Или последний патрон

1942 – Давай ещё раз, – глухо вздохнул Хельсинки, убирая прилипшие ко лбу пряди. Комната, в которой они находились окон не имела, лишь потёртые стены и облезлая мебель, которая состояла из стола да пары табуреток с кушеткой и секретером полным бумаг в углу, освещавшаяся тусклой лампочкой. От одного нахождения здесь уже тянуло сойти с ума. Раньше это был один из медицинских кабинетов, но за последние... Годы и месяцы все слишком сильно изменилось. Слишком. Хельсинки зарылся пальцами в волосы, расправляя посеревшие от грязи, клочковатые пряди. Гребешок он оставил в сумке, сейчас не было времени идти за ней. Впрочем, не такая уж это и проблема. Проблема, а именно адская головная боль Гельсингфорса устроилась на кушетке в полусидящем положении. Даже руки ему не сковали, а для чего? Безусловно, недооценивать врага страшный грех, но что способен сделать, пусть и безмерно опытный боец, когда у него не сломанные суставы по пальцам можно пересчитать? Звёздочки с погон у него отобрали, а пытаться навредить бессмертному Хельсинки – лишняя боль и бесполезная трата дефицитной энергии, и уж он то об этом знает. Выборг молчал. Вообще-то он всегда был довольно молчалив. Неважно, что и где происходило, теперь же он и вовсе решил уподобиться сёмге. – Виипури. Сделай два шага ко мне, – отрывисто приказал Вэйно, откладывая документы в общую папку и резко оборачиваясь к нему. Вендель поднял голову, отвлекаясь от созерцания половиц. Волосы его стояли, с учётом того что его некогда залаченные локоны хорошо поистрепались за время прошлых бесед. Чем– то он напоминал Стокгольм, он был достаточно высоким и, хотя бы раньше, довольно сильным, только волосы у него были отнюдь не блондинистые – даже наоборот, каштановые ближе к черному. Правда, Вэйно мог поклясться своим кафедральным собором, что видел у Выборга седину, но сейчас из- за освящения было не до нее. И ещё глаза. У портовых городов глаза, как правило, голубые или синеватые. У Виипури они были каменно– бирюзового оттенка, словно нефрит в китайских диковинках. К слову, из– за самого оттенка радужки, достаточно яркого и светлого толком было не разглядеть мутноватой поволоки, оставшейся с последнего приема лекарств. Зато, если что -то и можно в них увидеть чётко, то это зрачок. Каждое движение пёстрой зеницы. Прав был Токио, когда говорил о глазах с таким вожделением... – Два шага, Виипури. Живее, – отчеканил финн. И он подчинился. Два шага в сторону Хельсинки– своего рода подвиг для тела с плохо сросшейся костью голени и стопы, но все же Вендель преодолевает расстояние и выжидающе поднимает взгляд на Вэйно. Интересно, он всегда смотрит выжидающе, словно вот-вот из ниоткуда что- то упадет, или сложиться выигрышная комбинация несуществущих карт. На что он надеется? Или это всё - таки эффект расширенных зрачков из-за того лекарства? Что там медики вообще дают пленным, хотел бы знать Гельсингфорс. Впрочем, конкретно сейчас ему абсолютно все равно. Вэйно, в целом, сейчас может все – Вендель не способен ответить. Да, ему придется, но не сейчас и не в том смысле, что закладывала финская столица. Если бы Хельсинки ударил хотя бы в пол силы – вряд-ли пленный вообще выдержит это на ногах. Хельсинки пнул к нему табурет, скрещивая руки на груди. Вендель глухо опускается, подтягивая несросшуюся ногу и, судя по всему, размышляя, что, собственно, придумал Хельсинки на этот раз. Как будто бы, больше информации из него не вытянуть. Хельсинки смеривает его не менее острым взглядом – каждый незажитый шрам, каждая складка морщин и синеватый след гематомы – все места, где не так давно лежали бинты. Вендель, впрочем, попросил их снять гораздо раньше чем нужно было, на нем, мол, все заживёт куда быстрее, а бинтов не хватает на всех. Но