Часть 1

Мира засунула пакет поглубже под мышку, ковыряя ключи от квартиры в кармане шорт. Городской гул был белым шумом в ушах. Проклятый дождь, — подумала она, — и проклятый магазин, который не продает нормальный кофе… Мысль оборвалась. Волосы на затылке встали дыбом. Присутствие. Острое, чужеродное, знакомое… и незваное. Она замерла, рука сама собой отпустила ключи и скользнула к струнам барьера ханмуна, и одним плавным движением материализовало ее верное гуандао. Лезвие блеснуло в неоновом свете. — Кошечка… Голос был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной двери в склепе. Но в нем все еще угадывались те бархатные нотки, что сводили с ума фанаток. — Какая… неожиданная встреча. Он шагнул из тени. Фиолетовая кожа, черные узоры, кроваво красные волосы, светящиеся желтые глаза. Демоническая аура сдавила воздух в переулке, заставив фонарь над ними тревожно замигать. Мира ахнула, не от страха, а от яростного узнавания. -.Ты?! Розовый кошмар! Ты же должен был сгнить там, где тебе место! Ее гуандао описало в воздухе угрожающую дугу, лезвие указало прямо на него. Сердце бешено колотилось — адреналин, гнев, и что-то еще… что-то липкое и нежеланное, что копошилось с тех пор, как она не добила его тогда, на сцене. Романс усмехнулся, обнажив острые клыки. Его вертикальные зрачки сузились, фокусируясь на ней с пугающей интенсивностью. Он медленно пошел вперед, его движения были плавными, хищными. — Сгнить? Милая, я только начал жить. Он остановился в паре шагов, его демоническая аура окутывала ее, как тяжелая, пряная пелена. — Ты ведь помнишь нашу последнюю дуэль? Ты могла меня уничтожить… но не стала. Он наклонил голову, алая челка упала на лоб. — Почему, кошечка? Пожалела? — Пожалела?! — Мира фыркнула, но рука, сжимающая древко гуандао, дрогнула. — Были дела поважнее, чем возиться с тобой, клоун! Идиотская прическа отвлекала! — Ее голос звучал резко, но в нем проскальзывала фальшь. Она помнила его тело, безвольно лежащее на сцене. Помнила мимолетную мысль: Слишком… яркий, чтобы просто стереть. — О, эта прическа… — Романс провел рукой по кроваво-красным волосам, его палец с острым когтем зацепил челку-сердечко. — Она тебе нравилась. Я видел твой взгляд. Мимоходом. Когда думала, что никто не видит. — Он сделал еще шаг. Расстояние сократилось до опасного. — Ты всегда смотрела, кошечка. Даже когда огрызалась. Даже когда пыталась отрубить мне голову. — Его голос стал томным, опасным. — У меня есть твоё сердце… помнишь эту строчку? Из песни? Мира почувствовала, как жар разливается по щекам. — Бред сивой кобылы! Твои дешевые песенки действуют только на девочек-подростков! Она резко взмахнула гуандао, лезвие со свистом рассекло воздух у его шеи. Но он не отпрянул. Он поймал древко гуандао одной рукой, фиолетовые пальцы с черными узорами сомкнулись на полированной древесине с демонической силой. Удар пришелся в пустоту. — А на тебя что действует, Мира? — прошипел он, его желтые глаза пылали в сантиметрах от ее. Его дыхание, холодное и пахнущее чем-то древним и металлическим, коснулось ее лица. — Это? — Он рванул древко на себя. Мира, не ожидавшая такой силы, потеряла равновесие и врезалась в него грудью. Вторая его рука, с длинными острыми когтями, впилась ей в бедро ниже края короткой шорты, не царапая, а удерживая. Больно, унизительно, невыносимо близко. Мира вскрикнула — не от боли, а от ярости и шока от близости. Его запах, дым, кровь, что-то дикое — ударил в ноздри. — Отпусти, тварь! — вырвалось у нее, и она попыталась вырваться, ударить лбом, коленом. Но он был быстрее, сильнее в этой форме. Он прижал ее спиной к холодной, мокрой кирпичной стене, всем телом, от бедер до груди. Древко гуандао с грохотом упало на асфальт. — Ни за что, кошечка, — его голос был хриплым шепотом прямо у ее уха. Его когти на бедре впились глубже, заставляя ее ахнуть. Другая рука схватила ее за запястье, прижала к стене над головой. — Я пришел за тем, что ты мне задолжала. За душой. — Его горячий, шершавый язык провел по линии ее челюсти. — Ты думала, я забуду? Ты думала, что это — он резко толкнул бедром между ее ног, заставив ее выгнуться, — кончилось там, на сцене? Нет. Это только начинается. Мира задыхалась. Ярость боролась с чем-то другим — диким, первобытным, что бушевало внизу живота, откликаясь на его грубость, на его силу, на эту невыносимую близость врага. — Ненавижу тебя! — выдохнула она, но ее бедра сами собой прижались к его бедру, ища давления, трения. — Лжешь, — он поймал ее губы своими. Это не был поцелуй. Это было завоевание. Губы, зубы, язык — все было оружием. Он кусал ее нижнюю губу, пока не почувствовал вкус крови — ее крови, смешавшейся с дождем на его коже. Она ответила тем же, вцепившись зубами в его язык, пытаясь оттолкнуть, но он только глубже впился в поцелуй, вонзив когти ей в кожу бедра так, что она вскрикнула от смеси боли и невыносимого возбуждения. Ее свободная рука вцепилась в его кроваво-красные волосы, не отталкивая, а притягивая ближе, дергая, запутывая пальцы в густой шевелюре. Он оторвался от ее губ, его дыхание было прерывистым, глаза дикими. Кровь — ее кровь — алела на его губах и клыках. — Видишь? — он прошептал, его рука скользнула из-под ее шорт вверх, по внутренней стороне бедра, грубые подушечки пальцев с острыми когтями обжигали кожу. — Твое тело знает правду. Оно всегда знало. — Его палец нашел влажную теплоту сквозь тонкую ткань трусиков. — Оно ждет меня. Жаждет этого. — Замолчи! — Мира вырвала руку, которую он держал, и вцепилась ему в шею, пытаясь сдавить, но вместо этого ее пальцы впились в фиолетовую кожу, оставляя царапины. Она притянула его снова к себе, их губы слились в новом, еще более яростном поединке. Ее нога обвилась вокруг его бедра, прижимая его к себе, чувствуя твердый, требовательный бугорок в его рваных штанах. Она терлась о него, отчаянно, грубо, ее сапог скользил по мокрому асфальту. В этом не было нежности. Это была борьба, утверждение, поглощение. Ее мир сузился до стены за спиной, до его тела, прижатого к ней, до его рук, исследующих ее под одеждой с жестокой настойчивостью, до его губ, пожирающих ее протесты и превращающих их в стон. Он сорвал с нее топ, обнажив грудь. Холодный воздух и его горячий рот на соске заставили ее выгнуться дугой. — Романс…! — его имя сорвалось с ее губ не как ругательство, а как стон, признание, мольба. Он усмехнулся, его желтые глаза пылали триумфом и той же неукротимой страстью. — Да, кошечка… Я здесь. И я пришел за всем, что у тебя есть.