Часть 1

Когда Нам Гю вводил лезвие в живот очередного ублюдка, которому не посчастливилось стать беспомощной жертвой в этой жестокой игре, он таращился во все глаза на то, как постепенно теряется блеск хрусталика, как быстро тускнеет жизнь — словно в одно мгновение потухшая обрезанная спичка. Каждый такой раз был актом болезненного самоистязания. Нам Гю не позволял себе отвернуться и мирился со всем спектром чувств, которые вызывала эта картина: боль, страх, ненависть, нежность, потерянная надежда и любовь. В голову долбили четыре буквы — MDMA. Сука, экстази выкрутит насыщенность крови в сто раз сильнее. Тело и голова лёгкие, но его будоражит и слегка потряхивает от чувства сильного возбуждения. Колотится сердце, стучит кровь в ушах — и это приятный ритм, выстроенный ровно, словно прямая дорога в пропасть. Мёртвые пустые глаза — это всё, что оставил Танос для Нам Гю. Крест, прилипший к влажной от пота груди, остался хоть какой-то частичкой, но был холодным и не впитал запах. Когда бездыханное тело оказалось ничем иным, как очередным куском мяса, Нам Гю с ужасом осознал, насколько важную роль Танос играл в его жизни в этот период кровавых игр. Страх охватил тело, глаза заболели и брызнули слёзы. Нам Гю не был ребёнком, но хотел спрятаться под одеяло, а после спасти себя глубоким эскапизмом — тонкими пальцами сжать свою шею, придушить. В ту же секунду живот болезненно стянуло, и даже с закрытыми глазами он вновь увидел один и тот же образ, который так отчаянно пытался найти в глазах других. — Нам Су, my boy. — Обтатуированные кисти изощрённо изогнулись в незамысловатой распальцовке, такой тупой жест. Нам Гю его манера всегда забавляла. — Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. — Точные звонкие удары, как мантра. — Этот ублюдок никак не мог запомнить. Ничто иное, как очередное показушное враньё. Он не злился на Су Бонга из-за того, что тот коверкал его имя. Никогда бы не злился, ведь знал, что тот лишь пытался его поддеть. Но чувства страха и обиды выплеснуть хотелось — не так откровенно, конечно. Его слышал этот конченый пацан, который и прикончил Таноса. Мы теряем близких, теряем детей, теряем надежду и постепенно скатываемся в самое пекло, а потом, как тупой скот, мрём самыми разными способами либо оказываемся во власти привилегированных, имеющих право людей, которые наблюдают за этими играми. Долги, смерть, нищета, зависимость преследуют Нам Гю, изводя до предела. Неудивительно, что впоследствии в его жизни появился героин и беспорядочный секс. На что он годился, кроме беспощадного саморазрушения? Люди сами себя погрузили в денежную яму. Наши жизни зависят от бумажек, нашими судьбами управляют обстоятельства и везение. Мир давно погряз в капитализме, зависимости от денег, власти и культа достигаторства. Ты — мусор, если не смог найти в себе сил вылезти из нищеты. Ты — отброс, раз увяз в апатии и потерял волю к жизни. Обществу ты не нужен. Уже больше ты человеком не являешься. В таком мире факт, что жизнь Нам Гю ничего не стоит, стал железобетонным и неопровержимым. Только если заполучить все эти деньги, он мог наконец-то называть себя полноценным человеком, если он мог ни в чём не нуждаться и выместить на других свою ненависть, он готов играть со своей жизнью как угодно. В любом случае риск абсолютно оправдан. Сдаться было бы глупостью: никакой разницы нет, умрёшь ты отбросом здесь или в клубе от передоза. Нам Гю знал, что Су Бонг это понимает. Они никогда не говорили об этом друг с другом, но он достаточно знал о нём и до игры, чтобы понять: Танос такой же мусор, как и он — в долгах и с зависимостью, без перспективного будущего. Ему ничего не стоило пойти по головам, достигнуть цели, стать лидером мнений и разгромить крестиков в этой напряжённой борьбе. Нам Гю смотрел на того крикливого мужика с отвращением и злорадной ухмылкой. Строит тут из себя невесть что, молит прекратить и лишить нас всех такого отличного шанса обеспечить лучшую жизнь. Да, люди давно всё решили: с радостью продолжат умирать, опрыскивая кровью купюры. Танос, не пряча оскал, наблюдал, как они превосходят в численности, и в груди Нам Гю становилось неспокойно при одном только взгляде на его выражение лица. Улыбка и мягкое касание к чужому плечу — он хотел прижаться к Су Бонгу, рассеяться в его плече, прикрывая губы рукавами, вцепиться зубами в ткань, благодарно сжимая кофту Таноса