Часть первая и последняя.

Умеренность — тот, за кем ты ходишь, словно утёнок. Потому что для тебя он и есть подобие матери. Матери, что вскрывает собственный выводок. Вскрывает затем, чтобы последующие получились лучше. Ты и не догадываешься, что так не положено. У тебя не было иного примера. Потому проводить вскрытие на живом существе, что отдалённо напоминает тебя саму, нормально. "Живая плоть" — так он тебя называет. "Моя маленькая смертная". Маленькая — это про твой возраст, что в тысячи раз меньше его собственного. Ты не понимаешь, насколько сильно отличаешься. Потому что он не хочет, чтобы ты это понимала. Есть много вещей, которых он от тебя хочет, и столько же, которых не хочет — и ты не знаешь ни единой. Потому что это тоже его желание — диктовать свои желания не напрямую, а так, чтобы ты считала, что пришла к ним сама. Препарация или вивисекция? Общая или местная анестезия? Самостоятельно или вместе? Выбор без выбора. Ты вовлечена всегда, меняются лишь детали. Не друзья, не семья, не знакомые и тем более не любовники. Да и не знаешь ты таких концепций, чтобы как-то разграничивать ваши отношения. А вот он, конечно, знает. И для него самого загадка — что это вообще такое? Происходящее давно вышло за рамки учёный-подопытный. Он прожил достаточно много, чтобы ему было мало. Изначально, быть может, он и являлся приверженцем моральных принципов и принадлежал к касте учёных всецело нравственных позиций. Но со временем этого оказалось недостаточно. Так же и здесь. Только случилось это намного раньше, чем он предполагал, а предполагает он с исключительной точностью. Но с таким нестабильным параметром, как новоявленный человек, даже для него оказалось слишком много переменных. К тому же твой жизненный цикл, если не вмешаться, до жалкого краток. Нет, он не собирается продлевать его — это на корню изменит всю твою исключительную сущность. — Моя маленькая смертная, хочешь создать кое-что вместе? Шокирующее событие. Предложение с реальным выбором. Потому-то оно и застало тебя врасплох. Он научил тебя не бросаться словами. Он научил тебя думать, прежде чем говорить. И потому ты стоишь, замерев, пытаясь сформировать хоть единую мысль на этот счёт. Отчего-то у тебя сжалась глотка и сдавило желудок. Кровь отлила от рук, а дыхание сорвалось. Интимное. Это что-то интимное, хоть ты и не знаешь ни подобного слова, ни подобного чувства. До последнего момента. Если бы у него был рот, он бы не смог сдержать улыбку. Он прочитал твои жизненные параметры, которые ясно намекали на то, чему он тебя не учил. Это должно было произойти, но под его контролем и по его желанию, а не внезапно, как лопнувшее от перепада температур стекло — ожидаемо, но была ведь надежда на то, что пронесёт. Его вина. Не заслуга, а именно что вина. Он не говорит ни слова, а просто протягивает тебе заранее подготовленный шприц с очень длинной иглой, похожей на ту, что используется для пункции спинного мозга. Ты привыкла следовать его безмолвным указаниям, поэтому просто берёшь инструмент. И чуть не отшатываешься, когда видишь, как наставник снимает главный и единственный защитный слой, скрывающий остаток его вечно гниющей плоти — стекло, и осторожно откладывает его на стальной стол. Ты понимаешь, чего он от тебя хочет, и вдруг осознаёшь, что тоже этого хочешь. Словно чужими руками ты подносишь иглу к посеревшему, но всё же в некотором роде живому мясу. И вонзаешь туда, куда кажется правильным, на глубину, которая кажется достаточной. Он вздрагивает — этого ты не видела ни разу. Таким он не был никогда. Уязвимым, открытым, доверившимся. И безмерно влюблённым. Но ты не знаешь названия этого чувства, хотя и осознаёшь его присутствие, заполняющее гигантскую комнату до самых потолков. С трудом заставив одеревеневшие пальцы потянуть поршень, ты заворожённо наблюдаешь, как бесцветный ликвор медленно наполняет шприц. Спустя несколько секунд ты осознаёшь, что дело сделано, но просто не можешь отвести взгляд от обнажённого мозга, к которому внезапно возникает жадное желание прикоснуться. Отгоняя от себя эти непотребные мысли, ты поспешно вынимаешь шприц и отворачиваешься, делая вид, что торопишься перелить образец в пробирку. И чувствуешь, как почему-то горят щёки. Вздрагиваешь от ощущения чужого присутствия за спиной. Он стоит непозволительно близко. Его присутствие ощущается так чётко, что он явно может услышать рваное биение твоего сердца и почувствовать жар, исходящий от твоего взволнованного тела. Таращишься на то, как по обе стороны протягиваются его механические руки, чтобы забрать со стола свой стеклянный экран. Это до безумия неловкий, неуместный и странный подход — конечно, такой хрупкий предмет стоит брать двумя руками, но, кажется, можно было сделать это более безопасным способом, чем поднять его через твою голову. Да, он намного выше тебя, и ему это сделать совсем не сложно. Однако... Он ничего не делает случайно. Всё имеет смысл. Эта ситуация пошатнула всякое твоё понимание себя, его, ваших отношений и даже всего окружающего тебя мира. Вы оба привыкли молчать. Понимать друг друга без слов. И вот сейчас у тебя стойкое ощущение того, что тебе вновь нужно что-то сделать. Первый? Второй шаг? И что он вообще должен из себя представлять? Ты привыкла к инструкциям. К тому, что есть выверенный план действий. И потому тебе тяжело и морально, и физически