Гельсингфорсу не нужны остальные. Ему нужен Виипури. Строго говоря, даже Ленинград и Мурманск сейчас его волнуют не насколько сильно, хотя в другое время он бы и счёл их более приоритетными. Какая разница, сегодня или завтра сдохнет от голода Ленинград, а в Мурманске не останется никаких построек вовсе. Впрочем, Берлину это было важно, и в телеграммах он выпытывал это просто нещадно, на что Хельсинки делился отмазками, что чем спрашивать с финских солдат, которых, тут вообще - то могло и не быть, лучше бы поинтересоваться у главы Люфтваффе. А Выборг вот оккупирован достаточно давно, хотя Хельсинки наотрез отказывается называть это оккупацией – оккупируют чужую территорию, а Вендель, какую бы чушь он не нес, никак не чужой. Но покинуть его Хельсинки не мог, даже бросая едкий взгляд на лагерные здания, было ощущение что каменный, вопрошающий взгляд пленника застрял под кожей рыболовными крючками. Его глаза смотрят куда - то в стену, твердо и прямо, насколько на это способны ослабшие глаза. Весь он – словно каменный истукан, словно улитка скрывая в обросшую раковину за неимением лучшего, ожидая других времен. Многие, впрочем, не дождались, только с утра расстреляли партию психов. Им же лучше, возиться с ними никто не намерен. Иногда Гельсингфорс задумывался, что было бы если бы Выборг не сидел, склонившийся под собственной тяжестью, а стоял рядом с ним. Как раньше. Возможно, даже дела на фронте шли бы лучше... Кто знает. О... А это что? Чуть выше ушного хряща виднелся нечто, очень напоминающе красную звезду. Шрам от пули. Внезапно, в первую очередь для Выборга, офицер опустился перед ним на одно колено. Пальцы без перчаток довольно грубо дёрнули поддавшийся подбородок, убрали лишнюю лезущую прядь. Вэйно как заворожённый смотрел на след от пули, Вендель почувствовал как слегка подрагивающий ноготь провел по едва сросшимися тканям. Он почти что внутренностями ощутил дыхание офицера на коже уха и виска. Виипури не дернулся. И черт с ним, все они, по прошествии какого-то времени, все напоминают кукол. – Поразительно. Он так и не зарос, – выдохнул Вэйно, наклоняясь совсем близко к Венделю. *** 1918.04.27Тогда было одно из первых их противостояний. Для Хельсинки оно скреблось, как кошка, оставляя кровавые борозды в глотке, заставляя давиться ошметками тканей и кровавым соком. Подумать только! Если бы сто– двести лет назад ему бы кто - то сказал, что докатиться до такого, что ему придется поднять флаг против Выборга, Гельсингфорс бы ушел и никогда больше не общался с этим человеком. Впрочем, сто лет назад у него не было больной страны. Больной, так как гражданская война развернулась на карте Финляндии большими едкими язвами, покрывая город за городом. Ночами, бессмысленно смотря в карту, или даже вяло переговариваясь с кошкой, которая впрочем так и не сказала ничего умного, Хельсинки то и дело задавался вопросом – почему? Почему Виипури так себя ведёт? Что, черт побери не так с тем спокойным, несколько франтоватым городом, который, несмотря на вальяжную походку, дарил такое твёрдое, просто гранитное чувство защищённости и благонадёжности? Тот факт, что совсем недавно Хельсинки был абсолютно противоположной стороне, его не занимал. Среди городов ходит мнение что они, собственно, их психология довольно отлична от людской. Хельсинки, может, и не собирался с этим спорить. Но почему, почему при одной мысли о мотивах Виипури у него на коже рождалась ледяная змея? Змея, эта гадюка, вылуплялась в горле, где, судя по мимолётным наблюдениям Вэйно, уже зарождалась простуда. Пробовала свои ядовитые клыки где-то в районе лопаток, заставляя тягучий яд запирать лёгкие, а сердце лихорадочно сжиматься. В соответствии с дрожащим кончиком ее хвоста дрожали его пальцы и начинали ходить