он тоже заставляет найти работу. Видно, как облегчённо тот выдыхает, сбегая из их тесного и унылого дома, чтобы таскать ящики и делать всё, что делают грузчики. Джоффри не по вкусу такая жизнь, но он стал молчалив. Ярость его погасла. Теперь он выглядит как будто онемевшим. Говорит мало, и, когда кто-то к нему обращается, слова будто не доходят до него. Мирцелла подружилась с соседкой. Та, конечно, что-то подозревает — трудно не понять, что эта семья слишком чужеродна для такого места. Но ничего не говорит. Каждый день она заходит помочь Мирцелле с ведением хозяйства. Учит сажать травы в горшки и ставить их на окно — чтобы те получали свет. — От того, что ты будешь видеть, как что-то растёт, тебе станет легче, — говорит она. Это совсем не похоже на её сад в Красном замке. Но всё равно приятно — хоть иногда видеть зелень. По вечерам Джейме уводит их на одну из широких пустынных улиц, где днём толпятся торговцы. Там он даёт им уроки. Джоффри — меч и самое строгое наставление: снова и снова повторяет одно и то же. Впервые, сколько она себя помнит, брат действительно старается. Всю свою злость он вымещает на воображаемом враге — человеке, разрушевшем их семью. Томену Джейме даёт кинжал. Работает с ним мягко, шаг за шагом показывая приёмы. — Лучше бы тебе никогда не пришлось драться, — говорит он. — Но всё же безопаснее знать хоть что-то. На всякий случай. Иногда их останавливают браавосцы в ярких нарядах и с диковинными тонкими клинками. Джейме принимает каждый вызов, но дерётся лишь настолько хорошо, чтобы победить. В каждом поединке он внимательно следит за стилем противника, растягивая бой, чтобы изучить движения. Время от времени и Мирцелле достаются уроки. Когда он впервые предлагает это, она удивляется, и его лицо хмуреет. — Я не всегда смогу тебя защитить, — говорит он. — А теперь нет ни страха, ни наказания, чтобы удержать людей от зла. Придётся быть самой себе стражем. Он учит её вырываться, если кто-то схватит сзади. Показывает, куда нужно бить и пинать. Даёт кинжал — и тут уже нет ни мягкости, ни снисходительности, как с Томеном. Он строг, даже мрачен. Заставляет вонзать лезвие в самодельные чучела, а если удар слабый — язвительно комментирует. — Ты уже мертва, — говорит он. — И, скорее всего, изнасилована. От этих слов Мирцелла плачет. Но когда он впервые отпускает её на рынок с одним только Томеном, и она видит, как на неё смотрят мужчины, она понимает. Совесть их не остановит. Стоит свернуть не в тот переулок, подойти слишком близко — и никто не защитит. Только она сама. После таких занятий остаются синяки, царапины, иногда даже идёт кровь. Но за это она на Джейме зла не держит. По крайней мере — не за это. … Она с Томеном начинают заботиться о Джоффри и Джейме. И часть её протестует: ни того, ни другого она особенно не любит, а Джейме, по её мнению, вовсе недостоин её усилий. Но они приносят в дом деньги. Возвращаются уставшие. Она думает, что сидеть без дела дома было бы мелочно. Раз уж те работают. Поэтому они с братом готовят, убираются, штопают одежду, ведут учёт. Это самое разумное распределение обязанностей. Томен справляется лучше. В сущности, большую часть делает он. Потому что берётся за всё с полной отдачей. Он думает, что это приключение, — осознаёт она однажды. Он разглядывает своё жалкое подобие пудинга, больше напоминающее содержимое ночного горшка, и заявляет, что спросит у соседки, в чём ошибка. В его глазах она — мудрее любого мейстера. Мирцелла улыбается и кивает: да, наверное, стоит. Когда он уходит, она садится, закрывает лицо руками. Она так устала! Казалось бы, делает немного, но надо ходить за продуктами, готовить, следить за порядком, стирать... Как же она хочет обратно. Назад. В ту жизнь. Она никогда раньше не задумывалась, что значит быть принцессой. А теперь — думает об этом постоянно. О знакомых лицах. О сладостях. О