сопротивляться сдерживающим тебя границам дозволенного. А ещё ты привыкла к тому, что он всегда замечает детали. Он всегда замечает, что ты заболела, даже если ты ещё сама не успела обнаружить симптомы. И вот сейчас, когда тебе кажется, что ты ужасно больна, он... ничего не предпринимает. Он явно осознаёт, что с тобой происходит. Но по какой-то причине не хочет озвучивать свои мысли и не желает оказывать тебе помощь. Убираешь пробирку в мини-холодильник и разворачиваешься с намерением завести серьёзный разговор. Но ударяешься в фарфоровую грудь, судорожно выдыхая немногочисленные остатки кислорода. И почему он... — Вентрикулярная или люмбальная? — такой привычный, практический вопрос. И потому ты думаешь, что обозналась, надумала, действительно больна... Но всё же решаешь поступить, как приказало нечто внутри. То, что нельзя обозвать единым словом. В конце концов, если ему это не понравится, он может прервать происходящее. Дрожащими руками берёшь новый шприц и вкладываешь его в когтистую ладонь. И направляешь её к своей голове. Конечно, можно было бы обозначить свой выбор словами или просто склонить голову. Он бы понял. Но тебе так захотелось прикоснуться. Ты боишься перевести взгляд, неморгаючи уставившись в сокрытую халатом грудь. Только когда на макушку на мгновение тяжело ложится лёгкая ладонь, словно в жесте успокоения и одобрения твоего решения, ты вдруг надрывно вдыхаешь, понимая, что всё это время и не дышала. Но голова, кажется, кружится совсем не от кислородного голодания. Тешишь надежду, что предстоящая трепанация облегчит это невыносимое напряжение. Синхронно отшагиваете. Он — за дополнительным инструментом, ты — к кушетке. Укладываешься и закрываешь глаза, прислушиваясь к лабораторным звукам. Лязг металла, гудение ламп, стук дверц, приближающиеся шаги... менее вымеренные, менее уверенные, чем обычно. Самолично ты ещё не переживала подобную процедуру. Проводила, наблюдала, но не испытывала на себе. Тебе беспокойно, но совсем не потому, что он может допустить ошибку. Он не может. Опыт, накопленный не тысячами, но десятками тысяч лет уже вживлён в подкорку его бессмертного сознания. Нет, тебе беспокойно потому, что всё это ощущается иначе. Не как чисто медицинская манипуляция. Не как утоление научного интереса. А как нечто, чему вообще-то должны противостоять Добродетели. Однако ты не можешь и не хочешь сопротивляться. Ты не отвернёшь его заботливые руки, которые уже просверлили твой череп и вонзили иглу в желудочек твоего живого мозга. Ты готова поклясться, что почувствовала вторжение в свою плоть, хотя мозг не имеет нервных окончаний. Всё потому, что он уже в твоей голове — во всех возможных смыслах — и с каждым подобным действом лишь укореняется в своей обители. И вот иглу вынимают. Нет, легче не стало. Наоборот — лишь тяжелее. Пустота, оставшаяся после процедуры, жадно требует заполнения. Он так близко, ты ощущаешь его присутствие всем своим существом. Защёлкивается колба, гремит мусорка, куда с шуршанием падает одноразовый шприц. Воцаряется тишина. Даже сквозь сомкнутые веки ты понимаешь, что он навис над тобой. И открываешь глаза, встречая ответный пристальный взгляд отсутствующих глаз. Разгадать эмоции на безэмоциональном лице и так непросто, но сейчас ты совсем не можешь понять, что он чувствует. Пытаешься уверить себя, что он просто проверяет твоё состояние. Вздрагиваешь, когда холодная ладонь касается разгорячённой щеки, только чтобы тут же отпрянуть. Поднимаешься с койки и наблюдаешь, как Добродетель снуёт меж оборудования. Чёткий сигнал о том, что на сегодня твоё присутствие больше не требуется. С трудом оторвав взгляд, ты бесшумно уходишь. Проходят дни, недели, месяцы — ты не считаешь. Всё настолько обычно, что ты убеждаешь себя в том, что всё это было лишь помутнением рассудка. До тех пор, пока тебя однажды не окликают: — Маленькая смертная, идём. И ты идёшь, не задавая вопросов, хотя по спине бегут мурашки. Потому что то, как это было сказано, совпадает с тем, как тебе сделали предложение. Он первой пропускает тебя в комнату, о существовании которой ты даже не подозревала. Инкубатор. Ключевым предметом является именно он. А точнее заточённая в нём фигура. Это не ангел, коих вы взращиваете десятками. Это... нечто, похожее на тебя. На человека. — Почему оно без... скорлупы? — ты привыкла задавать не менее прикладные вопросы, но теперь это лишь хорошее отвлечение от бушующих внутри эмоций, а не только интерес. Ты совершенно не знакома с темой репродукции. Ангелы и люди появляются из яиц. А это создание не имеет привычного тебе вида. Оно голое, беззащитное, выставленное напоказ. Так быть не должно. — Потому что именно такими рождались люди. Ты не знаешь, что такое рождение. Ты знаешь только что такое вылупление. Однако то, что это было сказано в прошедшем времени, уже многое объясняет. С минуту ты просто таращишься на набор клеток, собранных воедино в нечто... живое. И тут тебя словно пронзает током. — Я... мы — создатели? — ненужный вопрос, на который ты уже знаешь ответ. Молчание его только подтверждает. *** ...и в день, когда ты находишь обезглавленное тело, твоя чёрная кровь леденеет, а затем закипает. И ты спешишь по следам, покидая Рай; с полной уверенностью, что если вы смогли создать живое из мёртвого, то существует и возможность прикончить мертвеца, что забрал у тебя самое дорогое.