колени, благо, к этому моменту он обычно либо лежал, либо сидел. И, наконец, перед глазами развертывалась черная пустота. Чтобы потом все началось снова. В одном из мартовских писем Вэйно, помимо прочих вопросов, интересовался, сколько у него иностранного населения. Русских, то бишь. Хотя, безусловно, были и шведы, и поляки, и много кто, но они не занимали интерес Хельсинки. Вендель писал, что точно не подсчитывал, но, мол, то то четырех тысяч. С учётом изменения общей численности жителей в городе, можно предположить, что это от десяти до пятнадцати процентов жителей. Чтож... К сожалению, ему придется оставить Маннергейма и отправиться к восточным частям. Вряд-ли главнокомандующий сильно будет против. После артиллерийской подготовки войска белых промаршировали в старый город Торкеля и оккупировали его. Красные, большая часть которых покинула город ещё вечером, не смогли оказать сопротивление. Лишь кое- где одиночные выстрелы начинали тишину ночи, и на пустынных улицах были слышны звуки тяжёлой поступи армии белых . Хельсинки был там. Кажется, это партизаны вышли вперёд. Вэйно, правда, перед наступлением успел переговорить с офицерами, а заодно толкнуть пару речей перед солдатами. – Я обращаюсь к вам, граждане белой Финляндии! В тот темный предрассветный час, когда наша страна столь больна, вы, безусловно,станете теми, кто срежет её гнойные язвы, позволяя встать утренней заре. А потому, – Хельсинки, стоящий на одном из высоких валунов , чтобы видеть всех солдат, сделал небольшой шаг вперёд. – А потому, веря в правоту нашего благородного дела, полагаясь на храбрость наших людей, мы сможем сбросить черный занавес. Это покров из тысячей рук. Это руки людей со знаком Каина на лбу, – он набрал в грудь воздуха. – Как сотни лет назад на невинной финской земле протянулась полоса выжженного ада... На поляне воцарилась тишина. Перед глазами финской столицы стояло выжженное до земли поле, казавшееся бесконечным, и далекие крики казаков. Пустота и тела, распоротые шашками. Нет, нет... Если придется... – Так и сейчас красногвардейцы пытаются раздавить молодую Финляндию в крови. И раз мы прекрасно знаем цену Каиновых обещаний, так разве наш меч может опуститься сейчас, когда совсем рядом с нами душится город, всегда стоявший на страже финской земли? Можем ли мы отступить, когда этот оплот Финляндии находится под скрытой властью русских сил? Так скинем же черное покрывало красногвардейских ублюдков и подарим восставшим батальонам Виипури новую зарю! – Гельсингфорс повысил голос, казалось, он отразился от древесных стволов и весь лес вторил ему. – Так пусть же на этой, окрашенной тысячью оттенками крови, святой земле течет черная река, смешанная с пеплом, и пусть она позволит нам развести на их гнилых костях новую, цветущую Финляндию. Речь и правда произвела впечатление. Раздались крики. Хельсинки, в целом, довольно редко говорил что-то столь вдохновительное, но сейчас он ощущал в этом ярую потребность. Мысль в целом, была передана довольно ясно. Русского населения в городе Выборг остаться не должно. *** 1918.04.29 Вендель Олафович не услышал первых выстрелов – они прозвучали довольно далеко от него. Но явственно ощутил. Словно сердце быстро прошили иглой. Но заставил себя успокоиться. Такова жизнь, ему - никуда не деться. Таково лицо гражданской войны. Но вот начавшийся пожар заставил хмурого Выборга подняться и начать одеваться. Кожа на подбородке лопнула. Больно, но, кажется пожар не разрастался. Привычно уже – воск, пудра, немного краски и как новенький. Со дня на день в город придут правительственные войска, и Вендель знал, что этого не избежать никак. Очень жаль, но если сам Выборг и готов продолжить сражаться, у него есть силы, даже и словно выметенные из углов погребов и тщательно