Мои самые любимые

Война, громом разнесшаяся по ясному небу, повергла всех в шок. Как смешно. Наверное, все ждали, что хлипкие цепи благоразумия удержат бесстрастных политиков от исполнения их жутких угроз и обещаний. Или, может, все лишь хотели в это верить, продолжая играть в счастливую обычную жизнь. Впрочем, даже после ужасающих вестей все вокруг так и продолжили играть эту бессмысленную роль. Она была единственной, кто не играл. Она искренне радовалась войне. Кому бы она об этом ни сказала, каждый ужасался бы её жестокости и порочности. Поэтому она молчала. Война — лишь иллюзия зла, а мир — иллюзия добра. На самом деле мир не чёрно-белый, и все это понимают, только не верят. Она не боялась войны, так же как и не боялась смерти. В этом хаосе она нашла своё спасение. — Альма! — её звали. — Альма... Выстрел прозвучал словно вдалеке. Уши были набиты горячей ватой, а перед глазами плыло кровавое пятно на белоснежной стене. Её не звали. Она всё ещё спит. Кошмары навещали её слишком часто. Просыпалась она всегда разбитая и уставшая. Впрочем, в этом не было вины войны. Засыпала одна, уставившись в потолок, а за столом просто молча брала в руки приборы и приступала к трапезе. Ей некого было благодарить. Среди людей она всегда чувствовала себя не в своей тарелке: люди приносили ей если не страдания, то извечный дискомфорт. Идя по улице, она всегда смотрела в пол, чтобы не видеть их лиц. Тело двигалось само, а сама она в такие моменты погружалась вглубь своего сознания, бесконечно и безрезультатно пытаясь отыскать выход. — Альма! — снова повторился голос. — Альма... — И снова оборвался после грохота выстрела. Она всё ещё спит. Всё ещё в своём кошмаре. Пусть и сама её жизнь походила на один сплошной кошмар, она всё ещё любила жить. У неё не было цели или смысла, ей даже не особо нравилось это утомляющее занятие, но всё же жизнь была интересной. А может, сама судьба делала её такой, сменяя счастливые улыбки болезненным воплем. — Альма! — Мама... Не война забрала тебя, а люди. — Папа... Они заплатят. — Брат... За всё. Пусть жизнь утекает от них сквозь их же пальцы, пусть война перебьёт всех людей до единого. Чтобы ни одно из этих противных существ не выжило и не смогло больше вершить свою лицемерную ложь на этой планете. Пусть сгорят до единого. В страшных муках. В таких же, в каких умирали её родные. Она ясно представляла себе такой кармический поворот судьбы: как огонь заполняет всё то пространство, которое когда-то они называли своим домом. Скоро от него останутся лишь развалины, потом — лишь память, а вскоре после — уже ничего. Навсегда все их забудут. В огне их лёгкие будут наполняться смертельным дымом, заставляя их хрипеть, задыхаться. Они будут извиваться от неистовой боли, пока их кожа будет покрываться волдырями и шкворчать, как бекон на сковородке. Они будут видеть, как лица других людей превращаются в страшное месиво — гримасы ужаса и боли — а затем сползают, показывая обожжённые кости. О да, она наслаждалась этими мыслями. Наслаждалась такой маленькой расправой по сравнению с их деяниями. Они не заслужили даже такой смерти — могли бы удостоиться и более жестокого варианта. В день похорон её родителей и родного брата она была абсолютно разбита. Не было тоски или злости — просто не было ничего. Выйдя за границу кладбища, она встретилась с карими глазами. Прямо под дождём посреди улицы лежала раненая собака. Её кровь размывалась потоком, а дыхание было еле заметным. Подойдя ближе, она обнаружила на шее и груди пса тонкую леску, оставившую алые впадины на маленьком тельце. На голове животного была ещё одна рана поменьше, а передняя лапа разодрана в кровь. Пальцы с обломанными когтями больше походили на мясо. Несколько личинок уже забрались внутрь, доставляя бедному созданию ещё большую боль. Пёс вдруг слегка заскулил, привлекая внимание. Она склонилась, чтобы погладить его. В его глазах было столько любви и доверия, несмотря на всё его страдание. Это поразило её. Щенок сделал свой последний вздох — и его взгляд застыл навсегда в одной точке. Он хотел жить. Но люди решили иначе. — Они издевались над ним, возможно, долгими месяцами, прежде чем забросать камнями и оставить умирать его в одиночестве мучительной долгой смертью, — говорила она своему психотерапевту. — Что вы чувствовали в тот момент? — Ничего. — Вы в этом уверены? Она вздохнула и поморщилась, прежде чем ответить. — Жалость, возможно, грусть, но не более. Я знаю, что такое бывает, и знаю, чья это заслуга, но что-либо изменить не в моих силах, поэтому... — Мисс Вебер, вы слишком безэмоционально принимаете смерть. Вам стоит перестать подавлять свои эмоции, иначе в будущем это принесёт лишь больше проблем. Нет, она не была безэмоциональной. Она не была «флегматичной шлюхой», как назвал её бывший после их расставания. Нет. Она всё чувствовала и переживала. Просто эти искорки проносились где-то мимо неё, на затворках сознания. Был ли вообще смысл обращать на них внимание, если они причинят лишь боль? Но горячие слёзы несколько дней спустя, когда она нашла их совместную фотографию семьи, были вполне реальными. Впрочем, диагноз оставался прежним: эмоциональная репрессия, переходящая в алекситимию. После пары неожиданных срывов, во время которых она чуть не задыхалась, врачи выписали ей антидепрессанты — СИОЗС. После них легче не стало. Обычно она просто плакала в одиночестве — или не могла не смеяться, когда эмоции так и рвались наружу. Но она по-прежнему ничего не чувствовала. Тогда кто-то дал ей номер подпольного торговца. Он продавал MDMA — химию, известную как экстази. Её почти заверили в том, что после пары приёмов ей станет лучше, но в конечном итоге она отказалась. В Германии он считался наркотиком и был нелегальным, а рисковать своим благополучием ради невидимой цели она не хотела. Не война разрушила её саму, а люди. Поэтому она подала заявку на добровольную службу. Однако вскоре её отклонили, признав непригодной из-за эмоциональной нестабильности. Не было у неё ничего такого, чем бы можно было похвастаться, вроде стрельбы или физподготовки, поэтому стараться хоть что-то сделать она даже не пыталась. Лишь снова опустила голову, не в силах смотреть людям в лицо. Голоса сливались воедино и гудели, разрывая тишину тихого района. Кажется, люди снова отличились своей натурой и, не изменяя привычкам, решили, что кто-то не заслуживает этой жизни. Террористы застрелили маленькую