Глава I. Твоя волна.

— Посмотри, как плещутся волны, переливаются, меняют свои цвета. Посмотри, видишь моя мечта мерцает также, как вода. Иногда жизнь будет строгой, не всегда будет светлой дорога. Но, если ты пройдёшь через горе, взгляд откроешь для новых историй. — Та-а-ак, Майки посмотри в объектив. Эмма ты тоже. Я камеру настраиваю. В звенящей тишине её голос - маяк. Лицо, на миг показавшееся в объективе старой, потрепанной камеры, не чёткое и размытое, но и этого ему было достаточно. — Зачем ты снимаешь все подряд? Эй, Хотэру, я не накрашена, и перестань уже ходить туда-сюда, у меня голова кружется! Голос сестры кажется возмущенным, но он видит через объектив, как она улыбается и прикрывает лицо в попытке избежать насильной съёмки. Тогда его это забавляло. Сейчас - нет. — Да брось Эмма! Это на память. Потом вырастим и будем хихикать над твоим ненакрашенным лицом и покерфэйсом Манджиро. Серьёзно, сделай лицо попроще. В объективе началась возня. Чья-то неразборчивая ругань и на секунду экран становится черным - камера упала на пол. Приглушенные голоса прервались, правда, тишина была не долгой. — Ну вот, из-за вас я чуть камеру не сломала! Томоэ мне её только вчера купила, придурки! — Сама виновата! — Да помолчите вы оба! Дракен скоро придёт, а я ещё не готова. В кадре показалось сосредоточенное лицо Эммы, сгорбившейся над настольным зеркалом. Затем, проскользнула его собственная макушка, и довольные зелёные глаза Хотэру. Та скорчила смешную рожицу в объектив, высунула язык и передразнила подругу писклявым голосом: — Дракен скоро придёт, а я ещё не готова. — в неё, успешно проигнорированный, прилетел розовый тапочек, — Дорогая моя, сколько раз я тебе говорила, что ему фиолетово на твой макияж? Спроси у Майки. У них один мозг на двоих. Тот что-то пробормотал в ответ, но вспомнить что именно уже и не мог - наверное послал её к черту. На большее Майки, увы, способен не был. И снова возня. А затем - Дракен. — Вас во дворе слышно. Мансаку-сан сказал, что прихлопнет вас тапочками, если вы не заткнетесь. Кстати, —помолчал, — здаров, Хотэру. — И тебе не хворать, Кен. В экран попали солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щель меж запахнутых штор. Кажется, тогда было утро. Хотэру перевела объектив на Майки. — Эй, ты где онигири откопать успел? — усмехнулась, мгновение спустя нахмурилась. Зелёные глаза потемнели, — ты че у меня их спёр? Майки лениво зевнул - будто плевать. И с самым невозмутимым видом запихал весь онигири себе в рот. Смертник не иначе. — Не-а. Эмма и Дракен вздохнул в унисон - не в первой. Следующий кадр - Манджиро выбегает из комнаты. Хотэру за ним. Конец записи. В комнате вновь стало темно. За окном глубокая ночь, а на небе красиво мерцали серебристые звезды. И тихо. Очень. Ветер колыхал тяжелые шторы, трещали цикады и скрипели проезжающие мимо машины. Запах пота, его запах, въелся в черную футболку и широкие штаны. Светлые волосы отросли до плеч и ниже, и к парикмахеру хер он пойдёт. Стянул с тонкого запястья резинку и собрал сальные пряди в низкий хвост. Дышать стало чуточку легче. Кожа покрылась мурашками. Ночь - его время. Время банды, рева движков и хруста чужих костей. Время, когда границы стираются, люди умирают, а наркота струится по венам наравне с кровью. Но сегодня, сейчас, это ничто. Потому что сегодня уже 27 июля – день скорби, в который, он пообещал и себе и ей, не будет ни насилия, ни крови. Только воспоминания. И только его. Натягивать куртку на острые плечи уже привычка. Ботинки он игнорирует - тапочки практичнее и роднее. Майки молчит, и в тишине пустой квартиры разноситься одно лишь его ровное дыхание - холодное, он знает. Ключи от Бабу ложатся в ладонь как влитые. Старый брелок с покемоном - её подарок - звонко бренчит в неглубоком кармане штанов. Звук этот его нервирует правда, но Манджиро из года в год носит побрякушку с собой везде - так уж повелось. Он не утруждает себя закрытием дверей - забывает. Майки вообще в последнее время многое забывает: лица старых бывших друзей, врагов, поесть, сменить порядком загрязненную одежду, помыться. И может быть его бы это пугало. Может быть. Но Майки мало что чувствовал, потому и не пугался. Он все ещё помнил свою семью, помнил её лицо, а большее его и не волновало вовсе. Забыть - значит освободиться, и только от этого он