Змея

      Утренний свет лениво пробирался сквозь тонкие газовые занавески, рассыпая по комнате золотые отсветы. Он цеплялся за ворох бумаг, застревал на резных спинках стульев, тянулся к неприбранным чашкам, оставленным на столе, и расстилался по ковру, где четверо спали — словно выброшенные на берег после бури путники.       Ция открыла глаза и увидела, как Ирад, вытянув руку, подставляет ладонь солнечным лучам. Грубые пальцы, шершавые от меча, вспыхнули розоватым сиянием с золотой каймой — внутри них будто горела тихая искра будущего пламени. На его лице с крупными, резкими чертами отразилось неуловимое, почти эфемерное восхищение. Он улыбался — странно, мечтательно, видя в этом сиянии что-то свое.       Льюис, обмякший у него на плече, посапывал, прижимая к груди свой неизменный карминовый шарф. Ирад, почувствовав взгляд, лениво склонил голову и поймал глазами Цию. Черные глаза сверкнули в прищуре, разглядывающем женщину перед собой сквозь рассветный туман.       Глубокой ночью, предшествующей этому утру, Льюис первым не выдержал: бесшумно соскользнул со стула и, утащив за собой Ирада, рухнул на ковер. Тот ухватился за Цию, увлекая за собой, а она, не придумав ничего лучше, вцепилась в рукав Юлиной рубашки — и вся четвёрка оказалась на полу, запутавшись в складках ковра. Некоторые стулья оказались неминуемо повалены, и лишь мягкий ворс спас уставшие уши от грохота.       — А теперь всем спать, — торжественно объявил Льюис, пытаясь сохранить серьёзность. Получилось плохо: он тут же расхохотался.       Ирад, качая головой, молча обмотал брату Ции рот его же шарфом. Затем, устроившись поудобнее, заговорил — тихо, с хрипотцой, будто его слова предназначались только двоим слушателям и не должны были долететь до Юлии, которая вытянулась на ковре так напряжённо, словно в любую секунду могла вскочить и отдать честь неизвестному генералу.       Он рассказывал о караване, что вышел при сотворении мира и идёт по небу к концу времён, оставляя за собой дорогу из звёзд. Об арашских ведьмах, следовавших за ним по небесной карте и собирающих кристаллы, в которых можно увидеть прошлое, настоящее и будущее.       Где-то в середине рассказа Ция почувствовала, как веки тяжелеют. Льюис уже провалился в сон, спрятавшись в теплоте своих спутников.       Они засыпали под слова, растворявшиеся в воздухе, под ритм древних сказаний — убаюканные, словно малые дети. Они и были ими: их разделяла пропасть двух тысяч лет, и им отведено всего лишь несколько лет, прежде чем Ирад вернётся в своё время, чтобы стать героем тех древних сказаний. Прежде чем сгореть на костре за нежелание подчиниться царю, чьего имени уже никто не помнит из ныне живущих.