девочку лет пяти, когда она пыталась защитить свою мать, которую вскоре постигла та же участь. Потом террористы убили ещё несколько семей, грабя их дома. Когда же главный торговый центр города разразился взрывом и сгорел дотла вместе со всеми людьми внутри, прибыли военные. Альма стояла в стороне, наблюдая за каждым из них. Крупные, с мускулистым телосложением, ступающие твёрдой поступью, облачённые в специальные костюмы. Она не стала смотреть на их лица, следуя своим привычкам, но взгляд её зацепился за одного из них. На нём была чёрная маска с черепом, а кожа вокруг глаз зарисована чёрным. Карие глаза метнулись на неё. Они выглядели довольно угрожающе, а может, лишь пытались казаться такими — но Альма ничего не испытала. Может, лишь интерес. Что же было дальше? Дальше… Потом… После всего этого… Она… Она снова мысленно вернулась в тот момент, когда неизвестный посмотрел на неё. Карие глаза. Вот о чём она тогда подумала. У умирающего щенка они были такими же. За исключением того, что у военного они выглядели увереннее, а может, это было лишь иллюзией. Да, наверное, так и было. Боль, горечь, тяга к жизни, одновременно связанная со смирением с неизбежным концом, всё было под пеленой безразличия. И всё же Альма смогла увидеть его насквозь, ограничиваясь лишь лживыми глазами. А потом… Потом… Она не помнила, что было потом. А что было сейчас? Она спала. Да, она спала. Она видела семью в одном из своих уже обыденных кошмаров. Неужели она всё ещё спит? — Эй… — Или уже нет, — Эй! Её дёрнули за плечо, заставляя проснуться. Глаза слипались, а тело почему-то ныло. Мозг всё так же упрямо отказывался работать. Когда же дезориентация наконец прошла, она увидела, что полулежит на грязном бетонном полу в каком-то, по всей видимости, заброшенном здании. Перед ней стоял мужчина в форме и чёрной маске на лице, крепко сжимая её за плечо. В другой руке у него была винтовка. Позади, у выхода, стояли ещё двое в той же одежде. Террористы, — пронеслось у неё в голове, когда в мыслях всплыл репортаж из новостей. — Ты идёшь со мной, — мужчина слишком резко приставил к её голове пистолет и болезненным рывком поднял на ноги. — Всё ещё не понимаю, зачем она нам… Нам было велено другое, — проворчал другой, явно стараясь не говорить слишком громко. Зачем? Чтобы не привлекать лишнего внимания? Тогда чьего же внимания они боялись? Она не знала, но понимала, что ей стоит как можно скорее добраться до этих людей. — Не тупи, Рик, — огрызнулся террорист. — Она станет нашей козырной картой, да, милая? — Он ткнул дулом ей в висок. Под давлением её заставили пройти вперёд, откуда открывался обзор на остальную часть здания. В этот момент совсем рядом раздались выстрелы. Сердце почему-то ускорило темп, а после каждого грохота перед глазами вновь и вновь появлялся образ её мёртвой матери. Её окровавленное тело. Её побелевшие глаза. Её скрюченные пальцы, которые всё ещё сводила судорога даже после остановки пульса. Захотелось закрыть уши, убежать и спрятаться. Она так и собиралась сделать, пока крепкая рука не схватила её сзади за горло, заставляя ступить вперёд, прямо в самый эпицентр перестрелки. — Прекратить огонь! — раздался приказ с другой стороны, а затем голос понизился: — У них заложник. Альма обвела взглядом тех самых людей, для которых она должна была стать смертельной картой. Это были те военные, которых она видела незадолго до этого. Глаза сами собой старались выцепить карие — и им удалось. — Если вы отступите и дадите нам уйти, она не пострадает! — выкрикнул террорист, а затем снял пистолет с предохранителя, надавив дулом ей на висок и прошептал: — Сука, скажи им… Она ничего не ответила. Глаза почему-то слипались, хотелось спать. Наверное, со стороны это выглядело нелепо, подумалось ей. Любой другой на её месте дрожал бы, кричал о помощи, плакал, умолял. Но не стоял еле на ногах, слегка покачиваясь и прикрывая веки, потому что её волновала сонливость, а не то, что в её голову упирается пистолет. Кажется, она всю жизнь была близка к смерти. У её матери были ранние роды — и рожая, та чуть не погибла вместе с ней. Потом умерла бабушка, потом дедушка, потом её любимая собака, которую сбила машина прямо у неё на глазах. Потом она перестала считать смерти. Друзья, знакомые, семья… Она сама уже не была уверена в своей живучести. В миг, когда над ухом прогремел выстрел, она почему-то подумала о том, что хотела бы ещё раз увидеть того военного с карими глазами. Возможно, перед тем как он умрёт — так же, как и собака — она бы погладила его по голове. Альма вздрогнула, взгляд вновь стал чётким. Она всё ещё была на прежнем месте — военные напряжённо смотрели то на неё, то на врагов. Разве её только что не пристрелили? Она готова была поклясться, что уже должна быть мертва. Но, постаравшись сделать шаг вперёд, её больно схватили сзади, а затем приклад обжёг кожу над бровью. Нет, она была ещё жива. Бросив взгляд на мужчину в маске черепа, она неожиданно для себя почувствовала странный стыд — за то, что мешает ему выполнять свою работу. Что является помехой. Но ещё больший стыд она испытала, когда осознала: помехой является не она сама, а её жизнь. Кому-то была важна её жизнь. Для неё это даже в мыслях звучало нелепо, и потому она вдруг усмехнулась, не в силах сдержать этот неожиданный порыв. — Да ты больная, — раздалось сзади, что ещё больше её рассмешило. — Пристрели меня, раз так этого хочешь, — она хотела схватить его за руку, державшую пистолет, но удар под дых и новый рывок остановили её. Альма вновь обвела военных взглядом. На этот раз они почему-то смотрели на неё с каким-то удивлением или даже непониманием. Почему? С ней что-то не так? Дыхание вдруг участилось, а тело пробрало крупной дрожью. С ней точно что-то было не так. Она чуть приподняла руку, чтобы посмотреть на неё — пальцы тряслись, как и она сама. Глаза защипало ещё сильнее, когда озноб накрыл организм. Кажется, в какой-то момент у неё подкосились ноги, и террорист по инерции попытался её схватить. В этот момент прогремели взрывы. Безжизненное тело повалилось рядом, но ей было всё равно. Тошнота подступила горечью к горлу — но не от вида крови. Она смахнула капельки пота со лба и попыталась встать, когда её подхватили крепкие руки. Глаза уже закатывались от лихорадки, но она успела увидеть перед собой карие глаза, прежде чем потеряла сознание. — Только не умирай, — прошептала она, полностью расслабляясь. Новое