Часть 1

      Вильгельмина чувствовала, что чем-то походила на свою мать. Высокая, с грубоватыми чертами лица, большим носом картошкой и с вечно поджатыми губами. Вылитая Грета, нечего сказать. Единственное, что ее отличало, так это большие глаза, которые в неоновом блеске огней становились еще больше, слегка смугловатая кожа и волосы медового оттенка, с которыми она ну очень любила экспериментировать. Не чистая арийка, как того могла ожидать ее мама, но почему-то Грету внешность своей дочери ни капельки не смущала. Скорее напротив, она всегда говорила ей, что Гилл красавица.       Как бы Гилл не старалась показать свое отличие от матери, ей все равно казалось, что в характере они похожи. Несдержанная, бойкая и задиристая, она никогда не была пай-девочкой, какой ее хотела видеть бабушка Присцилла. Даже хорошие оценки не отвлекали внимание от ее поведения. После каждой истории о драке Гилл с одноклассниками бабушка читала мораль, что так делать нельзя. Грета могла отреагировать неоднозначно. Частенько за это Гилл попадало по первое число, но иногда мать хвалила ее за самооборону, если это было оправдано. Иногда рассказывать о своих проделках Гилл не хотелось. Зная особенности психики и характера матери, она долго обдумывала, как лучше сказать, чтобы на нее не обрушился праведный гнев вперемешку с нравоучениями. Тем не менее, материнский авторитет пересиливал желание соврать. — Ты что-то ищешь? — Спросила Гилл, засунув руки в карманы брюк. — Как ты поняла? — Улыбнулась Грета. — У тебя зрачки судорожно бегают туда-сюда. Импланты обновила? — Только один, — Грета указала на правый глаз. — А что так? На второй денег не хватило? — Просто мой подручный немного лоханулся с доставкой. Ничего такого. — А когда я могу поставить свой первый имплант? — Гилл медленно провела рукой по музыке ветра, висящей у лавки одного из торговцев. — После двадцати трех лет, — быстро ответила Грета. Гилл разочарованно вздохнула. — Но у Джилл уже есть имплант-тату с анимацией, а Элли оптику недавно поставили. А я чем хуже? — Тем, что эти дурочки ближе к тридцатнику словят психоз, ну или их замкнет через некоторое время. Поверь, это очень больно. — Ты серьезно? — Абсолютно. Принимала как-то несколько таких недотеп. И каждый раз я убеждалась, что подростки не умеют выбирать риперов и материалы. Ставят неработающий суррогат, или их док, к которому они обратились «по знакомству», отвратительно знает анатомию.       Представив себе, как сквозь тело проходят прожигающие заряды электрического тока, как плавится имплант и как агония пробирает насквозь, Вильгельмина нервно сглотнула. — О’кей…я тебе верю. Подожду немного. Но я до сих пор не передумала. Так и знай. — Хочешь чего-нибудь? — Спросила Грета, оглядывая лавки с азиатской едой и тележки с фаст-фудом. — Давай перекусим в «Чим-ли», как обычно. Что-то мне не хочется чего-то особого.       Около одной из палаток зазвучал бодрый мотив электрогитары. Рядом с павильоном электроники стоял пестро одетый человек, который наигрывал какую-то незамысловатую мелодию. Достаточно забавная, наивная, но от нее тянуло танцевать. Звучание напоминало какую-то известную K-pop песню, который уличный музыкант пытался повторить. — Круто играет. Видно, что учился. Гилл подошла к гитаристу, что-то ему сказала и протянула купюру. Тот в согласии кивнул и, проведя медиаторам по струнам, начал яро наигрывать рок-мотив. — Что ты ему сказала? — Спросила Грета, когда дочь вернулась к ней. — Сказала, чтобы сыграл «My rave» Poison. — Лучше бы послала его работать. Таких бездельников на улицах много, а пользы от них никакой. Аж противно, — ответила Грета и презрительно поджала губы. — Мам, ну может у него сложная ситуация с работой, и он вынужден играть на улице. Или делает это для души. Ты не думала об этом? — Руки есть, ноги есть, оптика нормальная, гитара тоже. Не могу сказать, что у него все настолько плохо. Просто некоторые не хотят работать на «дядю» или на бандитов. Тоже мне, независимость.       Грета зажала сигарету между зубами и щелкнула зажигалкой. — Но Роберт Ди как-то выбился в известные рокеры, и даже стал голосом целого поколения, хотя до этого тоже играл на улице, — подметила Гилл. — Он сделал музыку смыслом своей жизни, поставил на кон свою безопасность, чтобы создать образ истинного анархиста. А этот раздолбай видит счастье в деньгах. Правильно, конечно, делает. Только на бренчании в трущобах много не заработать, да и кому нужен твой талант, если ты не делаешь популярное? Да даже твой Роберт Ди не смог бы повторить свой успех дважды. — Это еще как посмотреть, мама. «Poison» — легенда, классика нашего времени. Хотя, в свежачке тоже есть что-то хорошее. «Scream», «Opium Gase» тоже неплохи. Видимо, это у вас, у стариков, вкусы специфичные, типа «раньше было лучше».       