ласковой септе. О том, как у Роберта иногда вспыхивали глаза, когда он на неё смотрел. Он называл её «моя милая принцесса». Покупал кукол, платья, безделушки. — Мерси? Вернулся Томен. Кажется, она то ли задремала, то ли просто задумалась — он как будто только что ушёл. Медленно поднимает голову. Он хмурится, глаза печальны. — Всё в порядке? — Да. — Позвать Анис? Так зовут соседку. — Нет. Просто… я скучаю по дому. По отцу скучаю. — Но отец… — Томен запинается. — А, понятно. — Как ты можешь так думать о нашем… о нашем дяде? Он совершил страшное. Теперь всё тяжело, а страдаем мы, хотя не виноваты. Томен забирается на стул рядом. Места не хватает, сидят бок о бок, плечо к плечу. — Мне нравится быть собой, — говорит он. — Если бы… если бы он не поступил плохо, нас бы просто не было. А я не хочу не быть. Мирцелла не уверена, что может с этим согласиться. Томен обнимает себя. — Здесь лучше. Мама… она не верила, когда я говорил, что Джоффри делает ужасное. И сердилась, если я плакал. А отец… — она вздрагивает, — сердится, когда меня обижают. И разрешает обнимать его, когда грустно. — Он убил… — Она не знает, как назвать Роберта. — Роберт первым убил маму. Он хотел убить и нас. — Томен прикусывает губу. — Я не хотел бы, чтобы он умирал. Но он меня не любил. А отец любит. Он говорит, что у меня доброе сердце. Что я честнее любого рыцаря, кого он встречал. — Он не добрый человек. — Думаю, он хочет быть добрым. Это не как у Джоффри — тот делал зло и радовался. — Как можно хотеть быть хорошим — и не быть? — Я хочу быть хорош в фехтовании. Но пока не умею. Отец говорит, если буду стараться — получится. Может, и у него получится. Если будет стараться. Она любит брата. Так сильно, что почти больно. Милый, умный Томен. Она обнимает его, целует в щёку — и вдруг замирает. Её пронизывает холодная мысль: а вдруг не стоило? Может, всё началось именно с таких жестов — у матери и дяди… Но Томен ничего не замечает. Слезает со стула. — Нам пора на рынок. Если сейчас не купим, нечем будет кормить отца и Джоффа — то есть, Джона. — Он улыбается, довольный, что вспомнил новое имя. Мирцелла не может ответить той же улыбкой, но встаёт. Он прав. Пора идти. Она смотрит на его круглое детское лицо — и вспоминает, что Джоффри рассказывал ей о матери и дяде Джейме. Но сама она хочет только ущипнуть Томену щёку или обнять. Ничего больше. Но вдруг потом будет иначе? Вдруг, когда вырасту, во мне что-то проснётся… и я захочу делать то, что они делали? Нет, думает она. Что бы ни было, я никогда не рожу бастардов. Не таких, как мы. Не чудовищ. Так называл их Роберт, когда узнал правду. Чудовища. — Мерси? — Да, — отвечает Мирцелла. — Да, пойдём. ... Если в этой истории и есть что-то хорошее, так это Джоффри. Она не сразу замечает, что он меняется — лишь спустя несколько лун в Браавосе. Он ввязывается в потасовку у доков. В чём была причина, она так и не узнаёт, но он бросается на нескольких мужчин, куда крупнее себя. Говорят, Джейме пришёл ему на помощь, а когда всё закончилось, отнёс Джоффри домой и сам зашил глубокую рану на его руке — он пытался остановить кинжал. Джоффри напивается, вливает в себя кучу вина, чтобы шов не так больно было накладывать. Возможно, именно в этом причина его разговорчивости. — Больше нигде не ушибся? — спрашивает Джейме. — Кажется, тебя ударили в рёбра. Может, мне стоит глянуть... Джоффри отмахивается: — А тебе-то какое дело? Ты вообще тут только потому, что мать велела. Мирцелла с изумлением замечает, как Джейме вздрагивает, его челюсть отвисает от неожиданности. — Слова твоей матери помешали мне остаться с ней и погибнуть рядом, — медленно говорит он. — Но уж точно не заставили меня заботиться о вас. Раньше я был к тебе равнодушен, а потом стал ненавидеть, когда узнал получше. Только теперь ты становишься... не таким жестоким. Не знаю, нравишься ли ты мне, но я