ГЛАВА 16. THE END.

ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР

Она и сама не могла бы объяснить, зачем делает это каждый вечер. После закрытия магазина она приходила к этим дверям, к этим пыльным стёклам, за которыми стояли ряды ещё неразобранных книг и деревянный прилавок. В руках у неё было только письмо. Его письмо. Листы уже помялись, местами протёрлись от её пальцев, местами стали почти прозрачными от солёных пятен. Она перечитывала их столько раз, что могла бы наизусть процитировать каждую букву… но всё равно приходила сюда, будто надеялась, что если подержит письмо у закрытых дверей, он появится. Выйдет навстречу из темноты, усталый, чуть хромая, но живой. Скажет что-то насмешливо-нежное, как умел только он, и тогда весь этот ад, которым обернулись последние месяцы, рассыплется в прах. Прошла ещё одна чёртова неделя без него. Неделя, в которой она просыпалась и засыпала с его именем на губах. Неделя, в которой улочки Порто-Венере казались ей злой шуткой судьбы: солнечный свет обжигал сильнее, чем огонь, а спокойное море лишь напоминало, что где-то там, за горизонтом, его нет. В этом была какая-то издёвка. Мир вокруг жил, дышал, смеялись прохожие, а она была как выжженная изнутри. Она садилась на ту самую лавку напротив магазина, где вывеска с выцветшими буквами «Спасение» казалась ожившей насмешкой. «Спасение». Какое спасение, если его рядом нет? Она не могла заставить себя войти. Не могла ступить внутрь и коснуться того, что должно было стать их началом. Её ноги отказывались переступать порог, где они мечтали вместе расставить книги, где он хотел поставить кресло у окна, «чтобы ты могла читать и ругаться на шум с улицы». Она сидела, сжимая письмо так крепко, что костяшки бледнели. Иногда ветер трепал конверт, вырывал его из её рук, и она судорожно перехватывала, как будто боялась потерять и это последнее, что осталось. Иногда она говорила с ним вслух — едва слышно, шёпотом. Иногда молчала, глядя на вывеску и прикусывая губу до крови, лишь бы не расплакаться прямо на улице. А внутри неё росла пустота, такая тягучая, что казалось: она уже никогда не уйдёт. Прошла ещё одна неделя. Ещё одна неделя без него. И всё, что оставалось, — это вечерний свет фонаря, запах соли и старой бумаги, и выцветшее слово над дверью: «Спасение». Только вот спасения так и не приходило. В тёмном, почти безлюдном переулке вечерний воздух был густым и липким, пах пылью, морем и чем-то ещё, тревожным. И вдруг она заметила движение. Тёмная фигура кралась вдоль витрины — медленно, но с явным намерением. Сердце Гермионы подпрыгнуло к горлу, пальцы судорожно сжали письмо. Чужак был в капюшоне, так что лица не было видно, но он явно знал, куда идёт: взгляд скользнул по вывеске, задержался на двери. Он обернулся — быстро, нервно, словно проверяя, не следит ли кто. Улица была пуста, только слабый свет фонаря выхватывал очертания его силуэта. И тогда он вынул из-за пазухи что-то — Гермиона не сразу поняла, что именно. Металл блеснул в свете фонаря: отмычка? нож? палочка? Он поднёс её к замку, и замер на секунду, будто сосредоточился. Гермиона почувствовала, как ярость поднимается горячей волной от груди к вискам. «Нет. Не тронешь. Не посмеешь. Это не просто магазин. Это… всё, что у меня осталось». Она сделала шаг вперёд, но фигура не замечала её. Металл скользнул по замку, послышался слабый скрежет. Он пытался взломать дверь. Сердце Гермионы бешено застучало, страх перемешался с глухой, животной яростью. Не раздумывая, Гермиона кинулась вперёд, тяжело дыша. Секунда — и она врезалась в незнакомца, сбивая его с ног. Они рухнули на камни мостовой, послышался глухой стон. Она чуть не потеряла равновесие, но рывком села сверху, хватая его за одежду и в панике, и в ярости, и в боли, вырывающейся из груди. — Не смей! — выдохнула она, голос сорвался в хрип. — Не смей трогать то, что не твоё! Руки дрожали, сердце колотилось, как безумное. Она сдёрнула капюшон… И мир на миг перестал существовать. Перед ней было лицо, которое она знала наизусть, в каждом шраме и в каждой тени. Упрямое, чуть исхудавшее, с новой тонкой морщинкой у глаз. Свет фонаря упал на эти до боли знакомые жемчужные волосы. Драко. Настоящий. Живой. Её губы чуть дрогнули, не находя слов. Он смотрел прямо на неё, дыхание неровное, и уголки его рта дернулись в слабой, но настоящей улыбке. — Зайдешь на чай?, — хрипло выдохнул он, и в этих словах было всё: усталость, и боль, и бесконечная нежность, и немного той старой, упрямой мальчишеской бравады. Гермиона замерла над ним, дыхание рвалось на клочки, сердце билось так громко, что, казалось, слышно было всему переулку. Её руки сжали его куртку так, что побелели костяшки пальцев. Слёзы проступили в глазах, застилая взгляд, и она всё ещё не могла поверить, что это не призрак, не бред и не сон. Она разрывалась между желанием ударить его, закричать, прокричать всё, что копилось, и обнять так крепко, чтобы никогда больше не отпустить. — Ты… — сорвалось у неё, голос задрожал, как у раненого зверя. — Ты… живой… — Жив. — сказал он тихо, глухо. — Кажется. Хотя теперь… не уверен, если ты мне шею свернёшь. Она всхлипнула, губы дрогнули. — Убью! — выдохнула она, и тут же накрыла ладонью его щеку. — Убью, Драко Малфой! За то, что заставил меня это пережить… Её пальцы скользнули по его коже — тёплой, настоящей. Он прижался щекой к её ладони, глаза закрылись на миг. — Ты не представляешь, как я хотел это сделать… — пробормотал он, и голос у него тоже дрогнул. — Увидеть тебя. Коснуться. Услышать, как ты орёшь на меня. Гермиона судорожно вздохнула, и слёзы брызнули из глаз. Она наклонилась, прижалась лбом к его лбу, горячо, жадно вдыхая его запах, этот запах пыли, крови, дождя и жизни. — Прости… — только и выдохнул он. — Прости, что заставил ждать. — Я ненавижу тебя, — прошептала она ему в губы, а сама уже целовала его, дрожа от этого поцелуя, такого настоящего, полного солёного вкуса её слёз. — И люблю. Чёрт побери, Драко, я люблю тебя… Они оба дрожали, цепляясь друг за друга так, как держатся за спасение в шторм. А потом Гермиона впервые за все эти недели позволила себе улыбнуться. По-настоящему, дрожащей, измученной, но живой улыбкой. Потому что он был рядом. Живой. Настоящий. Её.

THE END