пробуждение было тяжёлым. Всё тело ломило пуще прежнего, а рёбра и висок ныли после ударов. Повертев головой, она выдохнула. Больница явно была ей больше по душе, чем плен у террористов. Она даже почти успела расслабиться, прежде чем дверь в палату открылась, нарушая её покой. Внутрь вошли уже знакомые ей пара военных, среди которых был и тот в маске. — Альма Вебер, — обратился к ней один из прибывших. — Извините за такое вторжение, но нам есть о чём поговорить с вами. Дело не терпит отлагательств. Она не ответила, и тогда военный спросил: — Вы понимаете по-английски? — Да. — Хорошо, тогда перейдём к сути. Как вы связаны с боевиками? — С кем? — Вы поняли, про кого я. Террористы. — Никак. Молчание в ответ и пристально изучающий взгляд были ей непонятны. — Ладно, тогда зайдём с другой стороны. Где вы достали наркотики? — Наркотики? И снова её ответ был абсолютно искренним, но карие глаза сузились, будто осуждая её в чём-то или стараясь прочитать её мысли. — MDMA. Экстази. Найден в вашей крови. Ничего не припоминаете? Нет, Альма ничего не помнила. Но всё же некая цепочка событий стала выстраиваться в её воспалённом мозгу. — Не уверена, — не желая смотреть в лицо собеседнику, она перевела взгляд на военного в маске. — Я не помню точно, что было до того, как оказалась в том здании. — У вас была передозировка. Достаточно сильная — интоксикация и гипертермический синдром. — Вот как… — протянула она, хмурясь. — Я не помню этого. — Допустим. Но мы нашли кое-что более интересное. Пару дней назад вы установили связь с одним из террористов. — В каком смысле? — Вы созванивались три раза. С перерывом в несколько часов. Альма прикрыла глаза, стараясь выцепить хоть что-то из памяти, но безрезультатно. Голова будто полностью опустела. — Я не помню этого. — Хорошая отмазка, — хрипло усмехнулся мужчина в маске. Она не так представляла его голос. — Всегда работает, верно? Кто тебя этому научил? Он встал и, опираясь на изголовье кровати, навис над ней. Сейчас его глаза были другими. Не как у собаки. В них не было доверия — скорее наоборот. На этот раз это почему-то вызвало у неё отголосок обиды, и ироничная усмешка сама появилась на её лице. — Вы обвиняете меня в том, что я была с ними заодно? — Ты могла им помогать. — Но они хотели меня пристрелить, это было бы нелогично. — Хорошая отмазка, — повторил он. — Хорошая отмазка, — отозвалась она, подражая. — Что последнее ты помнишь перед тем, как попала в здание? — задал вопрос другой военный. — Я… — она чувствовала себя совершенно пустой внутри. Будто у неё никогда и не было прошлого. — Не помню. — Прекрати, — мужчина в маске грубо толкнул её койку, будто запугивая. — Не думай, что уйдёшь от вопросов. Просто вскоре мы зададим их тебе вновь — уже в другой обстановке. — Я говорю правду! Голос почему-то задрожал, а одинокая слеза покатилась по её щеке. Она вздрогнула и на миг застыла. Неужели она чувствует? Обида. Да, это была обида за то, что ей не верят. И это было… странным. — Уверена? — первый военный всё ещё оставался сдержанным, и это странным образом её успокоило. — Мне снилось что-то, а потом я очнулась уже там. Меня почти сразу схватили и повели к вам. — И ты не можешь даже предположить, зачем могла бы с ними связаться или же обдолбаться экстази? — Я… — она немного подумала, прежде чем продолжить: — У меня есть проблемы, я пью антидепрессанты. — Кто тебе их назначает? — Психотерапевт. — С этого и следовало начинать, — раздражённо выдохнул мужчина в маске, и это почему-то снова задело её. — Соуп, скажи врачам выписать её прямо сейчас. — Зачем я вам? Вы можете и сами поехать к ней. — О, нет, ты же не думала, что так просто сможешь сбежать? — Я и не собиралась, — фыркнула Альма, отворачиваясь. — Но мне надо в туалет. — Под моим присмотром. Мужчина поправил свою маску с черепом, сдвинув её чуть ниже на переносице, и молча шагнул к двери, ожидая девушку. Альма неуверенно поднялась с койки — каждое движение отзывалось ломотой в рёбрах и гулкой пустотой в голове. Она скользнула взглядом по нему — и пошла следом, стараясь не встречаться глазами. У двери уборной она притормозила, глядя на мутноватое зеркало, в котором отражались они оба — тёмная фигура за её спиной и её собственный бледный силуэт. — Ты ведь не пойдёшь вместе со мной? — Она робко кивнула на значок на двери. — Это женский. — Думаешь, меня бы это остановило? — Глухо усмехнулся он из-под маски, и у неё по спине пробежали мелкие мурашки. — Ты знаешь, что я тебя прикончу сразу же, как только ты попытаешься что-нибудь выкинуть? Она кивнула. — Умница. Альма замерла, пытаясь понять — шутка это или нет. Но в его взгляде не было даже намёка на юмор. Она поспешно скрылась за дверью. Внутри было прохладно и пахло дешёвым мылом. Уперевшись руками в холодную керамику раковины, она медленно подняла глаза на своё отражение. Оттуда на неё смотрела чужая. Чёрные волосы сбились в грязные пряди, щеки ввалились, под глазами — тёмные пятна, а над правой бровью некрасиво багровела засохшая кровь. Кожа была чуть липкой от лихорадки, губы потрескались и стали бледными, будто кто-то стер с них весь цвет. — Как дохлая рыба, — пробормотала она, едва слышно, и умылась холодной водой. Струи стекали по вискам, щипали кожу под глазами, оставляя кратковременное ощущение живого тепла. Промокнув лицо серой бумажной салфеткой, Альма ещё раз взглянула в мутное зеркало. — Хорошо, что у меня не карие глаза, — зачем-то сказала она самой себе и бросила короткий взгляд на свои серые радужки, прежде чем повернуться к кабинкам. Когда она вышла, почти сразу натолкнулась на его тёмную фигуру. Он стоял, скрестив руки, и не сводил с неё взгляда, как будто проверял, вся ли она та же. На скамье напротив несколько бабушек в больничных халатах шушукались, бросая на мужчину взгляды с едва заметным ужасом и любопытством. — Долго ты, — бросил он с холодным укором и, не дожидаясь ответа, развернулся. — Переоденься и выходи. — Это не моя одежда, — тихо сказала Альма, замерев в дверях. — Да, твоя была не в лучшем состоянии. Он не объяснил больше ничего, будто этого и не требовалось. В палате она нашла аккуратно сложенные серые спортивные штаны и простую белую кофту с тусклым принтом. Ткань пахла больничным порошком, чужим мылом и чем-то чуть сладковатым. Она натянула их на себя — немного велики, но после той рубашки, в которой она лежала, это показалось почти уютом. Нашла свою старую резинку, завязала