An empty bliss beyond this World

      За ним ухаживала его дочь. Она убирала, готовила, стирала, часами рассказывала о своей жизни и спрашивала о его прошлом. Девушка создавала в затхлой квартире уют всем, чем только могла, а он так и не вспомнил её имя...       Девушка по ночам запиралась в комнате и плакала, так тихо, чтобы не разбудить своего отца. Она кое-как отошла от смерти матери в довольно молодом возрасте - той было всего сорок лет, когда сердце остановилось. А теперь наблюдать, как угасает жизнь у второго самого близкого человека, было невыносимо.       По утрам она час красилась, и всё только для того, чтобы скрыть синяки под красными заплаканными глазами. Девушка не хотела, чтобы последние дни для отца оказались чрезмерно печальными. Пускай будет хотя бы иллюзия счастья в её глазах.       Он посмотрел на себя в зеркало и чудом себя узнал: седые, почти белые причёсанные волосы, большой и морщинистый от постоянных попыток что-либо вспомнить лоб, гладко выбритый пока что своими силами подбородок, тёмно-карие глаза, видящие всё и не понимающие ничего; клетчатая рубашка и чёрные брюки, которые не менялись с того времени, как ему поставили диагноз - видимо, это маяк, некоторая точка отчёта перед полным распадом сознания.       Это всё ещё я...       Он ходил по гостиной и долго размышлял, пока мог. Думал о том, что будет дальше, боялся потерять всё то немногое, что осталось в его голове. Переживал за свою дочь, которая была вынуждена уйти с той же работы, где раньше трудился и он сам. Что это была за работа, он не помнил. Но там точно нужно было много чего знать и помнить, и передавать эту информацию новому поколению. Он работал то ли учителем математики в школе, то ли заведующим кафедры точных наук при университете. А может, и то, и другое.       Кем я был в прошлом?..       Дочь иногда рассказывала вместо своего отца о всех тех достижениях, когда тот усердно работал с учениками в школе и со студентами в вузе. То, как, оказывается, многие благодарили его за помощь с диссертацией или с решением квадратного уравнения, грело душу, но отец не мог полностью отдаться гордости за самого себя, потому что не был уверен в том, что он действительно этим всем занимался.       И сердце разбивается...       Он решил сегодня попробовать самому прочитать газету. Он сел на любимое старое кресло, раскрыл газету и стал вчитываться в каждое слово, составлять из них логическую цепочку, а позже полушёпотом вспоминать, чуть ли не заучивать, прочитанное. Ему так понравилось, что он смог это сделать самостоятельно, что позвал свою дочь оценить навыки. Девушка, выйдя из кухни и услышав почти точный пересказ заголовка, слабо улыбнулась, а её глаза заблестели от слёз. Она обняла своего отца и предложила включить граммофон, благо тот всё ещё работал.       - Да, пожалуйста, поставь что-нибудь яркое и запоминающееся. - как можно ласковей попросил он.       Она достала из шкафа виниловую пластинку и включила аппарат. Состояние граммофона походило на разум его обладателя: шум нарастал, композиция повторялась, пластинку заедало, но иногда были слышны красивые мелодии, возвышающиеся за пределами потерь.       Эта музыка состояла из высоких нот солирующего фортепиано, аранжировки струнных и подложки из духовых инструментов. Звуки распадались, накладывались один поверх другого, но в то же время композиция была яркой, как внезапное воспоминание, и красивой, как чувства, испытываемые после осознания того, что не всё ещё потеряно.       Он сидел и ощущал каждой клеткой своего тела, что грядёт нечто неизбежное, но до тех пор, пока это неизбежное не произошло, до тех пор, пока он осознавал себя, до тех пор, пока в нём существовали Ид, Эго и Суперэго, он наслаждался жизнью и делился этим чувством со своей дочерью, хоть и воспринималась она уже как незнакомка.       Внезапно игла соскочила с пластинки и погрузила гостиную в тишину. Он всё ещё сидел и слушал музыку.       Пустое блаженство за пределами этого мира.