Часть 1

Маша всегда была наблюдательной. Не той шумной, всезнающей наблюдательностью, что заставляет детей дергать взрослых за рукав с криком: «А почему?», а тихой, почти невидимой, словно у маленького лесного зверька, затаившегося в траве. Она сидела в углу комнаты, пока взрослые пили чай, и впитывала их разговоры, жесты, несовпадения. И именно эти несовпадения, эти крошечные трещинки на гладкой поверхности взрослого мира, беспокоили ее больше всего. Все началось, как ей казалось, с папиных слов. Папа, большой и надежный, как скала, часто говорил за ужином: «Главное в жизни, Машенька, — это здоровье. Никакие деньги и успехи его не заменят». Он говорил это с таким убеждением, что Маша верила ему безоговорочно. Но потом тот же папа до полуночи сидел за компьютером, пил крепкий кофе, тер красные от усталости глаза и говорил маме по телефону: «Да, конечно, я доделаю этот проект к утру. Сроки горят». Маша видела, как он бледнел, как у него дрожали руки, и не могла понять: если здоровье — главное, почему он так упорно его разрушает? Это была первая трещинка. Потом была мама. Мама учила ее: «Никогда не ври, доченька. Горькая правда лучше сладкой лжи». Маша старалась. Когда она случайно разбила мамину любимую чашку, она, глотая слезы, честно призналась. Мама вздохнула, обняла ее и сказала: «Спасибо за честность». Но через день, когда позвонила назойливая соседка тетя Валя, мама подмигнула Маше, взяла трубку и сказала слащавым голосом: «Валечка, привет! Ой, мы так по тебе соскучились! А мы как раз уходить собираемся, в поликлинику на запись. Давай в другой раз!» Маша знала, что никакой записи в поликлинику не было. Мама просто не хотела болтать с тетей Валей. И эта «сладкая ложь» почему-то оказалась лучше «горькой правды». Вторая трещинка. В школе мир «понарошку» расцветал пышным цветом. Ее подруга Света сегодня могла с упоением рассказывать, как обожает группу «Звездный ветер», потому что ее любит самая популярная девочка в классе, Лена. А завтра, если Лена вдруг заявляла, что «Звездный ветер» — это «отстой для малышни», Света тут же морщила нос и говорила: «Да я всегда знала, что они какие-то не такие». Мнения менялись, как перчатки, симпатии продавались и покупались за право посидеть за первой партой или пойти на день рождения к «крутым». Учительница литературы, Анна Петровна, с придыханием читала им о чести и достоинстве Петра Гринева из «Капитанской дочки», о его благородстве и верности слову . Она говорила: «Дети, вот пример настоящего человека! Честного, прямого, не способного на предательство!» А на перемене Маша видела, как та же Анна Петровна заискивающе улыбалась завучу, соглашаясь с какой-то явной нелепостью по поводу нового расписания, а потом, в учительской, передразнивала ее перед другими коллегами. Мир вокруг Маши расслаивался. Он был похож на старую книгу с красивой обложкой, страницы которой склеились, а когда их пытаешься разделить, они рвутся, обнажая пустоту или совсем другой текст. Люди носили маски, и маски эти были такими удобными, что, казалось, приросли к их лицам . Они говорили правильные слова, как будто читали по написанному, но жили совсем по-другому. И Машу начал мучить вопрос, который становился все громче и настойчивее, не давая ей спать по ночам: «А есть ли вообще что-нибудь настоящее?» Может быть, весь мир — это один большой спектакль? Где все играют роли, выученные с детства: роль хорошей дочери, роль успешного работника, роль популярного одноклассника. А что за этими ролями? Пустота? Или что-то другое, что все так боятся показать? Однажды вечером, лежа в кровати, Маша смотрела на тени на потолке. Они вытягивались, меняли форму, превращаясь то в драконов, то в причудливые замки. «Они тоже ненастоящие, — подумала она. — Они просто игра света и предметов». И вдруг ей стало страшно. А что, если и она сама — просто игра? Набор правильных ответов, выученных фраз, ожидаемых реакций? Что в ней — настоящее? Ее любовь к маме? Но ведь и мама бывает «ненастоящей». Ее дружба со Светой? Но Света меняет друзей, как платья. В этот вечер Маша приняла решение. Она станет искателем. Искателем настоящего. Она будет, как сыщик, выслеживать его, находить его приметы, собирать улики. Она должна была узнать, есть ли в этом мире хоть что-то, что не боится света. Что-то честное, прочное, нерушимое. Как камень. Как звезда. Как… как что? Она еще не знала. Но ее охота началась. Свой квест Маша решила начать с самого, как ей казалось, надежного