влажные волосы в низкий хвост, обулась и вышла. На улице воздух был колючий, пах мокрым асфальтом и горькими листьями. Они шли молча до чёрного джипа, который уже ждал у обочины. Внутри сидели ещё двое — знакомый Соуп и ещё один морпех, с каменным лицом. Альму усадили сзади, посередине. Она сжала руки в кулаки на коленях и опустила голову, стараясь вытолкнуть из себя нарастающий комок тревоги. Не вышло. Он всё равно полз по позвоночнику ледяными лапами. В какой-то момент она поймала себя на странной мысли: если бы рядом сидел тот, с карими глазами, ей было бы спокойнее. Смешно. Она не доверяла людям — но верила собакам. И то, что она вдруг приравняла этого военного к чему-то почти собачьему, смутило её ещё больше. Машина мягко затормозила у серого двухэтажного дома. Мужчина поднял руку, отдавая молчаливый знак остальным, и повернулся к ней. — Выходи. Они вдвоём подошли к подъезду. Мужчина нажал кнопку звонка, и гулкий звук отозвался эхом в животе. Внутри Альмы жила тревога — без конкретной причины, но липкая, чужая. Ей вдруг стало неловко, что она тащит в этот тихий дом чужую беду. Дверь отворилась. На пороге стояла женщина с седыми волосами, худыми пальцами и лёгким запахом жасмина. При виде своей пациентки она улыбнулась, но улыбка быстро сползла, как только взгляд наткнулся на чёрную маску. Военный хладнокровно протянул ей документ и без церемоний шагнул внутрь. — Катарина, мне нужно задать вам несколько вопросов по поводу Альмы Вебер. Врач нахмурилась, но взгляд всё ещё оставался осторожным, как у человека, который боится задеть что-то острое. — Это приватная информация. Без согласия… — Альма тут. Она согласна. — Он повернулся к девушке, и она вдруг поняла — вот зачем она ему нужна. — Да, — коротко бросила она. — Да, я даю своё согласие. — Отлично, перейдём к делу, — не давая вставить врачу ни слова, продолжал военный. — Какой вы поставили Альме диагноз и на каком основании? Как проявляется её болезнь и какие препараты она принимает? — У неё ПТСР. Сопровождается эмоциональным онемением, паническими атаками и соматикой. Я говорю о том, что она чувствует слишком многое, а оттого не чувствует ничего. Такой когнитивный диссонанс приводит к ослаблению иммунитета и соматизации, то есть к реальным болезням и болям, — женщина держалась уверенно. — Я лично назначила ей антидепрессанты — сертралин. — И что же вызвало эту болезнь? — ПТСР — это посттравматический синдром, неспособность нормально пережить сильный стресс. — Я не прошу толковать мне заумные фразы. Я задаю конкретный вопрос. — Сэр, это личное... — врач перевела взгляд на Альму, но та кивнула, и она продолжила: — Её семью застрелили. Я считаю, это стало окончательным звеном в цепочке. — Что вы имеете в виду? — Ну, знаете, психика не строится на одном событии, она состоит из множества деталей. Также и у одной болезни есть множество факторов. — Допустим, — кивнул военный. — Рассказывала ли она когда-нибудь, что принимает экстази? Вопрос был задан неверно, и Альма это понимала. Слишком компрометирующий, чтобы просто уйти от ответа. Катарина выдержала долгую паузу, прежде чем ответить. — Нет. Она не могла. MDMA нельзя мешать с её лекарствами, иначе случится серотониновый синдром, — она вновь замолчала, будто думая, стоит ли продолжать. — Однако однажды она упоминала, что ей предлагали купить этот препарат. Тогда она сказала, что твёрдо отказалась. — Были ли странности в её поведении в последнее время? Может, её что-то беспокоило или она собиралась с кем-то встретиться? — Нет, не припомню такого, — она открыла рот, затем вдруг снова закрыла и открыла. — Хотя, вообще-то был один человек. Мистер Шульц — её сосед. Они довольно мило общались, я бы даже сказала, что у них была взаимная симпатия, если бы только в последнюю их встречу он не напугал её тем, что пытался вывезти загород. — Что? — Альма раскрыла глаза от удивления, переводя взгляд с военного на психотерапевта. — Так было, — с нажимом проговорила профессор. — Ты сказала, что хочешь переехать, а пока заселилась на первое время в отель. — Я... не помню этого. Собственная беспомощность казалась ей цепью на шее. Поблагодарив врача и попрощавшись с ней, она повернулась, чтобы уйти, но голос сзади её остановил. — Альма, как проходит лечение? Кажется, ты выглядишь чуть иначе, чем обычно... более потрясённой. Девушка ничего не ответила. Бросив на врача растерянный взгляд, она вернулась в машину, всё ещё находясь где-то в своих мыслях. — Проверьте её историю платежей, там должно быть хоть... — начал военный, но его перебили. — Лейтенант, мы уже проверили. И да, там есть кое-что интересное, — Соуп прочистил горло, а Альма перевела взгляд на водителя. Лейтенант, значит... — За день до первого поступившего ей звонка она сняла комнату в отеле на другом конце города. Возможно, нам стоит поехать туда. — Хорошо, — протянул Лейтенант. — Я с Альмой и Соупом осмотрим её дом и зайдём в гости к её соседу. Остальные поедут в отель. Всем всё ясно? — Так точно! Троица хлопнула дверьми, провожая машину взглядом. Девушка странно покосилась на военных. Неозвученный вопрос застрял в горле. — Зачем вы вообще ввязываетесь в это дело? Разве вы не расстреляли всех террористов? — Нет, милая, — мужчина в маске тяжело выдохнул, ступая вперёд. — Это не маленькая команда самоотверженных мародёров, а часть огромной группировки. Причиной всех убийств и хаоса в городе в последнее время являются именно они. А это уже куда серьёзней. — Неужели вы думаете, что я настолько важна? Я бы вполне могла оказаться просто случайной пленной. — Мы уже это проходили и вроде уяснили, что нет, — Альма просто пожала плечами. — Возможно, ты не центр, но ты звено, — ответил он, кажется, копируя слова психотерапевта. Девушка отвернулась, рассматривая местность. Дом её врача был не так уж далеко от её собственного, так что пешком дорога занимала не более пятнадцати минут. На улице уже довольно похолодало — дело близилось к глубокой осени. Многие деревья уже стояли почти голыми, а плитка была ещё мокрой после ночного ливня. Раньше Альма не любила холода, но после смерти семьи они перестали быть проблемой. Скорее наоборот — всегда становились ещё одним поводом, чтобы не выходить на улицу и просто закрыться в себе. Впрочем, раз в году у неё появлялась веская нужда выйти. Когда она оставляла цветы на общей могиле на кладбище, а затем, возвращаясь домой, всегда клала цветок лилии на