собранные, то у людей – нет. Его не страшили не смерть и не пытки, Но ужас прозрения объял как доспех : Оркестру важны и литавры, и скрипки, Один дирижёр не сыграет за всех. Их командование совершило ряд ошибок, численное преимущество не помогло, помощь от Петрограда прервана, и имеет весьма своеобразный характер, а война за железнодорожные узлы... Венделю хватало боевого опыта признать, что ничего не сделаешь. Поэтому он одевал не обычную, уже такую привычную форму, а гражданскую одежду. Ему никуда не деться, своих действий отрицать он и не думает, но его не возьмут с боем, а значит, он имеет право носить одежду обычного человека, рассудил он. Рука привычно скользнула в карман, но ничего не нашла. Неприятно, но все же хорошо что он ещё в конце семнадцатого года отдал медальон на хранение Шлиссельбург. Он был слишком дорог для него, а в тот момент, когда никому нельзя было доверять и каждый из них мог оказаться в опале – Ивангород теперь с Нарвой в Эстляндии, Гатчина постоянно под нападками мародеров, то что случилось с Кронштадтом вызывало острую, щемящую боль в сердце, не говоря уже о Петрограде – Шлиссельбург умела хранить чужие тайны, не смотря ни на какие пожары, будь то в доме или на карте. Заберёт когда все кончится. Звуки марша отпечатались в его сознании довольно четко. Правда, только звуки. Ничем не примечательный человек стоял у угла здания, ожидая прихода солдат. В пальто, ведь, хоть на дворе и конец апреля, ветер был не шуточный и.. от чего-то ему было зверски холодно. Возможно, от того что ранее утро, кажется около четырех– пяти часов. И от чего-то в памяти Выборга на век застыла фотография : несколько женщин с цветами и детей, несколько мужчин в гражданской одежде и в мундирах вышли на улицу. Они кричали по- русски. Они кричали радостные приветствия . В следующие несколько кратких мгновений радостные крики слились в один и все происходящее будто бы смазалось, одновременно заглушаемое тупой болью в затылке. Последним, кажется, был выстрел. Или все -таки это было лишь отражение ощущения боли? *** Но вот первое, что услышал Выборг, было абсолютно точно выстрелами. Он быстро замотал головой, пытаясь осознать, где он. Довольно темно и, кажется, с каменного потолка капала вода. Секундочку. Как он отсюда мог слышать выстрелы? Чиркнула спичка, загорелся фонарь. Вендель уже вскочил на ноги, жалея что трость у него не при себе. Ничего, разберётся. От яркого света фонаря он ослеп, на самую секунду, но эта секунда оказалась решающей. Кто-то с силой ударил по его коленям, от чего Выборг поскользнулся на влажном каменном полу, и рухнул, отбивая коленную чашечку. Так глупо падать на колени в собственном замке. – Я разочарован в тебе, Олаф, – отскочил от стен холодный голос. – По какому именно вопросу, изволь выражаться чётче, – оборвал глумление в зачатке Выборг. – И не используй моё второе имя, я им не пользуюсь. – В твоей армии женщины . Ты бы ещё детей на службу брал, – презрительно фыркнул Хельсинки. – Если ты про батальон смерти , – отчеканил Вендель, – то они квартируются не у меня. Выборг резко повернулся на крик, отразившийся от стены. Сразу несколько глухих выстрелов прорезали пространство и все стихло. На краткое мгновение перед глазами города встали солдаты, подобные серым теням. Уши резанул смех, показавшийся громом, что громче выстрелов. Свет сюда не поступал, но галлюцинация словно изнутри светилась зеленоватым светом. Вряд-ли это отложения солей на стенах подвала. – Русские есть? Какой -то мальчишка лет четырнадцати рванул рубашку на груди. – Есть! Пуля попала, судя по дернувшемуся телу, куда -то в ребра. Безымянный парень упал на пол, как подрубленный, на мокрый пол, где уже лежало несколько человек в темном ореоле. Если до этого мальчика можно было