привык к тебе, — он отводит глаза, — и ты мой сын. А это теперь что-то да значит. Он кашляет, будто отгораживается от сказанного: — Рёбра? — Ушиб, — бурчит Джоффри, теперь тоже глядя в сторону. Он чешет затылок. — Ты... помог мне. — Конечно. На этом разговор заканчивается и больше к нему не возвращаются. Но Джоффри и Джейме начинают разговаривать. Не дружелюбно, но с каким-то странным удовольствием перекидываются колкими замечаниями о том, что обсуждают, делятся историями о людях, с которыми работают, или переговариваются вполголоса о вещах, которые, по выражению их лиц, кажутся им важными. Это странно. … На восьмые именины Джейме приносит Томмену с улицы котёнка, которого подобрал у доков. Мирцелла вспоминает, каким Джоффри был с животными, и переживает, что он может сделать ему больно. Но он только бурчит Томмену: «Нормальный кот», — и почти не смотрит в его сторону. Это тоже странно. … Однажды она остаётся с Джоффри наедине: Джейме уводит Томмена на представление мимов. Когда-то она бы испугалась оказаться с ним вдвоём, но это уже случалось. Обычно он либо уходил, либо сидел в своей комнате. На этот раз он подходит к ней, пока она листает сборник сказок. Томмен купил его ей на именины на деньги, которые дал Джейме. Джоффри останавливается напротив, хмурится, будто изучает странное существо из чужого мира. — Тебе что-то нужно? — спрашивает Мирцелла. На миг ей становится страшно — вдруг он смотрит на неё так же, как мать на Джейме? Её пугает эта мысль. Она не так уверена в Джоффри, чтобы ручаться, что он не принудит её к кровосмешению. Иногда он даёт ей приказы, или пытается. Джейме тогда говорит: «Она тебе сестра, а не служанка», — но Джейме не всегда рядом. Сейчас его нет. Но Джоффри просто говорит: — Железный банк поднял шум. Та Таргариенская шлюха только что освободила кучу рабов в Миэрине, и у неё армия. Говорят, она скоро отправится в Вестерос со своими драконами. А ещё говорят, что Эйгон Таргариен, или кто-то на него похожий, уже высадился в Штормовых землях. У него наёмники. Мирцелла смотрит на него в изумлении: — Я ничего этого не слышала. О девчонке с драконами она знала — Роберт кричал о ней, и на рынке о драконах говорили так часто, что она уже решила: они точно настоящие. Но всё остальное — новое и пугающее. — На доках об этом говорят, — Джоффри скрещивает руки на груди и встаёт так, что кажется взрослым. Как Джейме. — Три дракона. Армия дотракийцев и Безупречных. И ещё армия наёмников. Сер Джейме говорит, что Дорн на стороне Таргариенов. Дед всех ненавидит, и все ненавидят деда. Грейджои подняли мятеж, Старки сражаются и с ними, и с одичалыми на Севере, а Ренли с Тиреллами говорят, что Станнис не должен быть королём. Всё в хаосе. Мирцелла моргает: — Ох. — Если бы не всё это, мы бы уже в лучшем случае готовились к казни. Через пару месяцев наши головы были бы на пиках. Он садится рядом — не слишком близко, чтобы ей стало не по себе. Вытягивает ноги, вальяжно занимает пространство. Как Джейме. — Они заслужили это, — говорит он. — Станнис и Ренли. Все они. — Это мать с Джейме разрушили линию наследования. — Это только начало. Остальное — их собственная тупость. — Но, как ты сказал, это теперь не наша проблема. — Нет, — говорит Джоффри. — Тебе… нравится здесь? — спрашивает Мирцелла. Он смотрит на неё, будто у неё выросла вторая голова. Она сама не уверена, может ли он вообще быть счастлив. Похоже, он и сам не знает. Наконец он пожимает плечами, неловко: — Мне хочется всё время орать на всех, что я лучше, что я наследник престола, я должен быть королём. Но… Он хмурится: — Я бастард. Чудовищный бастард. Иногда хочется с себя кожу содрать, будто она сама по себе грязная. Мы — никто. Даже не Ланнистеры. Если бы жили в Вестеросе, нас бы клеймили фамилией бастардов. Хилл или Уотерс, я не знаю. Мы бедны, опозорены, нас ненавидят. Он откидывает волосы с