Через время, и волны, и смерть

      – Ты мой настоящий отец? – невинно спрашивает Лея, но в то же время настойчиво.       Она умная девочка и очень чувствительна к Силе, даже если сейчас и использует её довольно неуклюже. Она спотыкается в темноте, протягивая крошечную ручку к скрытому выключателю. Оби-Ван почти надеется, что она никогда не найдёт его, так как может раскрыть больше, чем хочет знать.       Но Сила или нет, она понимает, что рыцарь-джедай, сидящий рядом с ней, не просто выдумывает какие-то истории.       Он знал её мать. Он скучает по ней. Он тоже любил её маму? Любил ли он её настолько, что возможно…       Ты мой отец? Её глаза требовали, чтобы он ответил. Никакой лжи, никаких историй на этот раз.       Этот вопрос отзывается мощным и резонансным аккордом в живой Силе, подобно камертону, по которому бьют в залах Старого Сената, эхом отдаваясь в его давно пустых залах, поднимая паутину и пыль, скопившиеся там. Юный голос Леи разносится сквозь время и волны.…       И даже смерть.       Это привлекает внимание женщины, что находится по ту сторону завесы. Темноволосая и темноглазая, она переходит вброд мелкий пруд с голубой и зелёной водой в заросшей ирисами и водяными лилиями лагуне. Но вопрос, заданный голосом её дочери, заставляет её отвлечься от цветов. Она медленно выходит из пруда. С её босых ног падают капельки воды в то время, как она, не задумываясь, покидает его.       Обычно из этого спокойного места она просто слушает. Её душа всегда настроена на частоту, которая доносит до неё голоса её детей. Тихо вслушивается, как их надежды и мечты шепчутся в её сердце, улыбаясь их победам и беспокоясь об их страхах.       Но на этот раз ей очень любопытно, что ответит Оби-Ван, чтобы просто остаться в стороне.       И вот она с ними, даже если они этого не подозревают – Лея слишком мала и неопытна, чтобы ощутить присутствие своей матери, а Оби-Ван всё ещё слишком погружён в своё горе, ошибочно принимая ощущение её близости за острую боль воспоминаний.       Садясь рядышком с Леей, Падме поджимает губы. Выражение её лица мягкое, но всё же скорее нейтральное. Она ждала его ответа с таким же пристальным внимание, как и её дочь.       Оби-Ван растерялся от прямоты вопроса, не до конца понимая, ожидал ли он его или нет. По выражению его лица трудно что-либо понять. За те годы, что Падме знала его, она набралась много опыта в этом деле — и то, она бы не решилась сказать, что лучше всего понимает его, даже если это и могло быть правдой.       Но они слишком долго были в разлуке. Смерть — это такое большое расстояние. Он выглядит старше, его поседевшие рыжевато-русые волосы развеваются на ветру, а ржавый транспортёр продолжает мчаться по пустынной сельской местности. Он выглядит печальным и побеждённым, ужасно уставшим от мира. Падме испытывает искушение подняться, чтобы подойти к нему и прикоснуться призрачной рукой к его заросшей щеке.       Я тут, ты же видишь? Прямо здесь.       Но ещё до того, как она смогла это сделать, он заёрзал на скамейке и повернулся, чтобы удобнее было смотреть в лицо маленькой девочке, которая сидела между ними. И хоть его пауза длилась всего секунду, в этом колебании была заключена целая вселенная.       Вселенная того, что было бы, если бы…       – Хотел бы я сказать, что это я… – отвечал он с чувством. И снова пауза, снова прыжок по вселенной. –… но нет. Это не я.       Сожаление. Такое сожаление.       Она сразу же распознаёт сожаление в его голосе, и Лея, должно быть, тоже это слышит, несмотря на свой юный возраст, поскольку его чувства болезненно обострены. Честно говоря, Падме удивлена – не в духе джедаев проявлять такие сильные эмоции подобным образом.       Но он и раньше выражал сожаление в её присутствии.       Первый раз был почти сразу после похорон Квай-Гона. Остальные уже покинули место кострища, где угасали последние языки пламени. Она же, облачённая в чёрный траур, задержалась. Ком подступал к горлу и слезы блестели, грозя вылиться из её глаз. За Энакина, потерявшего человека, который обещал воспитать из него рыцаря-джедая, и за Оби-Вана, потерявшего единственного отца, которого он когда-либо знал.       Мастер Йода и мастер Винду забрали Энакина с собой, когда покидали место похорон. Возможно, предполагалось, что и Оби-Ван последует за ними, но его ноги, казалось, приросли к покрытой пеплом земле вокруг погребального костра.       Мастер Йода всегда говорил, что гóрю не место в жизни джедая.       «Можете повторять это тысячу раз… но это не сделает из него правды, Мастер», – могла бы возразить она, имея слишком большой опыт в этом вопросе.       