спасти, то теперь его голова была разможжена о плиты. Среди других тел Вендель опознал одну женщину по волосам, кажется ещё двое были офицерами императорской армии. Партизаны втащили какого- то мужчину в рясе. Черт, да это же Закревский! – Panie, zmiłuj się nad tobą, co robisz? – истерично крикнул поляк. Вендель хорошо его знал. Хоть сам он и был протестантом, имел довольно тесное общение с другими конфессиями. Стани́слав был католиком, помогал при службах. Выборг привык называть его в русской манере, дьячком. Дьячок, наверное, был хорошим человеком. Где-то подворовавший у церкви, где-то врущий, но он любил эту страну, и даже несмотря на красный флаг города Торкеля, укрывал раненых белых. И Выборг не препятствовал. Решил что если верующий хочет заработать место в раю таким образом, то пусть. Каждый же имеет на это право? Теперь же, вряд-ли кто-то, кроме Выборга, опознает дьячка, только не после третьей пули в лоб. Все это длилось в течение нескольких секунд. Вендель резко заморгал и серые тени, подобно туманному изображению в каком-то адском волшебном фонаре, растаяли. – Что, черт тебя бери, ты устроил?– резко обернулся к Хельсинки Вендель, пораженно глядя на абсолютно спокойного Гельсингфорса. Голос выборжанина оказался сиплым. Хельсинки оправил фуражку. Он впервые видел Виипури таким. В жёлтом свете фонаря он был практически белым, если не синеватым. А ведь Гельсингфорс видел его во время Стокгольмской кровавой бани . Но глаза его горели, словно глаза ночной птицы. Словно глаза потустороннего существа. – Это всего лишь судьба всех предателей Финляндии, коими являются все, кто хватается за красную тряпку. Для чего бы их щадить, скажи - ка? Мне казалось Ленину не присуще... Обращение к богу... – Какие ещё предатели, финн?– оборвал его речь Виипури. Он уже успел скрыть шок от увиденного в собственном замке, а потому в несколько шагов оказался рядом с Гельсингфорсом, преодолевая бешеного стучащее сердце. – Разве не они встречали вас с цветами? Разве эти дети убивали ваших солдат и офицеров? Разве священник не спасал ваших же служивцев? От удара Хельсинки увернулся, пользуясь тем, что он был несколько ниже Выборга. Но Гельсингфорс, все же, был правой рукой главнокомандующего, а значит имел револьвер. Штанина окрасилась темным, хоть это и не было заметно в свете фонаря. Тень Венделя качнулась, словно тень лафкрафтовского чудовища. Собственный револьвер Выборга выпал из руки, пуля срекошетила о стену и отлетела куда-то далеко. – Скажи спасибо что не разрывным, тебе ещё сегодня ходить и ходить, – Хельсинки поднял пистолет. – Наган ? Серьезно? Спасибо хоть не саблями вас вооружили... Оружие скрылось в кармане на боку. Гельсингфорс надавил сапогом на запястье распластавшегося Выборга, который зашипел. Зазвенело лезвие, стелет выпал из рукава, Вэйно прижал дуло к чужой переносице. – Про финна ты выразился очень зря. Здесь два финна и про кого ты говоришь совершенно непонятно, – уже спокойнее выдохнул Хельсинки, поднимаясь, но все ещё пережимая вены на запястье носком сапога. Браунинг смотрел аккуратно в ненавидяще распахнутый нефритовый глаз. Даже если Вендель сейчас рванется и выдернет руку, то останется без глаза, а поврежденное пулей ахиллесово сухожилие не даст сделать хоть сколько-нибудь маневренное движение. – И не ваших сослуживцев, а твоих, – каблук медленно вдавил пальцы. – Ты– белый. И покуда на тебе нет красных звёзд ты преданно служишь Финляндскому государству. А защищать этих Каиновых отродий – просто преступление. – Мне мерзка твоя людоедская идея, Гельсингфорс. Оправдывать святость земли кровавой баней – нелепость, или Стокгольм не научил тебя этому?