бордюре в том месте, где пару лет назад гладила умирающую собаку. Вспомнив, это напомнило ей о кое-ком ещё. — А как тебя зовут? — вдруг вырвалось у неё, прежде чем она успела обдумать этот вопрос как следует. — Зачем тебе это? Альма пожала плечами. На что она надеялась, интересно. — Гоуст, — внезапно ответил мужчина. — Можешь называть меня так. — Призрак? — Она чуть улыбнулась, и на секунду ей показалось, что Гоуст ответил ей тем же. Когда они подошли к её дому, Альма вдруг вспомнила одну очень важную вещь. — У меня нет ключей. Не знаю, где они. Военный ничего не ответил — простым, бесшумным движением он выбил стекло на входной двери локтем и через раму дотянулся до внутренней ручки. Щелчок, и дверь поддалась. Альма только молча смотрела на осколки, признавшись себе, что сама бы вряд ли додумалась до такого, а если бы и додумалась — то не решилась бы. Внутри пахло пылью и застоявшимся воздухом. Они осмотрели каждую комнату — зацепок было ноль. Обычная, ничем не примечательная одноэтажная жилая коробка: две спальни, маленькая кухня с облупленным подоконником, белая ванная, шкафы с её одеждой. В гостиной на сером диване всё ещё лежал небрежно брошенный плед. Альма шла за военными почти на цыпочках — её дом казался ей чужим, как будто кто-то вынул отсюда её саму. Она зашла в свой рабочий кабинет. Здесь пахло бумажной пылью, чернилами и старым кофе. В ящиках лежали карандаши, пустая банка колы, какие-то старые квитанции. Всё казалось нетронутым, кроме одного. — Гоуст! — позвала она и указала на листок, оставленный посреди стола. На нём было выведено неровными строчками: «Я думаю, я в опасности. Может, мне не стоит параноить, но мне кажется, что-то не так. Мистер Шульц ведёт себя странно. Он наблюдает за мной. Он нездоров. Если вы это читаете, значит мои опасения подтвердились». — Ты это написала? — спросил лейтенант, заглянув ей в лицо. — Нет… — она запнулась. — Я не уверена. Честно говоря, это не похоже на меня. Я бы не стала паниковать из-за такого… я бы вообще, наверное, не стала бы волноваться. И не оставляла бы такие записки. Гоуст молча кивнул, взгляд у него был колючий и сосредоточенный. Он склонился над столом, провёл пальцем по срезу бумаги. — Ты левша? — спросил вдруг. — Амбидекстр. Но ведущая обычно правая. — Ручка лежит слева, — заметил он, косо глянув на неё. Окинув комнату последним взглядом, он кивнул Соупу и махнул Альме рукой. — Пойдём. Пора навестить твоего соседа. Когда они подошли к соседскому дому, небо уже подёрнулось сизым сумраком. На крыльце было пусто, за мутным стеклом ни огонька. Гоуст нажал на звонок один раз. Тишина. Второй. Всё так же глухо. На третий раз терпение лейтенанта лопнуло — он глухо стукнул кулаком в дверь. — Мистер Шульц! Именем закона... — начал он, но не успел договорить — пуля со свистом вонзилась в дерево, расколов кору в паре сантиметров от плеча Альмы. Та вздрогнула, инстинктивно дёрнувшись. — Пригнись! — рыкнул Гоуст и положил ладонь ей на затылок, прижимая вниз. Вторая пуля чиркнула воздух прямо у её лица — ей показалось, она даже услышала, как она режет ветер. — Быстрее, — Гоуст рывком поднял её и вместе с Соупом затащил за угол дома, скрыв от прострела. Он прижал ладонь к гарнитуре. — Нам нужно подкрепление, срочно. — Потом повернулся к Альме, взглянул ей прямо в глаза сквозь прорези маски. — Теперь мы хотя бы знаем, что ты далеко не последнее звено в этой цепи. Альма не сразу ответила. Её сердце колотилось так сильно, что в ушах шумело. Казалось, весь мир сузился до дрожи в коленях и тепла его руки на её плече. Это был не страх — это было что-то другое. Может, лёгкое опьянение от того, что она вдруг почувствовала себя живой. И эта жизнь жалом под кожу: холодный воздух, запах пыли, шорох чьих-то шагов сзади. И её ладонь всё ещё крепко сжимала пальцы Гоуста. Она едва заметно вздрогнула, разжимая руку. Совсем скоро на место приехали остальные. Капли дождя начали стучать по крыше — мелкие, колючие. Один из бойцов проверил дальние здания через снайперский прицел — пусто. Снайпера и след простыл. — Он мёртв, — сказал Соуп тихо, обойдя дом, возвращаясь из-за угла. Лицо у него было каменное. Дверь выбили плечом. В нос тут же ударил резкий, тяжёлый запах гнили и старой крови. Альма зажала рот рукавом — тошнота подступила к горлу. — Останься снаружи, — голос Гоуста прозвучал мягче, чем обычно. Он положил руку ей на плечо и лёгким движением отстранил назад. — Мы сами. Она не спорила. Вдохнула холодный воздух, скользнула вниз по мокрым ступеням и присела у стены. Капли дождя прилипали к волосам, сбегали по шее под ворот куртки. Её взгляд упал на шершавый бетон. Воспоминание всплыло само собой: как она когда-то упала с велосипеда прямо на тротуар, разбила колени до крови. Папа тогда долго обрабатывал ссадины перекисью и дул, чтобы не щипало. Потом обнял её — так крепко, как никто больше не обнимал. Она провела пальцем по старой трещине в бетонной плитке — на секунду показалось, что там есть засохшая кровь. Обведя взглядом ступени, она обнаружила еще следы. — Гоу... — хотела сказать она, но её перебил чужой голос. — Эй! — кто-то свистнул сбоку. Парень в старой BMW, громкая музыка, мерзкий бас. Он вылез в окно, ухмыляясь. — Слышь, малышка! Садись, прокачу! — Нет, спасибо, — Альма напряглась, голос дрогнул. — Чё сказала? Не слышу. Подойди ближе, скажи мне сюда. — Нет, спасибо! — повторила она громче и резче. — Э, что ты там шепчешь? — он нарочно врубил музыку громче, ухмыляясь, будто проверяя её на слабо. Альма уже хотела зайти обратно в дом, но сзади на её плечо легла большая тёплая ладонь. Ей не нужно было оборачиваться — она сразу поняла, чья это рука. — Э, мужик! — голос Гоуста прозвучал глухо и зло. — Те че, делать нехуй? Дама сказала «нет». Парень в BMW сник, завидев военную форму. Что-то пробормотав, он захлопнул окно и резко дал газу. Машина взвизгнула резиной и скрылась за углом. Музыка оборвалась вместе с ней. — Всё нормально? — Голос Гоуста показался ей каким-то слишком близким и родным. Будто она его принимала в свой маленький мир. Будто не была готова сжечь вместе с остальными всеми людьми. И это пугало ее. Не понимая сама того, она дала себе в этом отчет — Да, — она чуть дёрнулась назад, отстранившись от его руки. — Прости. Что вы нашли в доме? — Почти ничего, — Гоуст выпрямился, глядя куда-то в темноту двора. — Всё выглядит как самоубийство. Ни записки, ни символа. Чисто. — А… как