источника правды — с книг. В книгах герои были четко поделены: вот благородный рыцарь, вот коварный злодей. Рыцарь всегда держал слово, а злодей всегда лгал. Все было просто и понятно. Она перечитала рассказ Л. Пантелеева «Честное слово», который они проходили в прошлом году . Мальчик, стоявший на посту, потому что дал честное слово, казался ей пришельцем из другого мира. «Неужели так бывает?» — думала Маша, закрывая книгу. Она попыталась представить Свету на месте этого мальчика. Света бы постояла ровно пять минут, а потом убежала бы домой, сказав, что ей «срочно надо». Но чем больше Маша читала, тем сложнее все становилось. Герои оказывались не такими уж однозначными. Даже в сказках Иван-дурак был не столько дураком, сколько хитрым и себе на уме . А в более серьезных книгах, которые она брала с полки родителей, все было еще запутаннее. Персонажи Достоевского, о которых говорил папа, страдали, метались, совершали ужасные поступки и тут же каялись . Где же было «настоящее» в них? Разочаровавшись в однозначности литературы, Маша переключила свое внимание на людей. Она решила провести эксперимент. В школе она подошла к Свете и сказала: — Свет, а ты знаешь, я вчера такой фильм смотрела, старый, черно-белый. Называется «Летят журавли». Мне так понравилось! Света, которая вчера взахлеб рассказывала о новом блокбастере с супергероями, на секунду замерла, оценивая обстановку. Рядом стояла Оля, отличница и любимица Анны Петровны, которая обожала все «интеллектуальное». — «Летят журавли»? — переспросила Света, и на ее лице медленно расцвела маска глубокомысленной ценительницы. — О, да, это классика. Гениальный фильм. Такая глубина, такой трагизм… Я его обожаю. Маша почувствовала знакомый укол разочарования. Она была уверена, что Света этот фильм не смотрела. Эксперимент удался и провалился одновременно. Он подтвердил ее теорию о всеобщей игре, но не приблизил к ответу. Спасение пришло с неожиданной стороны. На выходные ее отправили к бабушке в деревню. Бабушка, Нина Егоровна, была совсем другой. Она не говорила громких слов о честности или здоровье. Она просто жила. Ее мир был наполнен простыми, настоящими вещами: запахом парного молока, скрипом старых половиц, вкусом яблочного пирога. — Ба, — спросила Маша, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат. — А ты когда-нибудь врала? Бабушка надолго замолчала, ее морщинистые руки медленно перебирали ягоды в миске. — Врала, внученька, как не врать, — наконец сказала она. — Жизнь долгая, всякое бывало. Иногда от страха, иногда от глупости. А порой, чтобы не обидеть человека. Ложь — она как сорняк. Иногда вырвешь его, а он снова лезет. Главное — не дать ему весь огород заполонить. — А что тогда настоящее? — тихо спросила Маша. Бабушка посмотрела на нее своими выцветшими, но очень ясными глазами. — А вот, погляди. — Она протянула Маше маленькое семечко из кармана фартука. — Вот это — настоящее. Посадишь его в землю, будешь поливать, и из него вырастет огурец. Не помидор, не тыква, а именно огурец. Он не может притвориться чем-то другим. Земля — настоящая. Дождь — настоящий. Солнце. Они не умеют врать. Они просто есть. И делают свое дело. Вот и ищи такое в людях. Тех, кто делает свое дело. Честно. Слова бабушки запали Маше в душу. «Делает свое дело». Она стала искать таких людей. И нашла. В ее классе был мальчик, Леня. Тихий, незаметный, он всегда сидел на последней парте и что-то рисовал в своем альбоме. Его не принимали в популярные компании, над ним посмеивались за его старомодные очки и вечно испачканные краской пальцы. Но Леню это, казалось, совсем не волновало. Он жил в своем мире. Однажды Маша из любопытства заглянула в его альбом. Она ожидала увидеть машинки или супергероев, но то, что она увидела, поразило ее. На страницах были невероятно детальные, почти научные зарисовки жуков, бабочек, стрекоз. Каждая жилка на крылышке, каждый волосок на лапке были прорисованы с такой любовью и тщательностью, что насекомые казались живыми. — Это ты сам? — прошептала Маша. Леня вздрогнул и захлопнул альбом, покраснев. — Да… — буркнул он. — Это просто… хобби. — Это не просто хобби, — уверенно сказала Маша. — Это… настоящее. Леня удивленно поднял на нее глаза. Впервые кто-то не смеялся над его увлечением, а говорил о нем с таким серьезным лицом. С этого дня они начали общаться. Леня оказался удивительным собеседником. Он мог часами рассказывать о жизненном цикле майского жука или о мимикрии палочника. Он не