освобождаться отчаянно не хотел. Скрипнули закрывающиеся двери потрепанного лифта. Лампочка над головой поминутно моргала. Он закрыл глаза, чутка задремал. Устал. И не понятно от чего - от недосыпа или от жизни в целом. Хотя и жизнью то его нынешнее положение назвать сложно. Так, существует - и хер с ним. Из душного подъезда выходить на свежий воздух было сродни первому глотку холодного пива - странная анология, но по-другому описать это у Манджиро, увы, не хватало фантазии - такой же бодрящий и отрезвляющий, как бы глупо это ни звучало. Предвкушая скорую езду на любимом железном звере, он слегка размял затекшие плечи. Луна приветливо мигала из под плывущих по небу туч, ветер ласкал щеки, кусая уши и голую шею. Ночь - обычная, как ни посмотри. А день все равно хуевый. Майки перекинул ногу через мотоцикл, вставил покоцанные ключи в замок зажигания. Мотор заурчал приветливо, породному басисто, громко. Он усмехнулся, прикрыл глаза на секунду, чтобы в следующий миг со всей дури нажать на газ, сорваться в промозглую сырость токийских улиц. Забыться в ворохе мелькающих огней, в шуме порывистого ветра, в запахе горящей резины. Шоссе в центре города - пытка. Он не обращает внимание на скоростной режим, виляет меж стоячих в пробке автомобилей, подрезает, а в след ему несётся возмущенный ор. Майки выезжает на магистраль - туда, где начинается море - и задыхается. Потому что пляж - тот самый идиотский пляж, который она так любила - оказывается неожиданно близко. Так близко, что он различает деревянную пристань вдалеке, видит отполированные морской водой валуны, закрытые цветастые пляжные зонтики и шезлонги. Ему дурно оттого, с какой скоростью проносяться воспоминания пятилетний давности перед глазами. Эта слабость, уязвимость, как оглушительная пощёчина бьёт Майки на отмаш. Руль почти выскальзывает из ослабевших рук, и если бы не скорость реакции, он бы уже разбился. Так не красиво и глупо. Совсем по человечески. Манджиро жмуриться, кусает губы до крови. Старается отвлечься. Она бы сейчас наверное рассмеялась. Громко так, заливисто. Упрекнула бы в слабохарактерности - он бы не стал отпираться. Если так подумать раньше, в другой жизни, когда все ещё было нормально, его часто бесил её нравоучительный тон с киотским акцентом. Бесила нахальная лыба во весь рот, мерзкие шуточки и неожиданная серьёзность в нефритовых глазах. У девочки, росшей в достатке, не могло быть такого взгляда. Бесили битые острые коленки, светлые пушистые ресницы, тонкая шея и вырвиглазных оттенков свитера - она носила их круглый год, не снимая, и это его тоже бесило. Сейчас он бы отдал все за эти ебучие свитера. За то, чтобы ещё хотя бы раз увидеть пушистые ресницы и битые коленки. Почувствовать запах сладких имбирных печенек, спелых яблок и ещё чего-то приторного - так, чтоб затошнило. Майки больной. Наглухо отбитый. Право, он это знает. Не раз слышал от тех, кто валялся в крови в предсмертной агонии перед ним. Майки больной, изломленный, побитый. Он как паршивая псина скулит по ночам, до дыр прокручивается старые видео, снятые ею. Ждёт, что она к нему явится. Хах. Оттуда, куда она ушла, не возвращаются. Ему ли не знать. Ночной воздух, свежесть морского бриза отрезвляют. Майки останавливает Бабу у самого берега, глушит мотор. Собранные волосы щекочат шею, липнут к вискам. Во рту сухо - он с трудом сглатывает. Глаза слезятся, как если бы он хотел плакать. Собственные мысли смешат - Майки плакать не умеет. Шум моря, надривистый, неприятный врезается в уши, оседает на кончиках занемевших пальцев. Живот тянет, а сердце опадает пеплом у ног. Его тошнит, мотает из стороны в сторону. Раньше море ему очень нравилось. Раньше ему вообще многое нравилось. Но море особенно. Бывало он катался к нему с друзьями, ходил с ней по пляжу, смеялся. Она говорила, что боится глубины до ужаса, говорила, что плавать не умеет, и все равно лезла в воду. Потому что страх этот ненавидела. Майки не понимал. И сейчас, если честно, не понимает тоже. — Зачем? Вторит в пустоту. Зачем полезла тогда? Зачем поплыла? Ты не умела плавать, Хотэру, но мальчику жизнь спасла, а сама осталась. Зачем, Хотэру? Стоило оно того? — Стоило. Майки видит перед собой лишь зыбкое море. Но Майки слышит ее голос, и ему страшно, потому что, кажется, будто все реально. Майки видит море. Майки море ненавидит.