он?.. — Пуля. Он застрелился. — Ясно… Она отвела взгляд, в голове что-то не вязалось. Когда остальные военные вышли из здания, она встала рядом с Лейтенантом, внимательно слушая его. Ветер колыхал волосы, под ногами хрустели мелкие обломки битого асфальта. — Итак, что мы имеем… — Гоуст смотрел мимо неё куда-то в даль, но голос его был чётким, резким, как холодный металл. — Сосед Альмы стал вести себя странно и напугал её. Она рассказала об этом психологу и свалила в отель. Провела там пару ночей, вышла на связь с террористами, получила дозу наркоты и попала в заложники. Шульц застрелился у себя дома без видимой причины, а какой-то снайпер хотел снести тебе башку. Чего-то не хватает… — Он перевёл взгляд на других солдат, чёрные перчатки сжались в кулаки. — Что нашли в отеле? — Нам сказали, будто бы она все три дня не выходила из номера вообще, — отозвался Соуп, откидывая от глаз мокрые пряди. — Но интереснее другое — она звонила мистеру Шульцу по стационарному телефону. И почти сразу после этого связалась с террористами. — Мг… — задумчиво протянул Гоуст, будто проглатывая мысли. — Возможно, сам Шульц дал ей наводку. Только по какому мотиву… Не выходила… Не выходила… — Его голос оборвался на полуслове. — Постой, как это «не выходила»? Профессор сказала, что говорила с ней уже тогда, когда она была в отеле. — Может, она ошиблась, — пожала плечами Альма, сжав пальцы в карманах куртки так сильно, что ногти впились в ладони. — Нет, — Гоуст отрезал жёстко. — Она чётко это сказала. Вы не созванивались за это время ни разу. — Ты обвиняешь какую-то старушку в моём похищении или что? — усмехнулась она, но усмешка вышла глухой и натянутой. — Я не говорил, что тебя похитили, — его голос стал холоднее, тяжёлый взгляд прожигал её насквозь. — Ты могла сама прийти в ловушку. Вспомни, Альма. Что у тебя есть такого дорогого, за чем бы ты рванула в самый ад без колебаний? — Нет такого. Мне плевать на мою жизнь, — честно бросила она, выдохнув пар в промозглый воздух. Мужчина шагнул ближе и схватил её за руки, пальцы грубо сжались вокруг её запястий, тёплые сквозь перчатки. — Нет. Есть. У тебя есть. Почему ты вчера сказала, чтобы я не умирал? — Разве я такое говорила? — она попыталась отшутиться, но в горле пересохло. — Да, — коротко ответил он, не отводя взгляда. — Перед тем как отключилась. — Не знаю… — её глаза метнулись вверх, скользнули по маске Гоуста. — Возможно, твои глаза мне кое-кого напомнили. — Кого? — Не знаю… — Альма, думай! Кого?! — он тряхнул её чуть сильнее, голос хлестнул по нервам. — Да не знаю я! — в голосе прорезался сорванный страх, царапнувший ей внутри грудную клетку. Как же давно она его не чувствовала. — Отпусти меня! Гоуст смотрел на неё ещё пару секунд — взгляд горячий, тяжёлый, будто сверлил кость. Потом отпустил, шагнул назад. Альма тоже отпрянула, машинально вытирая ладони о бока куртки. Почему-то глаза защипало. Слёзы? Да с чего бы. По её меркам ничего страшного не произошло. — Ночь проведём в отеле. Завтра продолжим, — пробурчал он и резко развернулся. Всю дорогу Альма молчала, не отрывая взгляда от темнеющих окон машин, скользящих за стеклом. На этот раз она сидела у самого края, стараясь держать тело прижатым к дверце. На улице лил дождь, он шлёпал по крыше машины, капли стекали по её щекам — она даже не чувствовала, где дождь, а где солёная влага внутри. Ветер трепал чахлые деревья, срывал с них последние гнилые листья. Её клонило в сон, клюнула носом — и проснулась только тогда, когда они уже стояли у отеля. Ключи от номера чудом не выпали у нее из рук, когда она открыла дверь. Она почти упала в кровать, не раздеваясь — и впервые за долгое время ей не снились кошмары. Только белая пустота и едва уловимое тепло — морфейские иллюзии, которые всегда рвутся в клочья на утро. Разбудил её стук. Тихий, но настойчивый. Она, вся ещё тёплая от сна, нехотя встала, укуталась в одеяло и приоткрыла дверь. — Гоуст? — вырвалось у неё, когда силуэт прорезал темноту коридора. — Прости, что так поздно. Можно? — он шагнул внутрь, слегка прикрыв за собой дверь. — Что ты тут делаешь? — её голос был ещё хриплым от сна. — Просто… беспокоюсь. Если тебя смогли достать в другом отеле — смогут и здесь. — Что ты предлагаешь? — она чуть усмехнулась, кутаясь плотнее. — Не знаю, — честно бросил он. Она обернулась, глянула на часы на прикроватной тумбочке — светящиеся зелёные цифры показывали почти два ночи. — Ну, оставайся, если тебе это так важно, — бросила она устало. — Хорошо, — он сразу согласился. Прошёл к креслу и сел в него так спокойно, будто был у себя дома: раскинул ноги, положил руки на подлокотники. — Так и будешь стоять? — ухмыльнулся он под маской. Альма фыркнула, закрыла дверь и вернулась на кровать. Она всматривалась в темноту, в чёрный силуэт напротив — и чувствовала странное тепло под рёбрами. — Почему ты пришёл? — вырвалось у неё. — Я уже ответил. — И всё? Просто переживаешь? — её голос прозвучал чуть тише, чем хотелось. — И всё, — подтвердил он, не меняя интонации. — Спасибо… наверное… — едва слышно. Тишина в комнате стала густой и вязкой. Потом он сам прервал её. — Прости, что так надавил на тебя сегодня. Я… заигрался. — Может быть, — согласилась она тихо. — Но это твоя работа. — Она вздохнула. — Почему ты всегда носишь эту маску? Он тихо хмыкнул, звук глухо сорвался под тканью. Её кольнуло — сердце сделало странный кульбит. — Наверное, сам не знаю. Это моя фишка. — Странная у тебя фишка, — пробормотала она, дёрнув одеяло на плечи. — А как тебя зовут? По-настоящему. — Зачем тебе это? — Просто интересно… — она замялась и тихо выдохнула. — Тебя ведь тоже волнует… я. Он молчал. Ей не нужно было продолжения — она просто закрыла глаза. На секунду комната перестала быть холодной. Лёгкое тепло разлилось под кожей, а тёмный силуэт в кресле будто стер её страхи. Когда она снова открыла глаза, он всё ещё сидел там — но теперь спал. Голова его была чуть склонилась набок, руки тяжело лежали на подлокотниках. Альма медленно подползла к краю кровати и застыла, разглядывая его лицо под маской, угадывая черты под чёрной тканью. Рука сама собой потянулась — как к спящей собаке. — Ты похож на собаку, — прошептала она и кончиками пальцев коснулась его головы. Гоуст открыл глаза ровно в этот момент. Карие, тёплые, почти человеческие. — Что ты делаешь? — спросил он, но голос звучал устало, без укоров. — Ты похож на собаку… — повторила она глухо и