пытался казаться умнее или интереснее. Он просто делился тем, что любил, что было его «делом». В нем не было ни грамма фальши. Он был как бабушкино семечко. Следующей находкой стал старый часовщик, мастерская которого пряталась в подворотне недалеко от Машиного дома. Витрина была заставлена старинными часами: ходиками с кукушками, массивными напольными часами с медными маятниками, изящными каминными часиками под стеклянным колпаком. Однажды Маша набралась смелости и вошла внутрь. За верстаком, в очках, съехавших на кончик носа, сидел седой старичок. Он колдовал над разобранным механизмом, и вся комната была наполнена тихим, умиротворяющим тиканьем десятков сердец. — Что, деточка, потерялась? — спросил он, не отрываясь от работы. — Нет, — сказала Маша. — Я просто посмотреть. У вас тут… как в сказке. Старичок усмехнулся. — Сказка-то сказка, да работа настоящая. Тут обманывать нельзя. — Он поднял пинцетом крошечную шестеренку. — Вот видишь эту малявку? Если она хоть на долю миллиметра будет фальшивой, если у нее хоть один зубчик будет не на своем месте, — весь механизм встанет. Или будет врать. А часы врать не должны. Их дело — правду показывать. Время. Маша завороженно смотрела на его пальцы, которые с невероятной точностью возвращали к жизни замерший механизм. Он тоже «делал свое дело». Честно. Каждая деталь в его руках была настоящей, потому что у нее была цель, и она этой цели служила без обмана . Мир Маши начал меняться. Он больше не казался ей сплошным карнавалом масок. Она поняла, что «настоящее» не лежит на поверхности. Оно не кричит о себе. Оно тихое, скромное, и его нужно уметь разглядеть. Оно было в мозолистых руках бабушки, в испачканных пальцах Лени, в сосредоточенном взгляде часовщика. Оно было в честном труде, в искренней увлеченности, в верности своему делу. Но вопрос о людях, о ее родителях, о Свете, об Анне Петровне, оставался открытым. Почему они, такие умные, взрослые, не могли быть как часы? Почему они так часто «врали»? Поиск еще не был окончен. Маше предстояло спуститься на новый, более глубокий уровень своего расследования. Вооружившись новым пониманием, Маша стала смотреть на мир иначе. Она больше не искала идеальной, стерильной правды, а пыталась разглядеть «честное дело» в поступках людей. Но это оказалось куда сложнее, чем наблюдать за жуками или часовыми механизмами. Человеческий мир не подчинялся законам механики или биологии. Однажды в школе им задали нарисовать рисунок на тему «Моя мечта». Света тут же заявила, что нарисует, как она спасает бездомных котят, потому что это «благородно и всем нравится». Маша видела, как Света на перемене пнула ногой школьного кота Ваську, который терся у столовой. Снова несовпадение. Маша долго думала, что нарисовать ей. Она могла бы изобразить что-то «правильное», что понравится учительнице. Например, книгу или глобус. Но это было бы нечестно по отношению к себе. Ее настоящей мечтой в тот момент было понять, как устроен мир. Но как это нарисовать? Она вспомнила Леню, его жуков, и решила нарисовать то, что ее по-настоящему восхищало. Она нарисовала мастерскую часовщика: старый верстак, инструменты, и в центре — разобранный часовой механизм, где каждая шестеренка была связана с другой. Она назвала рисунок «Как все работает». Когда Анна Петровна стала разбирать рисунки, она похвалила Свету за «доброе сердце». Потом взяла Машин рисунок. — Маша, это что? Какие-то железки… Не очень понятно. Мечта должна быть возвышенной, духовной. О путешествиях, о помощи людям… — она отложила рисунок в сторону. — Садись, четыре с минусом. Маше было обидно до слез. Не за оценку. А за то, что ее «настоящее» не поняли, не приняли. Оно оказалось ненужным. В тот момент ей отчаянно захотелось быть как Света — нарисовать котят и получить свою пятерку и похвалу. Желание быть принятой, понятой, одобренной оказалось очень сильным. И она впервые поняла, почему люди надевают маски. Маска — это защита. Защита от непонимания, от осуждения, от боли. Вечером она сидела на кухне, а родители обсуждали какие-то проблемы на работе. Папа рассказывал, как его начальник присвоил себе его идею и получил за нее премию. — Ну что за человек! — возмущалась мама. — Это же нечестно! Почему ты промолчал? Папа тяжело вздохнул. — А что я мог сделать? Пойти к директору? Меня бы просто уволили. А у нас ипотека, Машу надо в лагерь летом отправить. Иногда, — он посмотрел на Машу, — приходится выбирать не между честным и нечестным, а между