– несмотря на то, что Выборг лежал, а Хельсинки стоял, голос выборжанина звучал настолько надменно и как послышалось Вэйно, разочарованно, что тот все же не сдержал данное себе минуту назад обещание и перенос вес на другую ногу, ломая пальцы Венделя. – Или Берлин до того заговорил тебя сказ-сс... Ох, чёрт!... Выборг попытался подобрать нерабочую ногу, крыло теневого чудовища напряглось, готовое к броску. Вэйно заставил себя отвести взгляд от стены. Этого не хватало. Так уж совпало, с детства он боялся собственных призраков, опасаясь что те заточат его душу в стенах кирхи. А Виипури... При одной мысли какие духи могут обитать у него в замке бросало в дрожь. Вряд-ли душа Торкеля будет милостива? Да Господи, какая чушь эти детские страхи. – Умолкни. – Уж не пристанищу русского сброда меня учить. В конце концов, выбирай слова когда говоришь со столицей, – меж тем, Выборг все ещё пытался перевести дух. На мгновение воцарилась тишина. Где-то об пол разбилась хрустальная капля. – В какой момент ты оставил меня?– тихо, так что казалось слышно будет только ему, но звук ударился о перепончатое крыло зверя. Крыло дёрнулось. Вендель закинул голову, хоть это и было неудобно, но он все же посмотрел в синие сияющие глаза. – Оставил? Хельсинки поднес часы – луковицу к фонарю. – А ведь мы с тобой так можем и не успеть... Они - то конечно разберутся, но... – Гельсингфорс покачал головой, – худшее лечение – незаконченное лечение и самая бесполезная работа – недоделанная работа... Твоя трость ведь у тебя в квартире? Отлично, она все равно теперь под печатью... *** – Не убивайте меня! – закричал человек таким голосом, словно он и сам себя не слышит. – Не убивайте меня! Я не виновен. Я не помогал красным. У меня есть свидетели. Спросите у них.... – и он начал лихорадочно перечислять финские имена, периодически запинаясь и пытаясь в слогах. За всеми его потугами наблюдали двое: один из них финский офицер, явно высокого статуса, смотрящий на него презрительно и второй, что старательно опирался на трость, одетый прилично, но весьма потрёпанный. Лицо его было нечитаемо: словно бы его вовсе не занимал рассказ, он переодически искал горизонт глазами, но при этом внимательно кивал и, в конце концов, оборвал тираду хриплым и словно бы, безразличным голосом, как у покойника: – Скажите, Тиайнен вас знает? – Он знает меня! Он знает меня! Разумеется, он меня знает, конечно... Гражданский и военный переглянулись. Потом быстрым полушепотом начали говорить друг с другом, военный сплюнул, позвал к себе какого-то солдата что- то разъясняя ему и махнув рукой отослав. Человек дрожал, глядя на них двоих. Прервалось это минут через десять, когда спешно вернулся солдат. Офицер также движением руки отослал его, вручив человеку бумагу. – Вот вам проходная карточка на Валкеасаари. Покиньте город не позднее вечера, – сухо приказал военный, поправляя фуражку и оборачиваясь на гражданского, подволакивающего ногу. Тело города восстанавливается куда быстрее человеческого. И если отрастить ногу занимает сутки, то такая мелочь как вырастить новое сухожилие на ноге – часов пять. Вот только это должны быть часы покоя, желательно сна. А их - то Выборгу никто давать не собирался. Благо, сухожилие не было полностью разорвано, пуля задела метко, но лишь по касательной. Нога жалко, но все же волочилась, что с одной стороны позволяло Хельсинки контролировать движение Виипури, а с другой – он двигался сам. Военный, все- таки, он был черезвычайно выносливым. Деться было некуда и боль, то и дело подталкивающую упасть в травматическом шоке и раствориться в обморочных узорах, он затыкал, ища линию горизонта и мысленно считая про себя. Он так и сделает, и позволит бескрайней черноте забрать себя, когда убедиться что в ближайшие часы финская столица не изволит сотворить что-то ещё. Между тем, Хельсинки направлялся весьма уверенно, и хромающий