снова коснулась его волос под маской. Он не остановил её. Даже не вздрогнул. В какой-то момент он даже прикрыл глаза, будто ему это нравилось. Тихо, медленно — она провела пальцами по его затылку, почти невесомо. — У тебя была собака? — вдруг спросил он. — Да. Нет. Я не знаю. — Она сглотнула, опуская руку. — Но я знала одну. — Она умерла? — его голос стал тише, теплее. — Она не хотела умирать… — выдохнула она, утыкаясь лбом ему в плечо. — Её сбила машина на моих глазах. Он обнял её одной рукой — осторожно, будто боялся раздавить что-то хрупкое. Она почувствовала его дыхание у своего виска — ровное, тяжёлое. — Какой она была? — спросил он. — С карими глазами, — чуть слышно ответила она. Молчание стало их общим воздухом. Она чувствовала себя под этим плечом так, как будто наконец где-то была дома. Даже если этот дом был временным и невозможным. — Я рада, что ты остался, — сказала она, едва касаясь губами ткани маски. Он вздрогнул — она тоже. Лёгкий поцелуй оказался каким-то страшным и важным одновременно. Она отдёрнулась, как будто обожглась. — Чёрт… прости… я не хотела… — Всё в порядке, — сказал он быстро и вышел, оставив за собой мягкий хлопок двери. Альма рухнула на кровать, прижала кулак к губам и закрыла глаза. — Чёрт… я всё испортила… Спустя около получаса вся команда в сборе стояла у машины на улице. Все ожидали приказа капитана, но тот молчал. Альма перевела на него взволнованный взгляд, когда поняла, что он тоже смотрит. — Я… — начала она, — Я хочу ещё раз съездить к профессору. Если у нас нет конкретных планов. — Если ты считаешь, что это поможет делу. — Я так считаю. Лейтенант кивнул, и когда все забрались в машину, та тронулась с места. Поездка не заняла слишком много времени, поэтому уже совсем скоро они вновь остановились у серого здания. Гоуст отстегнул ремень, но женский голос его остановил. — Я хочу пойти одна. Так… надо. Немного подумав, он согласился. Девушка хлопнула дверью и прошла к входной двери. Её рука на миг остановилась, прежде чем она нажала звонок. Вскоре в проходе появилась знакомая женщина. — Альма! — Она приобняла её и пригласила войти. — Ты сегодня одна? — Да, — зачем-то соврала девушка. — Хорошо. Как себя чувствуешь? Есть проблемы со сном? — Нет, нету. Наоборот, всё как-то… стало намного лучше. Не уверена, в чём именно причина, но мне лучше. — Я за тебя рада, милая. А как у тебя с эмоциональностью? — Я стала чувствовать иногда эмоции. Я даже плакала пару раз. А ещё… мне кажется, я даже влюбилась. — Вот оно как… Я искренне за тебя рада! — Профессор ещё раз обняла девушку, похлопывая её по плечу. — А что насчёт Шульца? Ты встречалась с ним? Прежде чем ответить, Альма пристально посмотрела врачу в глаза. Может, надеялась найти там либо ответы, либо подвох. — Нет. Он мёртв. Суицид. Она наблюдала за её реакцией. Признаться честно, профессор играла хорошо. Слишком хорошо. Но рыбак рыбака видит издалека. — Что ж, это прискорбно, — она поморщила нос. — Не бери только этого на свой счёт. Старик совсем из ума выжил под конец своих лет. — Ты давала ему диагноз? — Нет, мы были не в ладах. Но с ним определённо было не всё в порядке. Он был нездоров и вёл себя странно. — Всё время наблюдал… — продолжила она, вспоминая записку в своём же доме. — Слушай, у меня есть, возможно, странный вопрос. А у меня когда-нибудь была собака? На миг повисла тишина, а затем Катарина усмехнулась. — Твои проблемы с памятью обостряются? — Я никогда не говорила, что у меня проблемы с памятью. — Вчера ты сказала, что не помнишь того, как Шульц преследовал тебя. — Шульц не совершал самоубийства! — выкрикнула Альма, отбрасывая свой табурет. — Его убили. — Правда? Кто же? — Ты. — Дыхание прерывалось от напряжения. — Это ты! — Ты можешь так просто обвинять других во всём, а саму себя жалеть. Как это мерзко. — Заткнись! Я видела следы крови, записка была сделана левой рукой, Шульц звонил мне незадолго до своей смерти. Что такого важного он мне сказал? Альма сама не поняла, как выхватила кухонный нож и направила лезвие прямо в сердце профессору. В последний момент она смогла увернуться и достать пистолет из-за пиджака. Прежде чем прозвучали выстрелы, в дом вломились военные. — Ты сказала, что одна. — Гоуст, арестуй её, она убийца! — Когда же Лейтенант не шелохнулся, девушка не поверила сначала своим глазам. — Гоуст… — Докажи мою вину, и я сдамся сама, — шепнула ей на ухо профессор. Что-то щёлкнуло в голове. Она вновь крепко сжала нож в руках. Следующий рывок должен был стать для этой мерзотной твари последним, но её остановили. Руки скрутили, не давая шанса шевелиться. — Это ты накачала меня наркотой, это ты убила мою собаку, это ты убила Шульца, это ты бросила меня в лапы террористам! — Злость разрывала её на части, она задыхалась и хрипела от злости. — Ты умрёшь, сука! Еле сдерживая до этого момента улыбку, профессор расхохоталась в голос, обращая на себя внимание военных. — Брось пистолет, руки вверх! — Поздно… — вдруг прошептала Альма. Осознание током прошлось по её телу, а затем мелкие обрывки воспоминаний всё чаще стали всплывать в её голове. Слишком далёкое и непостижимое сейчас казалось более чем реальным. — Эффект дежавю, милая? — Из теней комнаты вышли крупные мужские фигуры. — Когда-то ты сама сюда привела Джонатана. Военные не успели среагировать. Некоторых тут же оглушили. Соупу прострелили колено, а затем свернули шею. Гоуст успел застрелить одного и почти навёл прицел на другого, когда пуля пронзила его точно в лоб. Его тело тут же обмякло и повалилось. — НЕЕЕТ! — Альма бросилась к его трупу, дыхание всё ускорялось, а сердце выскакивало из груди. — Нет. Нет. Нет. Этого нет. Это ложь. Нет. Ложь. Иллюзия. — Ты сама выбрала эту жизнь, — смеялась над ней профессор. — Нет! — Девушка направила на неё пистолет, но его тут же выбили у неё из рук и заставили встать на колени. — Ты плетёшь иллюзии, а не спрашиваешь разрешения. Ты вводишь в состояние транса, заставляя поверить, что весь твой бредовый рассказ — это правда. Моих родителей застрелила ты. Твоё самодовольное лицо. Именно его я не могла разглядеть в своих кошмарах. Не было никакой собаки. Джонатан был моим братом, которого я повела к психологу после их смерти. Ты убила и его. Это он лежал на улице, истекая кровью. Это у него были карие глаза. Это всё твоя вина. Ты заставила меня поверить в то, чего никогда не было. Ты накачивала меня не антидепрессантами, а наркотой. Ты заставляла