Той ночью около погребального костра Квай-Гона она импульсивно потянулась к руке Оби-Вана, хотя ещё не знала его так хорошо. Но она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала его боль, теперь она это знает. Она позволила своим пальцам обхватить его запястье, отвлекая озабоченный взгляд молодого рыцаря от праха его учителя. Он был погружён в мысли, которые, возможно, могли знать только эти голодные языки пламени. И, казалось, ему потребовалось немало времени, чтобы узнать её, его глаза изучали её лицо. Но когда он понял, кто перед ним, он прошептал ей и только ей:       – Он не должен был умирать. Он должен быть здесь. Ваше высочество, Падме, я не могу...       Он не закончил свою мысль, потому что не мог. Не должен. Потому что жизнь, которую он выбрал, не позволяла ему чувствовать.       В идеальном балансе нет места печали. Нет места любви.       В транспортёре Лея больше ничего не говорит, но на её маленьком личике тоже читается сожаление. Что Оби-Ван не её отец?       О, разве Энакин не пришел бы в ярость только от одной этой мысли?       А вот Падме задумывается, потому что теперь, когда она лучше понимает Силу, она может видеть проблески непрожитых жизней, сверкающие как крошечные бриллианты на этом бесконечном песке мироздания.       Где-то там, в более доброй вселенной, в более спокойные времена то, что только что сказал Оби-Ван, было бы настолько неправдой, что это заставило бы его дерзкую маленькую Лею рассмеяться. Или закатить свои маленькие глазки, как и он всегда делал, когда был раздражён.       – Ты совсем уже, пап, – ответила бы она, когда он рассказывал ей, что в Мапузо скрыта какая-то красота, если знать, куда смотреть, и при этом подмигивал Падме.       И Падме, живая и здоровая, только с гусиными лапками у глаз и с первыми морщинками в уголках её улыбчивого рта, качала головой, глядя на них обоих.       И снова она сидит около Леи, прижимая её к себе во время их ухабистой поездки через пустошь. Но на этот раз рука Леи лежит на её бедре, а сама девочка облокотилась спиной на мать. Падме расслаблена — они были в бегах уже столько лет, что её сердце больше не сжимается от каждого нового шума, каждой неровности на дороге — но она немного напрягается, когда замечает движение за плечом Оби-Вана.       – О, Бен! Возьми Люка на руки, пока он не выполз прямо из... – предупреждает она. Оби-Ван, как всегда, не колеблется, мгновенно реагируя на её слова, и подхватывает их энергичного сына с поручня, прежде чем он заберётся на верхнюю ступеньку. Один резкий поворот водителя, и его могло бы выбросить за борт.       Падме вздыхает с облегчением, а Оби-Ван, держа маленького мальчика своей сильной хваткой, переворачивает его вверх тормашками так, что копна светлых волос свисает к полу.       – И куда это ты намылился? – Люк хихикает, когда Оби-Ван слегка его щекочет.       – Я не собирался выпрыгивать! – обещает мальчик, заливаясь смехом. – Я только хотел посмотреть.       – Что ты там хотел увидеть? – спрашивает Лея своего брата, указывая своей маленькой ручкой на окружающий их пейзаж, испещрённый шахтами. В её тоне слишком много надменного осуждения. Эту черту характера, как предполагает Падме, она унаследовала именно от неё. Живописная природа Набу избаловала её в детстве. Теперь она судит обо всех мирах по их пышной и богатой красоте и находит большинство из них... недотягивающими. Лея обычно соглашается с ней, как и сейчас, говоря Люку. – Это всего лишь старые поля.       – Ну, никогда не знаешь, что можешь увидеть, пока не посмотришь, – пожимает плечами Люк, переводя дыхание, когда Оби-Ван снова переворачивает его. Его отец кладёт свои обветренные руки на мальчишеские плечи на случай, если сыну взбредёт в голову попробовать ещё где-нибудь полазать. Но Люк, похоже, никуда больше лезть не собирается и смотрит на Оби-Вана снизу вверх. – Пустоши тоже могут быть красивыми. Правда, папа?       – Конечно, – тут же отвечает Оби-Ван, который всегда находил красоту в пустынных местах, в холодных сердцах и тёмных днях. Ей это в нём и нравится. Ей всегда это нравилось, даже до того, как они…       Оби-Ван нежно ерошит волосы Люка, а Падме пытается обнять Лею, слегка прижимая к себе дочь.       – Мам! – со смехом вырывается из рук матери маленькая девочка.       Но ей это нравится, несмотря на её протесты. Вскоре Лея поворачивается на месте, чтобы по-настоящему обнять её, детское лицо озаряет сияющая улыбка.       Сердце Падме так переполнено, что может разорваться…       Картинка их семьи мерцает в лучах жаркого солнца и дымке над этими полями, отражаясь от волос Люка и золотого обода кольца на безымянном пальце левой руки Оби-Вана, сочетающегося с другим, поменьше, который она носит на том же пальце. Это местный обычай на одном из миров, куда они сбежали сразу после Приказа 66, и носить эти маленькие знаки любви, что связывают их вместе, скорее стало привычкой.       Не то, чтобы им нужны эти кольца, ведь их дети рядом с ними. И она чувствует Лею в своих объятиях, она просто чувствует свою дочь... Тёплые объятия в этом мире, ноющая боль в другом.       Он мой отец?       Нет, малыш. Но как бы я хотела, чтобы это был он.