***

      Узкие улочки деревни, зажатые между полем и лесом, рваные заборы, раскрошенные кирпичи — песком сыпались в глаза женщины, а воздух, который хотелось бы набрать полной грудью, был пропитан гарью и сыростью и оттого застревал где-то комом в горле. В этом хаосе Ирад, напротив, двигался как в родной стихии — ловко, бесшумно, с азартом искателя.       Ция нашла его на заброшенном дворе — среди ребятни, что, склонившись над землёй, палками чертила схемы лесных троп. Двухметровый путешественник во времени сидел на корточках, склонив голову так низко, что волосы почти касались земли. Он задавал вопросы, кивал, смеялся, понизив голос, доверительно нашептывал что-то — будто эти дети были не просто местными шалопаями, а древними шаманами, хранящими великие тайны, и могли помочь потерявшемуся путнику.       Когда Ция шагнула за сломанный забор, разговор тут же стих. Мгновение — и детские фигурки растворились в переулках. Даже те, кто не знал её имени, не знал, кто она, чувствовали: её взгляд, холодный, как лёд Каннара, редкий человек мог выдержать.       Остался только Ирад. Он поднялся, встряхнул волосами, взял её за руку и с привычной задумчивой усмешкой потянул прочь — к мрачной кромке леса вдали.       — Мы не идём туда, — запротестовала она, когда дорога сменилась лесной тропой.       — Мы туда и обратно, ты даже не заметишь.       — Это буквально минное поле, Ирад.       — А я что, похож на человека, который шагает по минам?       Он шагал вперёд, не оглядываясь, уверенно, так, будто видел под землёй каждый ржавый осколок, каждую забытую ловушку. Ция, раздражённо стиснув зубы, следовала за ним, почти прыгая, чтобы попасть в его след. Она чувствовала себя полной идиоткой, и хотела развернуться. Но то ли любопытство, то ли рок неотвратимо тянули ее вперед.       Лес встретил их безмолвием. Дубы — высокие и древние — тянулись в небо, их корни оплетали землю, будто держали её от распада. Среди стволов стояла статуя волка — почерневшая от времени, покосившаяся, но всё ещё грозная настолько, насколько мог бы угрожать им кусок старого дерева.       — Добро пожаловать на мою лекцию! — торжественно провозгласил Ирад, вставая у идола, как у главного экспоната. — Всего пару сотен лет назад здесь обитало племя граццев, которые приняли верование сюнсу.       Он выломал из поваленного ствола тяжёлую ветвь, которая даже ему могла бы служить посохом, и стал легко простукивать идола.       Ция, прислонившись к дереву, наблюдала за ним. Её интересовали не сказки, а, скорее, спирт — точнее, его дозировка, которая свалит с ног здорового арашца, чтобы тот хоть денёк спокойно посидел на месте. Хотя на её лице этого не было видно, она с усмешкой не могла оторвать взгляда от его фигуры, мечущейся вокруг статуи.       — И, как мы знаем, они принимали облик волков. Однако, — он поднял палец, — опять же, как мы знаем, они стали это делать только после того, как приняли новую веру. Причём не сразу.       — Ты хочешь сказать, не превращения стали причиной принятия новой религии?       — Почти. Они не были уникальными и не пытались через религию найти смысл своего существования, а научились изменению через новую религию. Осознанно, научились менять плоть так же легко, как человек меняет выражение лица.       Он кинул ветку Цие. Она еле поймала ее и покачнулась — рука отозвалась тупой болью. Раздражённо отбросила лишнее, оставив тонкий сучок.       — Покажи мне структуру алмаза, — сказал он. — Пожалуйста.       Поборясь с желанием закатить глаза, она наклонилась, провела на земле чёткие линии кристаллической решётки и передала веточку собеседнику.       Ирад склонился над изображением, задумчиво покрутил палочку в пальцах. В следующий момент он наклонился и коснулся травинки.       Она покрылась алмазной пылью, словно стекло — инеем.       — А если, — его дыхание коснулось её уха, — если превратить человека не в волка...       Она медленно повернула голову.       — А в черепаху? — он улыбнулся. — С алмазным панцирем?       — У тебя трава не полностью заменилась, профессор.       — Правда? — Ирад усмехнулся, в голосе прозвучала нотка сарказма.       В следующий миг он уже поднялся на ноги, подобрал отброшенную Цией палку и направился к идолу, наигранно не суетясь, рассправив плечи. “Красуется”, — тут же подумала Ция.       Он вставил ветку в трещину и, надавив, варварски разломил древнюю фигуру надвое. По древесине пробежала дрожь, фигура заскрипела, и в разломе обнажилась тёмная, изъеденная термитами полость.       Ирад погрузил в неё ладонь и извлёк нечто мерцающее. Это был кристалл, сияющий как застывший звездный свет. Он играл гранёными краями, словно вобрал в себя время, спрессовавшееся в этом забытом Дайенами месте.       Вернувшись, Ирад снова опустился рядом.       — Посмотрим как теперь пойдет, — негромко проговорил он.       Он сжал находку в ладони и вновь коснулся травинки.       Тонкий стебель мгновенно изменился. Уже не алмазная крошка — вся его структура стала другим материалом: мутноватым, но просвечивающим, твёрдым и несгибаемым.       — Прошу, — он указал раскрытой ладонью на травинку.       Ция обхватила её пальцами и чуть сильнее сжала. Провела кончиками по изменённой поверхности. Попробовала надломить.       Стебель остался цел.       Дерзкие гипотезы Ирада, которые она считала блажью необразованного чужака, теперь казались вполне реализуемыми. Стоял лишь один вопрос — как далеко они могли бы зайти.       — Вопрос лишь в сущности, которая могла бы так играться со своей плотью, — будто прочитав ее мысли, откликнулся Ирад. — И в энергии.       Лёгким движением он убрал выбившуюся прядь с её лица — словно невзначай.       — Но, касательно последнего, я думаю... можно пересмотреть часть бюджета на разработку оружия.       Ция холодно отодвинула ладонь Ирада от своего лица.       — Насчёт бюджета — посмотрим. Но что с сущностью? — несмотря на кажущиеся беззаботными жесты Ирада при «колдовстве», она видела: преображение даже маленькой травинки давалось тяжело. — Мы не сможем найти столько гениев, чтобы получить преимущество в войне.       Ирад замер, о чём-то раздумывая. На его лице застыла тень, которая иррационально пугала Цию.       — Есть кое-что, — спустя долгое молчание заговорил Ирад, — но оно тебе не понравится.       — Если это сократит жертвы моей страны — всё оправдано, — бескомпромиссно заявила женщина, поднимаясь на ноги.       Ирад вскочил вслед за ней и, склонившись к её уху, зашептал.       Он словно боялся, что кто-то их подслушает в гуще внезапно зашумевшего кронами леса.