меня страдать всё это время. — Это был эксперимент. — ВСЕ ЭТИ ГРЁБАНЫЕ ТРИ ГОДА Я СТРАДАЛА ИЗ-ЗА КАКОЙ-ТО ГРЁБАНОЙ СУКИ. — Он оказался успешным. — Эксперимент?.. — Слёзы лились из её глаз, а сердце сжималось. — Моя организация проводила эксперименты на реальных людях в реальных условиях. За успешные проекты нам платили миллионы и миллиарды. — Сколько же было неуспешных? — Ровно столько, чтобы продолжать функционировать, — профессор присела в кресло, устало разминая шею. — Когда человек утрачивает кого-то действительно близкого, его психика может частично утратить устойчивость: критическое мышление ослабевает, а эмоциональный фон становится уязвимым для внешнего воздействия. В таком состоянии — трансовом, полуразрушенном — им легко манипулировать, — она мерзко оскалилась. — Ты смотрела на мир иными глазами: искажённое восприятие, подавленные фильтры. Я вложила в тебя ненависть и жажду мести — позволила этим импульсам укорениться глубоко внутри. Я выращивала монстра, постепенно насыщая твой организм MDMA, амфетамином и психостимуляторами. Ты всё больше проваливалась в себя. Ты трансформировалась. Я тебя трансформировала. Я могла управлять тобой полностью. Этот эксперимент должен был завершиться, чтобы довести всё до конца: вывести тебя из искусственного транса. Но контролируемый передоз — мощный выброс — стимулировал твою нервную систему так, что память разгоралась и разрушалась одновременно. А потом — ты услышала выстрелы. Те самые, что запустили всё это, — Катарина прикрыла глаза, наслаждаясь своим же рассказом. — Я не собиралась превращать тебя в заложницу — мне нужно было лишь надавить на нужные точки и активировать спящий механизм внутри тебя. Видимо, один из бойцов напомнил тебе что-то более древнее и личное. Ты почувствовала к нему тягу. Ты увидела в нём брата, которого не смогла спасти, и захотела приблизиться, — она сделала трагическую паузу и открыла глаза. — Вот так ты сама привела ко мне отряд 141 — подарок, которого мне не хватало. Они станут моей финальной точкой, моей вишенкой на торте. А сейчас ты увидишь, как чужой палец дрогнет на спусковом крючке — и твои мозги разлетятся по этому полу... — Но при чём тут Шульц? — Он работал на меня, предал. Так же, как и все остальные, кто сейчас гниёт в сырой земле. — Ты работала с терористами? — Милая, это они работали на меня. — Я не приводила к тебе своего брата, — покачала она головой, когда новое воспоминание всплыло в её голове. — Он умер задолго до родителей. Авария, несчастный случай. — Ох, милая, ты быстро взрослеешь., — Катарина вновь расхохоталась. — Я так люблю твои карие глаза. — У меня серые глаза... — Поэтому я и говорила, насколько это омерзительно — так сильно жалеть себя. Прощай, Альма, — сказала она, поднимаясь с кресла и собираясь уйти. — Гоуст не мёртв! Этих людей здесь нет! Здесь вообще нет никого, кроме нас. Внешний мир вдруг стал плыть, будто становился океаном с волнами. Блики скользнули вокруг неё. В миг не осталось ни следа драки. Альма сидела в кресле перед своим психотерапевтом. Женщина внимательно изучала её лицо. — Ты умрёшь сегодня, Альма, — сказала она бесстрастно. — Другого выхода нет. Эксперимент окончен. Профессор кинулась на неё, но девушка сползла вниз с кресла, прежде чем обивку пронзил нож. Она дернулась в сторону, продолжая увиливать от полированного лезвия. — Зачем была эта история с 141? Ты хотела меня запугать? Избавить последнего смысла жить? Металл просвистел в сантиметре от её шеи. — Ты быстро учишься, — Катарина замахнулась ещё раз, на этот раз раня её в бок. — Неужели ты всё так же не боишься смерти? Со стороны двери донёсся грохот, но обращать на это внимание времени не было. — Не боюсь, — Альма, морщась от боли, метнулась к заднему выходу. — Сука. Профессор схватила девушку за волосы и приставила нож к её горлу. Девушка со всей силы дёрнулась назад, ударяя психотерапевта спиной о стеклянный шкаф. Его дверцы тут же лопнули и разлетелись на множество осколков. Альма подобрала крупный осколок и со всей силы всадила его в бедро женщине, которая уже пыталась отползти. — Ты сказала, что породила меня как своего монстра, — Альма подобрала нож, шатающейся походкой приближаясь к выродку, которого не поворачивался язык назвать человеком. — Так умри же от руки своего творения! — Альма, нет! — раздался грохот выбитой двери и вскрик родного ей голоса утонул в неистовом вопле боли, когда она вонзила лезвие в живую плоть. Она тут же достала нож, из раны поднималась струйка крови. Она выглядела слишком неестественно, но думать об этом девушка не стала. Крепкие руки прижали её к себе, стараясь уберечь от всего того ужаса, что творился в этом чёртовом мире. Альма не сопротивлялась. Она знала, что теперь всё будет хорошо. Прикрыв глаза, она наслаждалась его теплом и поддержкой. А он наплевал на взгляды товарищей, просто поглаживая её волосы, чтобы хоть как-то забрать всю пережитую ею боль себе. — Эй, — прошептал он ей на ухо, чтобы услышала только она, — Я люблю тебя, Альма. Девушка улыбнулась, сильнее прижимаясь к нему, словно боялась вновь его потерять. — Я тоже тебя люблю, Гоуст. — Моё имя Саймон, — шепнул он ей, незаметно через маску прикасаясь губами к её макушке. — Я люблю тебя, Саймон. 5 ЛЕТ СПУСТЯ Девушка, облачённая в прекрасное белоснежное платье с пышной фижмой и щедро открытым декольте, стояла за плотными шторами, чуть выглядывая из-за них, чтобы увидеть собравшуюся толпу. В груди что-то ёкнуло, тревожность начала брать верх, но внезапно сзади её талию обвили тёплые сильные руки. Чуть позже на её плечо легла его голова — он вдохнул её аромат глубоко и почти мурлыча насладился им. — Не переживай, любимая, — томно прошептал он, забирая всё её внимание на себя. — Я не знаю, что со мной, — тихо выдохнула она, не отводя взгляда от окна. — Ты будешь в порядке. Мы будем жить как обычная семья, — Саймон поцеловал её в шею, прижимая ещё крепче к себе, будто оберегая от всего мира. — Наверное, ты прав… — Она развернулась на каблуках и ответила на его поцелуй — мягко, сдержанно, но жадно. Отстранившись всего на пару сантиметров, она вдруг зачем-то шепнула: — Я так люблю твои карие глаза. — Я тоже, — улыбнулся он одними глазами. — Что... тоже? — чуть нахмурилась она, слабо коснувшись его щеки. — Я тоже люблю твои карие глаза. — Он рассмеялся беззвучно и вновь коснулся её губ своими, совсем коротко, но достаточно, чтобы забрать остатки её тревоги.