Вендель едва поспевал за ним. Несколько попыток вызнать куда и что ещё он придумал, обернулось резким шипением и игнорированием. Вечером собранных на Выборгском вокзале русских пленных заставили маршировать к западным выборгским укреплениям. Примерно в пятнадцать часов, как только группу расставили между валами в четыре ряда у Фридрихсгамских ворот привели в исполнение, вероятно, заранее спланированный и подготовленный массовый расстрел. Когда пленные подошли туда, солдаты - охранники окружили их. Им отдали приказ стрелять, но неизвестно кто. Один из заключённых попытался скрыться, но пуля, настигла его посреди дороги. Стоило всем пройти через первые ворота укреплений, раздался приказ встать так, чтобы образовался прямой угол. Когда пленные подошли туда, солдаты – охранники окружили их. Им отдали приказ стрелять, но кто – неизвестно, лиц видно не было. Хельсинки взмахнул платком, заявляя о начале, но Вендель не заметил этого. Из дрожащих рук выпала трость. Он видел довольно много. Он был циничным и никогда не ставил человеческую жизнь выше чем острие меча, он – один из сильнейших военных городов Швеции, наравне со Стокгольмом и Кексогольмом, он – один из сильнейших городов Финляндии, наравне с Турку и Хельсинки. В конце концов, он был уважаемым человеком и хладнокровным офицером, но все это сейчас как-будто отошло на второй план. Ноги свело и Выборг рухнул на колени. Все тело словно бы прошили несколько сотен выстрелов. В груди что- то оборвалось, и эта боль была не сравнима с сухожилием, в голове зазвучали колокола. Вендель неосознанно потянулся зажать уши ладонями. Из носа хлынула кровь. Никакой возможности сбежать у заключённых не было. Их всех расстреляли при помощи винтовок, ручного оружия и гранат. Вендель не мог отвести взгляда от нескольких сотен тел, подобно сумасшедшему схватившись за голову он лишь неотрывно смотрел на окровавленное месиво во рву. Сознание лихорадочно искало объяснение этой кафковской ловушке, причины почему они, те кто несколько часов назад выбегали с цветами при виде солдат теперь лежат там. Гадкая ирония. Неужели проблема исключительно в их языке и имени, что которое и русским - то не должно быть, достаточно неразборчивого взгляда солдата, чтобы получить клеймо врага и лежать среди других? Почему Выборг, сам красный Выборг здесь, с сиюминутной раной смотрит на тех, кто ждал своих спасителей, а в итоге получил лишь мучительную смерть? Разве любовь к стране измеряется паспортом? Избегнуть кровавого переворота... Но страх за людей у дворян не в чести. Хлесткая пощёчина обожгла скулу. Хельсинки держал в руке револьвер, вероятно, добивал раненых вместе с остальными офицерами. – Как твоя фамилия, Виипури? – спросил столица опускаясь на одно колено. Сухие пальцы сжали линию челюсти и рванули выше. – К-Киперорт – Куолемаярви,– на автомате ответил он. В синих морских радужках мелькнуло нечто острое, глаза Хельсинки распахнулись в удивлении, а в следующий момент приклад оказался на виске Выборга. Висок, как и губы теперь перепачкались в крови. – У тебя только одна фамилия. Финская. Вэйно нетерпеливо смахнул лезущую в лицо прядь и продолжил тем спокойным голосом, которым отдавал приказ о расстреле. – Ты – финн, и нет другого варианта. А это, – кивок в сторону рва, – лишь то, что портит тебя и тянет на дно. Больше не будет. И я, как твоя столица сделаю все чтобы твой гордый лик не омрачался их присутствием. Их перетравят как крыс в погребе, если не сбегут сами. А они сбегут, как сбежали из Петрограда и Москвы, и нашли у тебя пристанище. Это довольно опасная и глупая тяга, странно что ты с твоим умом этого не понимаешь. Зачем ты вообще их принял? Неужели память о России, что выпила тебя и разорила, столь сильна? Думаешь, Москве ты нужен? Этот