Часть 1

Иклис был ужасным человеком с уродливой душой и тёмными желаниями, угадать которые не удавалось никому: одним было плевать, а другие просто не могли видеть сквозь маску безразличия, которую он почти никогда не снимал со своего лица. Существовала и другая причина: желания были столь изменчивы, что Иклис сам порой не разбирался в них до конца. В одно мгновение он хотел отомстить проклятым захватчикам за родину и семью — собственноручно вырвать из груди сердца императора и кронпринца, которые осквернили его дом. В следующее — он не желал ничего более, кроме как запустить пальцы в волосы ведьмы, чьи зелёные глаза всегда были холодны и пусты, когда она обращала на него взор; сжать розовые пряди и потянуть что есть силы, чтобы её красивое лицо исказилось в гримасе дискомфорта. Он уже не единожды садился перед ней на колени, как самая настоящая преданная собака, льнул к прикосновениям и позволял её сладкому голосу обволакивать, дурманить. Он прижимал влажные поцелуи к маленьким ладоням и ощущал, как она вздрагивала — никак не могла привыкнуть к проявлениям его привязанности. Иклис знал: Пенелопа едва сдерживалась от того, чтобы не отдёрнуть руки. Ему не нужно было поднимать глаза, чтобы ясно видеть изгиб презрительной усмешки, полной отвращения. Ему было всё равно — презренный раб мечтал о многом, отчего губы Пенелопы, узнай она об этом, искривились бы уже не в презрении, а в чистой ярости. Он позволял себе хватать её запястье — и представлял, как, не таясь, проводит пальцами, огрубевшими после многочисленных тренировок, по тонкой коже. Он позволял себе хватать подол её юбки — и воображал, как рывком тянет податливую ткань, обнажая стройную фигуру, всегда скрытую от его пронзительного серого взгляда за слоями ненужных тряпок. В Дельмане крой одежды был иным: женщины там носили платья, не стесняюшие движения; тонкая, почти невесомая текстура ткани приятно ласкала кожу. Пенелопа была бы прекрасна в подобном наряде. Свободна. И Иклис всем своим тёмным сердцем надеялся, что ему действительно удастся освободить этот вечно печальный цветок от сорняков. Они не давали ей раскрыться во всей красе, подавляли, сковывали — как когда-то сковывали его руки кандалы, надетые на дельманского принца имперскими солдатами. *** Солнечный дворец способен был поразить воображение даже искушённого зрителя. По всему было видно, что это сооружение принадлежало императорской семье: убранство включало в себя предметы из самых редких и дорогих материалов. Но оно было выполнено в несколько грубом и массивном стиле. Даже комната первой императрицы. Пенелопа в ней выглядела как красивый, но чужеродный элемент; её изящная фигура контрастировала с грубостью золотой лепнины на стенах и потолке. Иклис удовлетворённо хмыкнул — наконец маска фальшивой доброжелательности спала с этого лица. Боги, даже в гневе эта ведьма была прекрасна: дрожащее от сдерживаемых порывов тело, сжатые по бокам кулаки. И зелёные — как поля из полузабытых воспоминаний — глаза, метающие молнии в его сторону. — Тебе лучше остановиться, пока не стало слишком поздно. Ещё можно изменить... Она на мгновение замолчала, заметив, как бывший рыцарь шагнул вперёд. Иклис снова ухмыльнулся: она пыталась контролировать голос, пыталась оставаться собранной. Но от внимательного взгляда не укрылось, как изящные ноготки впиваются в ладони. Каждое маленькое движение открывало Иклису правду: Пенелопа напугана и встревожена, как бы не пыталась показать обратное. — Нет. Нельзя. Он был в нескольких сантиметрах от неё. Остановился. В глубине серых радужек вспыхнуло нечто, отчего у Пенелопы предательски участилось сердцебиение. Она и прежде замечала на себе подобные взгляды, брошенные тайком. Но теперь некогда покорный человек не притворялся — ему даже не приходилось возвышаться над ней в полный рост, чтобы вызвать липкий страх, так некстати шевельнувшийся глубоко внутри. Однако инстинкт страха служил отличным индикатором опасности. От которой нужно было бежать. Пенелопа бессознательно отшатнулась назад, пытаясь увеличить дистанцию. Иклис времени терять не стал: схватил девичье запястье и дёрнул к себе. Она ахнула от неожиданности и, не скрывая удивления, уставилась на него широко распахнутыми глазами. Гнев на мгновение схлынул с её лица. — Что ты делаешь?.. Она не успела сказать всё, что хотела; не успела возмутиться, накричать, потребовать отпустить. Иклис коснулся её губ своими — так, как мечтал давно: сначала мягко, будто пытаясь заверить в чём-то, а затем с нарастающей силой, не стесняясь ни влажных звуков, заполнивших тишину, ни жгучей боли, оставленной зубами Пенелопы. Ответный укус вызвал у неё приглушённый звук. Её попытки оттолкнуть его были бесполезными — он с лёгкостью удерживал её меньшую фигуру в одном положении, сжимая одной рукой талию, а второй надавив на тонкую шею. Он мог приложить небольшое усилие, чтобы позвонки сместились под натиском, и её шейка сломалась бы, как ветка, с тихим хрустом. Но это была недостойная мысль, Иклис не мог позволить ей омрачить момент триумфа. Прямо сейчас он сможет завладеть этим произведением искусства, трепещущим в его объятиях. Одно движение — и Пенелопа под ним, зажатая между горячим телом и матрасом. Он провёл рукой по её шее вверх и запустил пальцы в шелковистые пряди. Это ощущение было лучше всех фантазий. Наконец прервав поцелуй, Иклис слегка отстранился. Открывшийся вид был навсегда ввыжен под его веками: аристократка из ненавистной империи Йока распласталась под ним, выходцем из вражеского королевства; её грудь быстро поднималась и опускалась в такт прерывистому дыханию, а гнев в глазах доставлял тёмное удовольствие его извращённому разуму. — Ты пожалеешь! Его Величество скоро придёт и вызволит меня отсюда! — Хмм? Возможно, он действительно явится сюда. Однако, — его рука скользнула по её талии вниз и обратно, поглаживая, — сначала я заставлю тебя возненавидеть меня сильнее. *** Пенелопа задыхалась, чувствуя, как теряет себя в этом сумасшедшем моменте. Чужие руки скользили по аккуратным грудям, болезненно сжимая и вырывая из её рта шипение; перемещались к плоскому животу и ниже, вызывая крупную дрожь. Оставляли за собой противное ощущение, от которого хотелось вывернуться наизнанку, которое хотелось стереть, царапая кожу. Толчки вдавливали Пенелопу в кровать, заставляя её сминать простыни и кусать губы до крови, чтобы не издать очередной позорный звук. Она не считала себя верующей, но в этот лихорадочный момент мысленно молила всех богов, которых вспомнила, даровать ей спасение. Однако даже боги не могли вмешиваться в происходящее чёртовой отомэ-игры, созданной когда-то при помощи силы, противоположной божественной. — Ты прекрасна, Пенелопа, — шепнул Иклис, задевая зубами мочку уха. Но она чувствовала себя безобразной, испорченной. Грязной. — И ты будешь ещё красивее, когда займёшь трон на перелище и костях. Да, Иклис был ужасным человеком с тёмными желаниями. И Пенелопа тонула в отчаянии, захлёбываясь собственными слезами. Но лишь она была способна принять на себя его месть. И лишь он был способен дать ей расцвести в его руках, очистив путь к солнцу от сорняков.