лица — золотые кудри, как у Джейме, как у неё самой, как у матери и Томмена. Мирцелле снова кажется, что она была глупа, раз не замечала раньше. — Но? — настаивает она. — Мне не... плохо. Всё неправильно, всё не на своём месте — но этого не чувствуешь, пока сам себе не напомнишь. Он прочищает горло: — И… раньше мне казалось, вы все — муравьи, которые ничего не значат, потому что я должен был стать королём. А теперь я не стану. Значит, и всё остальное было чушью. Он смотрит ей в глаза: — Я это понимаю, ясно? Так что перестань уже шарахаться. И Томмену передай, чтоб тоже перестал. Задрал уже, бегает и визжит. Мирцелла не до конца верит. Но в его голосе есть что-то вроде извинения. Или осознания. Она осторожно кивает, думая, что, может быть, со временем поверит. ... Мирцелла и Томмен только что поужинали. Они играют с Сер Паунсом, когда раздаётся стук в дверь. Мирцелла берёт кинжал, прежде чем открыть, но не по-настоящему встревожена — скорее всего, это сосед. Но сердце её замирает: на пороге стоит Тирион, уставший и потрёпанный. — О, — выдыхает она и падает на колени, обнимая его. Он издаёт удивлённый звук, но отвечает на объятие. — Я так волновалась. Все говорят, в Вестеросе творится что-то ужасное, и я думала… — Я уехал, — говорит Тирион. — Отец стал невыносим. Я надеялся остаться — хоть как-то сдерживать его, но это оказалось бессмысленно. Я перебрался в Эссос. Я уже давно здесь, но потребовалось время, чтобы найти вас. И знаешь ли ты, насколько плохо тут относятся к карликам? На шум выходит Томмен. Увидев Тириона, он бросается к нему раньше, чем Мирцелла успевает что-либо сказать. — Дядя! Они тоже обнимаются. Томмен плачет. Сер Паунс осторожно приближается, и Тирион спрашивает: — А это кто у нас? На лице Томмена появляется улыбка. — Отец подарил его мне на именины. Это Сер Паунс. Я хочу завести ещё котят и устроить при дворе целую кошачью свиту, но он говорит, что у нас нет для этого места… Томмен продолжает болтать, но Мирцелла замечает: Тирион слушает лишь вполуха. Он зацепился за слово отец, как это до сих пор происходит и с ней. Не то чтобы она хотела быть холодной, особенно учитывая, что даже Джоффри стал думать о Джейме как о ком-то большем, чем просто дядя. Но всё так сложно, и Джейме, чувствуя её неуверенность, дал ей пространство — и от этого стало только труднее. Позже они все собираются на кухне и рассказывают друг другу, что произошло за это время. Сначала Мирцелла не уверена, сможет ли Тирион любить их так же, как раньше, но он ни разу не упоминает то самое. Лишь позже она понимает — Тирион слишком хорошо знает, что значит быть ненавидимым за то, в чём ты не виноват. Всю жизнь его называли чудовищем. Она вспоминает, как Джоффри говорил, что ему хочется содрать с себя кожу — и она чувствовала то же. И без слов ясно: Тирион — тоже. — Как Джейме? — наконец спрашивает Тирион. Мирцелла не знает, что ответить. Он стал менее явно печален, но остался трудным. Она замечает сотню мелких деталей, но ни одно не складывается в цельную картину. Всё — маски и ложь. Томмен не улавливает всех тонкостей, связанных со словом отец. — Хорошо, — говорит он. — Даже Джофф… то есть, Джон, говорит, что он ему нравится. Нравится — слово слишком сильное. Джоффри называет его «пёсоёбцем», когда злится, и «Цареубийцей», когда хочет скандала. Между ними никогда не звучало ничего даже отдалённо тёплого. Но Мирцелла не поправляет брата — суть всё же близка. Джейме и Джоффри возвращаются домой вскоре после этого. Завидев Тириона, Джоффри замедляет шаг, но Джейме без колебаний обнимает брата. — Братик, — говорит он. Мирцелла и забыла, как сильно Джейме любил Тириона, как близки они были, и что именно он был единственным взрослым, кто не отвернулся от него, как мать. Вечер проходит радостно — особенно когда Тирион сообщает, что не собирается уезжать в ближайшее время. Он хочет