марксист обгладает твои кости и скормит остатки собакам. – У меня двойная фамилия. И останется такой, – Выборг, прервал его, находясь на грани обморока. – Раньше ты не возражал. Ни против фамилии, ни против Петербурга. – Мы, своего рода офицеры от городов. Наша главная задача – подчиняться и охранять, если понадобиться то и ценой конечностей, Столицу. Но вот проблема, – Шлиссельбург обернулась. – Сколько веков мы живём, сколько мы уже их сменили. Можно ли, в таком случае, назвать это " верностью"? Выборг промолчал. – Или это только отговорка для того чтобы мы не отпустили клинки за бессмысленностью действия?– продолжила девушка. – Москва и Стокгольм за тысячи верст, они не видят наших лиц. Война идёт не против офицеров. Но разве стоят клятвы далёким городам больше, чем те, с кем мы жили всегда бок о бок, но они по случайности несут службу другой короне? – Что ты предлагаешь?– Вендель остановился, с сомнением глядя на нее. – Ничего. Представь что заключаешь очередной контракт. Ты – защищаешь город с царем, он – не лезет в твою голову. Такие эфемерные вещи не стоят лишних самовнушений и терзаний. Ты, кажется, знаешь ингерский? – Tiedän . – Se on mahtavaa . Вряд-ли какой-то великосветский городок заинтересуется языком крестьян, – щёлкнула пальцами Шлиссельбург. – Настало время отбросить лишнее, Виипури. А некоторое и вовсе срезать. Занесённый меч убивает. – Пока твой меч рубит только твою собственную шею. Если уж ты ищешь спасения себя в чистоте крови нации, то мог бы не принимать помощь от шведов и, тем более, Берлина. Но егеря,все - таки носят немецкую форму. И проблема не в нации, просто тебе хотелось убить моих жителей как итог твоей логической цепочки, о которой они сами знать – не знают. Их было несравненно проще казнить, чем красных партизан, ведь никому не придет в голову что от надежды и спасения они получат нож в спину, – Выборг набрал в грудь воздуха. – Заткнись. Нет необоснованной ненависти, все тянется веками. Стоит завершить это хотя бы сейчас, ради Великой Финлянди... – Но я ингерец. Нет никакой финской крови, есть кровь моих жителей, есть моя кровь, которая осталась там только по твоей прихоти. У детей и священников клеймо Каина? Они не резали своих братьев, ожидая чуда. Их святая кровь не сделает собачье кладбище Иерусалимом, а их кости гниют также, как будут гнить кости Маннергейма, – на Венделя внезапно накатил приступ кашля, он согнулся чуть ли не до земли, от звёзд перед глазами и боли он окончательно перестал различать лицо перед собой. Лишь две васильковых точки. – Не тебе, красный ты выродок рассуждать про его кости, – зашипел Хельсинки, но вдруг осекся. Свет ли так сложился, или у Гельсингфорса самого от недостатка воды и напряжения начались галлюцинации. Груда серых тел, покрытая красновато- черными пятнами запекшейся на солнце крови, закачалась, словно волны на море, собираясь в какое-то непонятное чудовище. Словно души всех убитых оказались скованны каторжным цепями и теперь смотрели своими слепыми глазницами прямо на него. Закованная лапа сделала шаг вперёд, взметнулись мутные крылья. Вэйно инстинктивно дернулся назад, выхватывая револьвер. Грянул выстрел. Помогло. Галлюцинация рассеялась, и Вэйно увидел перед собой на траве распростертый труп. Нефритовые глаза застыли, чуть прищуренно глядя в небо. Губы и щеки так и остались в крови, а теперь и волосы и одежда заплыли красным цветом. Последний патрон из револьвера ушел на Венделя. *** 1942 – Поразительно, – повторил Хельсинки, не убирая руки. Это уже другой Выборг, что поделаешь, но тоже неплохо. По крайней мере, знает цену пререканиям. – Так какая же твоя фамилия? – почти елейно прошептал мужчина, убирая руку и тщательно вытирая платком. – Теперь похоже, что одна, – тихо признал Виипури.