плохим и очень плохим. Это называется компромисс. Компромисс. Новое, непонятное слово. Маша поняла, что папа не промолчал, потому что он трус. Он промолчал, потому что он — отец. И его «честное дело» — заботиться о семье — в тот момент оказалось важнее, чем борьба за справедливость на работе. Его поступок не был «настоящим» с точки зрения идеальной правды, но он был настоящим с точки зрения отцовской любви и ответственности. Мир снова усложнился. Оказалось, что у правды есть оттенки. И что лицемерие не всегда рождается из желания обмануть. Иногда оно рождается из страха, из слабости, из любви. Кульминация ее поисков наступила неожиданно. В классе пропал дорогой телефон, который Лена, самая популярная девочка, оставила на парте. Началось разбирательство. Опрашивали всех. Маша видела, как телефон упал с парты и закатился под шкаф, когда Лена сама небрежно махнула портфелем. Но Лена, чтобы не выглядеть растяпой, подняла крик, что его украли. Когда очередь дошла до Маши, у нее внутри все похолодало. Она могла сказать правду. Но это означало пойти против Лены и всей ее свиты. Это означало стать изгоем, «ябедой». Все ее инстинкты кричали: «Промолчи! Скажи, что ничего не видела!» Желание спрятаться за маской безразличия было почти непреодолимым. Она вспомнила обиду за свой рисунок, папин рассказ о компромиссе. Может, и ей сейчас нужно выбрать «меньшее зло»? Она посмотрела на перепуганные лица одноклассников, на подозрительный взгляд учительницы, на торжествующее лицо Лены. А потом ее взгляд упал на Леню. Он сидел на своей последней парте и смотрел прямо на нее. В его взгляде не было ни осуждения, ни призыва. Было только тихое, серьезное ожидание. Он, который всегда был настоящим, ждал, какой будет она. И Маша сделала свой выбор. — Я не видела, чтобы кто-то его брал, — сказала она громко и отчетливо, и класс замер. — Я видела, как он упал с парты, когда Лена клала свой портфель. Он, наверное, закатился под шкаф. Наступила мертвая тишина. Лена побагровела. Учительница недоверчиво посмотрела на Машу, потом на шкаф. Телефон, конечно же, нашли там. Последствия были именно такими, как Маша и боялась. Лена и ее подружки объявили ей бойкот. С ней перестали разговаривать, на переменах вокруг нее образовывалась пустота. Было тяжело и одиноко. Но странное дело — впервые за долгое время Маша не чувствовала себя «ненастоящей». Да, ей было больно, но внутри было спокойно. Она не предала то, что видела своими глазами. Она не предала себя. Вечером она рассказала все родителям. Она ожидала, что они начнут ее ругать за то, что она «полезла не в свое дело». Но папа посмотрел на нее долгим, серьезным взглядом и сказал: — Ты поступила правильно, дочка. Я тобой горжусь. А мама обняла ее и прошептала: — Быть честным не всегда легко. Но это единственный способ уважать себя. В тот вечер Маша поняла самую главную вещь. Быть настоящим — это не значит быть идеальным. Это не значит никогда не врать и не ошибаться. Это не значит, что все вокруг должны тебя понимать и одобрять. Быть настоящим — это знать, что для тебя действительно важно. Для ее папы — это семья. Для часовщика — это его часы. Для Лени — его жуки. А для нее — это видеть мир таким, какой он есть, и не бояться говорить об этом, даже если страшно. Быть настоящим — это мужество. Мужество быть уязвимым. Мужество идти на компромисс, но не предавать главного. Мужество делать свое дело, даже если его никто не ценит. Мужество сказать правду, когда все вокруг молчат. На следующий день в школе к ней на перемене подошел Леня. Он молча протянул ей листок из своего альбома. На нем была невероятно красивая бабочка с полупрозрачными крыльями. — Это тебе, — сказал он. — Называется Грета Ото. Стеклянная бабочка. Она не прячется, ее крылья прозрачные. Все видят ее насквозь. Но она все равно летает. Маша взяла рисунок. Она посмотрела на прозрачные крылья бабочки, а потом на Леню. И впервые за долгое время она улыбнулась — не вежливой маской, а настоящей, искренней улыбкой. Она все еще не знала всех ответов. Мир по-прежнему был полон лицемерия и игры. Но теперь у нее был свой компас. Она знала, что «настоящее» существует. Оно в бабушкином семечке, в честном механизме часов, в прозрачных крыльях бабочки, в смелости сказать правду и в тихой дружбе с тем, кто не боится быть собой. И самое главное — она нашла его в себе. Оно было хрупким, уязвимым, но оно было. И это было самое важное открытие в ее жизни. Охота была окончена. Началась жизнь.