ещё попутешествовать, но позже. Они разговаривают, пока Томмен не начинает зевать, и даже Джоффри признаёт, что ему пора отдыхать. Мирцелла уводит их готовиться ко сну. Но ей не даёт покоя любопытство, а дом у них маленький. Она подходит к стене своей комнаты и прижимает ухо. За тонкой перегородкой — кухня, и голоса доносятся отчётливо. — Думал, ты уж давно скинул Джоффа в море, — говорит Тирион. — Серсея позволяла ему всё, — в голосе Джейме слышится раздражение. — Такое, за что отец вырезал бы нам кишки. Я был рядом, но не... — Не заботился о нём? — Не мог. Серсея не позволяла — и была права. Посмотри, что случилось, когда правда всплыла. Это были мои дети, но я почти не думал об этом. Но когда Роберт… ударил её, молотом, — она заставила меня поклясться. И я не мог это проигнорировать. — Это то, что ты называешь причиной? Джейме фыркает: — Иногда хочется, чтобы всё было так просто. На самом деле — мне скучно, брат. Скучно и тревожно. Я хочу драться, участвовать в турнирах, делать хоть что-то, кроме работы в порту. Но потом я думаю о них — и не могу уйти. Я делал безрассудные вещи из-за любви — — Догадываюсь о некоторых. Бран. Вытолкнут из окна. Это всплывало, когда всё ещё было в хаосе, когда Мирцелла имела тысячу причин ненавидеть своего не совсем дядю. Её бросает в дрожь. Она и забыла. А теперь вспомнила. Бедный Бран. Голос Джейме меняется, становится глухим: — Это было проще всего. Я бы сделал это снова — ради Серсеи, ради них. Тогда я не сожалел. Я был зол на мальчишку — за то, что шпионил, и за то, что вынудил меня. А теперь… Сейчас я думаю о том, что он был ровесником Томмена. И в кошмарах их образы иногда путаются. Томмен ведь его любил. Я это теперь вспомнил. Ты помнишь, как он про него спрашивал? — Ты сожалеешь? — А что даёт сожаление? Оно ничего не меняет. Суть в том, что я считал себя преданным — а на самом деле мы с Серсеей просто делали, что хотели. Плевать на всё. — Потом, совсем тихо: — Но это другое. Это не желание. Это не эгоизм. — Ты их любишь. Это ты всё время пытаешься сказать? — Мы уже слишком долго говорим о… отцовстве. От этого я чувствую себя старым. Расскажи лучше, как там наша семья? — Ты не захочешь знать. Отец… удивительно, что он ещё жив. Ты не представляешь, как сильно ты его унизил. Одно дело — умереть в Королевской Гавани, или сбежать в Кастерли Рок, чтобы он мог придумать благородную сказку о несправедливом обвинении. Но ты сбежал. А он всегда ненавидел, когда над ним смеются. Теперь он посмешище всех Семи Королевств. — Я не хотел — — Ты просто не думал. Киван тоже тебя ненавидит, или, по крайней мере, он в ярости. Дженна — опустошена и зла. Нам не отмыться. Одно дело — просто спать с сестрой. Но она была королева, ты — королевский гвардеец, а теперь — ещё один мёртвый король и Барристан Селми… Тебе бы понравилось быть просто Цареубийцей — по сравнению с тем, как тебя теперь называют. Джейме молчит. У Мирцеллы щемит сердце. Она понимает, что плачет. О семье? О нём? О себе? Она не знает. Только чувствует: Джейме, возможно, не заслуживает этих слёз. Тирион продолжает: — Есть хотя бы одна хорошая новость. Охота на вас прекращена. Станнис высоко ценил верность Эддарда Старка и оставил его Десницей после смерти Роберта. Старк велел привести меня к себе. Думаю, его честь не позволяла не дать мне слова. — Ну давай, — говорит Джейме. — Это должно быть интересно. — Он узнал о твоей связи с Серсеей за несколько недель до… инцидента. Но пошёл не к Роберту. Он сперва пришёл к Серсее и предложил ей с детьми бежать. — Что? — Думаю, она не рассказала тебе, потому что знала — ты поступишь глупо и потеряешь голову. Вместо этого она сговорилась с Ланселем, чтобы споить Роберта на охоте и надеяться, что он «случайно» погибнет — — Это же… полнейшая чушь. То есть, я уверен, у Серсеи был другой план. Но Лансель? Почему он вообще стал бы