и наблюдать, как они становятся всё ближе к победе. Нам Гю был уверен, что благодаря Таносу и его разноцветным друзьям они без труда пройдут все игры. Су Бонг был безбашенным, смелым и очень настойчивым. Он тянул за собой, притягивал, и такой мотылёк, как Нам Гю, охотно вёлся и цеплялся за яркий образ. Танос — защита, уверенность в следующей игре и абсолютный танк. Когда они сидели на кровати Су Бонга, Нам Гю встречался с мягким улыбчивым взглядом, направленным на него. В голове всплыли воспоминания, как Чхве выбрал его вторым человеком в комнату, как бил адреналин, но страх не мог пробиться сквозь эйфорию, и Нам Гю грубо хватает женщину за волосы, с силой оттягивает. Это было не случайно, он выбрал его. — You need me, my boy. — Танос бьёт ногтем по металлическому корпусу сраного крестообразного сундучка с сокровищами. — Ты же не кинешь меня, да? — Нам Гю смотрит с лёгкой тревогой, улыбается невинно и хитро, скрывая любое беспокойство. Танос не позволяет усомниться. — Обожаю тебя, Нам Су-у. — Су Бонг бьёт в грудь ладонью, чуть щуря глаза. — Вместе мы совсем скоро заберём кучу cash, you know? На Чхве Су Бонга можно положиться. Нам Гю любил его за это, казалось бы, простое, но редкое качество. Только вот жизнь, видимо, недостаточно много надирала его тощую задницу и не научила одному простому правилу: никому и ни при каких обстоятельствах не доверяй. Когда четыре острых зубчика таранят глотку Таноса, Нам Гю на несколько мгновений абсолютно ничего не чувствует. Только лишь тело охватило страшное бесконтрольное напряжение — ступор, а взгляд застыл следом и сконцентрировался сначала на брызнувшей на губах крови, а после и на постепенно тускнеющем хрусталике. Каждый раз, когда его рука взмывала вверх и пронзала мягкую плоть, он искал в глазах своих жертв тот самый необратимый процесс, чтобы вновь и вновь прогнать в мыслях чужой образ и наполниться ненавистью и болью. Ведь эти чувства — его нынешний наркотик и топливо. Танос предал его и солгал. Он оставил бедного и потерянного Нам Гю в этом страшном холодном мире совершенно одного и больше не светил подобно маленькому солнцу. Не было больше никакой слепой уверенности в своём будущем, и только сейчас он вдруг заметил, как смерть больно отдавила ему пятки. В койке после игры в салочки Нам Гю долго тупил в пустоту. Ломка сражала судорогой, хотелось блевать, царапать кожу и выдрать все волосы к чёрту. Крест он потерял, теперь от Таноса не осталось ничего — он снова его предал, снова оставил. В периферии сознания Нам Гю чудился его образ, размытый и статичный, совершенно не такой, каким должен быть. Он пытался вспомнить тепло чужого тела, но не получалось. В холодном помещении оно вечно ускользало, а осознание того, что этот человек и правда мёртв, а не просто в очередной раз издевается, прошибало насквозь, и спазмы в горле сдерживать уже не выходило. Нам Гю тихо разрыдался, утыкаясь лбом во вспотевшие ладони. Его тело скручивало в агонии, он хотел сжаться до атома или просто исчезнуть: безболезненно, мгновенно, даже не успев этого осознать. Но он всё ещё дышал, всё ещё осознавал и чувствовал. А самое главное — боялся умереть, надеялся на лучшее. И это было самое мучительное. Да, мир страшный и тяжёлый, зверски жестокий. Перед выходом на следующую игру осознание свалилось на его плечи громоздким камнем и придавило к полу, а ведь раньше как-то было плевать. Нам Гю всегда игрался со своей жизнью, но грань между ней и смертью ощущалась слабо и не так болезненно. Сейчас, когда каждый его шаг может оказаться последней ошибкой, без второго шанса, ощущать всю мерзость своего существования просто невыносимо. Что же им двигало в момент, когда он бездумно кинулся к кресту? Отпрыгивая в такт и на чистом адреналине достигая цели, его руки тянутся и касаются холодного предмета. Наверное, он не мог двигаться потому, что казалось, будто время по-настоящему остановилось. Крест пуст, и теперь его форма словно настоящий приговор — насмешливый чёрный контур и яркий блеск от неоновых огней вокруг. Но Нам Гю не ощущает страха, ведь ничего не двигается, всё встало, а в ушах мягкий шёпот. Он предал меня, оставил. И умирать было не страшно. Он ничего не почувствовал, когда со свистом отлетел в сторону, даже боли в отбитых ногах. Лишь горечь понимания, что в одиночестве остаться он более не сможет. Без него он не сможет, даже если уничтожит целую планету.