слушать? — Не представляю, — говорит Тирион, но даже Мирцелла улавливает намёк. — Нет, — отрезает Джейме. — Ну, возможно, была иная причина. — Тирион прочищает горло. — Так или иначе, Роберт почувствовал что-то неладное в вине. Спросил Ланселя, откуда оно. Парень — как червяк: сразу признался, что от королевы. Тогда Старк почувствовал обязанность рассказать Роберту остальное. Но умолял его пощадить младших детей. Когда тот отказал — ушёл с поста десницы. Без огласки. Лишь при Роберте. Он уже собирался уезжать, когда вы сбежали. — На короткое время он стал регентом. Перекрыл Золотую Дорогу, выставил патрули в лесах. Поймай бы вас там — вернули бы в столицу на казнь. Но порты оставались открытыми. Когда Варис подтвердил, что вы уплыли в Эссос, Старк отозвал всех солдат и распорядился не преследовать. Станнис был против, но, когда выяснилось, что вы плывёте всё дальше от Королевской Гавани, отступил. — Нас отслеживали? — голос Джейме охрип. — Известно, что вы в Браавосе. Так я и нашёл вас. Формально никто не знает точного адреса, но я уверен — Варис знает и просто молчит. Мирцелла зажимает рот рукой. — Скажи мне, что мы до сих пор живы благодаря Эддарду Старку. — Он знал, что если вас поймают и убьют, страдать будут дети. Поэтому он отпустил. Стук. Кажется, Джейме ударил кулаком по столу. — Уйди, брат, — говорит он. — Мне надо подумать. Следует молчание. Мирцелла не может сдержаться. Она накидывает на плечи плащ, крепче прижимает его к груди и выходит из комнаты. Джейме сидит за столом, сгорбившись, взгляд потухший. Он поднимает глаза и слабо улыбается. — Мирцелла. Что-то случилось? — Мама… была плохим человеком? Улыбка гаснет. — Ты всё слышала. — Прости. — Подойдёшь? — Голос у него неуверенный. Но она подходит и садится к нему на колени. Прячет лицо у него на плече — как бывало с Робертом. Только Роберт всегда пах вином. Джейме — потом и морем. И голос у него тихий, не громкий, как у Роберта. — Твоя мать была сложной. Она не хотела такой судьбы для тебя. Она хотела, чтобы ты была принцессой, Джоффри — королём, Томмен — принцем. Её пугала мысль, что это могут отнять. Она тебя любила. Боролась за тебя, как умела. Мирцелла не уверена, что это правда. Скорее уж, мать сама мечтала быть королевой. Но она чувствует: если сказать это вслух, Джейме станет больно. Остальное она не спрашивает. Всё, что слышала, — это чужое. Это неважные для неё люди. Она просто молчит, слушает, как он гладит её по волосам и бормочет что-то мягкое. Когда она перестаёт плакать, отстраняется. Глаза Джейме блестят. — Всё, — говорит он. — Всё это — в прошлом. Мы здесь. И здесь не так уж плохо, правда? — Да, не так уж плохо, — шепчет она — и понимает, что это правда. Здесь у них есть жизнь. Может быть, не полная, но куда менее опасная, чем та, что была у неё в Красном Замке. И Джейме улыбается. Слабо, неуверенно, но по-настоящему. Он — мой отец, думает Мирцелла. И впервые это начинает что-то значить. ... Проходит ещё два года, прежде чем она называет его отцом вслух. На последний день десятдневного фестиваля в честь Расплащения Утеро Джейме берёт их всех. В первый год они не пошли, во второй — настоял Тирион, а на третий — и говорить нечего, идти обязательно. Тирион сейчас в отъезде, где-то в Кварте, а Джоффри — в море. Он сдружился с сыном капитана и устроился в команду, теперь почти всё время вне Браавоса. С каждым возвращением он становится всё меньше тем Джоффри, каким был раньше, и говорит о товарищах по кораблю уже не как о жалких созданиях, а как о друзьях. Так что идут только она, Джейме и Томмен. Томмен встречает приятеля, что живёт в конце улицы, и они исчезают в толпе. Джейме провожает их взглядом, с нахмуренным лбом, будто вот-вот позовёт назад, но сдерживается. Он качает головой с лёгкой усмешкой и поворачивается к Мирцелле. — В прошлом году он не отпускал меня ни на шаг, всё время цеплялся за руку. Ты тоже бросишь меня? Она берёт его под руку и улыбается. Понимает: он шутит, но с ноткой грусти. Они у него остались единственные — и это сделало его чересчур заботливым. — Мне некуда идти, — отвечает она. Какое-то время они идут молча. С ней он всегда молчит — с единственной. С Томменом он болтает без умолку, обсуждая всё подряд, а с Джоффри у них всегда найдётся повод обменяться колкостями. Но рядом с ней — тишина. Джейме, кажется, просто не знает, что говорить. И всё же молчание это не тягостное. Пока они идут, Мирцелла думает о прожитых годах. Вестерос разорван, четверть населения уничтожена — войной, драконами или Иными. До сих пор спорят, кто должен сидеть на Железном Троне. Дед мёртв, Киван — лорд почти бессильного Утёса Кастерли, а их семья — они втроём, в Браавосе — вдали от всего этого. И, пожалуй, счастливее, чем были бы, останься всё иначе, думает она. В глубине души — будто предательство: они сбежали, когда другие погибали. Но в основном она чувствует облегчение. Странное знание о своём рождении больше не гнетёт — она уже не чувствует себя чудовищем в человеческом обличье. Не страшится больше и того, что между ней и братьями может случиться что-то запретное. Время притупило былой ужас, страх, омерзение. Она смирилась. У неё просто не было иного выхода. Они с Джейме оказываются на краю Пурпурной Гавани, залитой лунным светом. Джейме сбавляет шаг. Потом вовсе останавливается. — Ты помнишь Джона Сноу? — спрашивает он. Вопрос странный, но не с потолка. О Джоне Сноу в последнее время много говорят. — Теперь он сидит на Троне, — говорит она. Пока что. Забавно, как всё ещё спорят из-за этого глупого кресла. Однажды Джейме и сам сидел на нём — она знает эту историю. Смешно об этом думать. Сейчас он загорелый от работы на солнце, в волосах появилась седина, на лице — вечная щетина. Он совсем не похож на человека, которого можно представить у трона. Да и не должен быть: он теперь обычный человек. Они все — простые. Даже Джоффри, бывший принц, теперь с мозолями на ладонях, сильными руками и лёгким грубоватым выговором. Джейме смотрит на море. — Мне пришло письмо. Из Королевской Гавани. У Кивана нет наследников. Все, кто мог бы унаследовать Утёс, погибли в боях. Сноу не хочет раздавать земли другим родам — не желает играть в политику. Он пишет, что ты и Томмен можете вернуться. Вы ещё молоды. Ничего дурного не сделали. И, как видно, он достаточно доверяет Кивану, чтобы поручить ему ваше воспитание. Томмен унаследует замок, а ты выйдешь замуж за какого-нибудь западного лорда… Мирцелла перебивает. — Нет, — говорит она. Он замирает. — Прости? — Я… Думаю, Томмен скажет то же самое, — отвечает она. — Если ты не настаиваешь, мне хорошо здесь. Я не хочу замуж за лорда. Не хочу возвращаться туда, где меня будут презирать за то, кто я есть. Я хочу быть как можно дальше от игры престолов. — Она берёт его за руку и сжимает её. — Моя семья здесь. Я хочу остаться. С братьями. С отцом. Он быстро моргает, потом отводит взгляд, кашляет. Старается сохранить невозмутимость — и от этого ей делается смешно. — Ты ведь всё время улыбаешься. Можно и сейчас. Именно для этого улыбки и нужны. Он смеётся. И прижимает её к себе. И вдруг она чувствует не только облегчение от того, что избежала войны и провела последние годы в покое. Она рада, что именно он — её отец. Что её родитель Джейме, а не Роберт. В памяти король всплывает смутно — громкий голос, как он разговаривал с матерью, женщины вокруг, запах вина. Там не было ничего похожего на это — на измученные глаза цвета изумруда и усталую, осторожную улыбку. Она отходит в сторону, щеки горят, она бросает взгляд по сторонам. — Обниматься при всех было совсем не обязательно. Я больше не ребёнок. — Конечно, дочь, — легко говорит он. Она закатывает глаза, но улыбка не исчезает. В целом, её жизнь — совсем не плоха.