Грета и Вильгельмина подошли к небольшому павильончику с японской едой, от которого аппетитно пахло. Запах пряностей выделялся больше всех, такой щекочущий, будоражащий и от этого не менее соблазняющий. В «Чим-ли» специям придавали особое значение, ведь от них зависело качество блюда, будь то рыба или лапша. За некую остринку в и потрясающий аромат Гилл и любила это место. Да и цена тут не кусалась. — Как дела в школе? — сказала Грета, занимая свое место за столиком. Расплатившись по встроенной в деку системе электронной оплаты и выбрав уличный ужин, обе переглянулись, но Гилл поспешила отвернуться. — Ну…как? Да все нормально. — Не верю. Что-то ты от меня скрываешь. — Да точно тебе говорю. Все нормально.       Взгляд Гилл смущенно блуждал, будто она хотела соврать. — Так, может, расскажешь? — Да мама! — Тебя кто-то обижает? Или учителя давят? Я же могу прийти и уладить все вопросы. — Тебя все равно вызовут, чтобы рассказать, какая я раздолбайка, — Вильгельмина начала ловко орудовать палочками, перемешивая гарнир с лапшой. — Что это значит? — Опешила Грета. — Я подралась сегодня с одним придурком, который сказал, что ты — настоящая машина для убийств, что когда-нибудь ты и меня грохнешь вместе с бабушкой. Я его порядочно поколотила. Естественно, вызвали к директору и… — Гилл осеклась. — Машина для убийств я только в глазах бандитов, — Грета взяла коробку с удоном. — А директор что сказал? — Он хочет тебя видеть. Я знаю, тебе не нравится, что я с кем-то дерусь, но тут просто не выдержала и накинулась на этого придурка Энди, чтобы у него имплант через жопу вышел.       Грета издала легкий смешок. — Я ценю твою попытку постоять за себя, но не увлекайся. А с директором я поговорю. Поверь, я смогу его убедить. — Да знаю я, какая ты учтивая. Поэтому тебя так редко и вызывают, — улыбнулась Гилл. — Кстати, что там с твоей этой…как ее? — Дарси? Пока что жива-здорова. Только не знаю, надо ли этому радоваться? — А что так?       Грета зацепила еще лапши. — Порой мне кажется, что я воспитываю двоих дочерей, только одной двадцать два, и она непутевая засранка, а второй четырнадцать, но в плане поведения она чуть получше, чем первая. — Как приятно. — Такое ощущение, что Дарси в детстве либо слишком опекали, либо не воспитывали вовсе. — По мне она прикольная. Когда мы с ней последний раз виделись, мы катались на байке по городу. Было клево. — Придушила бы за такое! — Грета со всей силой сжала в руках палочки. Раздался треск дерева, и разломанные на пополам хаси выпали из крепкой хватки. — Как вспомню, меня аж током бьет. — Круто же прокатились тогда. — А если бы ты тогда упала? Она гоняет, как ненормальная! А иногда и бухой в хламину.       Грета взяла новые хаси и снова принялась за еду. — Ну не на скорости же бабулиного скутера мне ездить. Все равно Дарси крутая, хоть и с придурью. — Вот именно. Не советую ей подражать. — Скажи, все-таки, почему ты так боишься? — Пойми, я не переживу, если с тобой что-то случится. Ее я хоть пожалею, потом морально отметелю, но ты другое. Ты моя родная кровь, и за тебя я волнуюсь куда больше, чем за эту девчонку.       Гилл фыркнула. — Тогда почему ты дружишь с Дарси, если она действует тебе на нервы? — Она сама выбрала тусить в моей компании, а для меня это прекрасный способ вправить ей мозги. — Да ладно. Ты к себе никого на пушечный выстрел не подпускаешь.       Грета осеклась. Вопрос застал ее врасплох. На минуту ей показалось, что она не знает на него ответа. Дарси одновременно и нравилась, и бесила: веселая, но разнузданная до безобразия избалованная девчонка, которая всегда оставалась на позитиве. Она не могла не импонировать Грете, которой, как иногда говорила Гилл, не хватает веселья в жизни. Немного подумав, ей нашлось, что ответить. — Какой бы компанейской она не была, в Найт-Сайде она чужая. Хоть у нее есть отец и целая банда, в городе они ей не помогут. Девчонка не может защитить себя сама, так как ее дружки не появляются здесь. Да и она слишком легкомысленна. Минимум имплантов, любовь к риску и азартным играм, да и ведет себя, как ребенок. Брошенный, маленький, который норовит засунуть пальцы в розетку, пока родители отвлеклись на выпивку и телешоу на вечернем канале. Я понимаю, что она живет такой жизнью с шестнадцати лет, и, хоть она знает город вдоль и поперек, так или иначе это безрассудный человек, которого еще надо долго учить жить эту жизнь. — А ничего, что она не соответствует твоему пониманию о людях? Ты же, вроде, не со всеми работаешь. — Кто тебе такое наплел? Нет, конечно. В одной же большой помойке живем. Здесь свои ранги, поэтому считай, что мы с ней на одном уровне. Не спорю, я могу послать человека, если только он мне не нравится или отказывается платить за мои услуги. — Евреи, славяне и все, кто не немцы считаются? — Со последними я смирилась, они неплохие ребята. По крайней мере, большинство моих русских знакомых. — Тогда как ты можешь работать, если у тебя такое пренебрежение к людям? — Ладно, пора раскрыть карты. Я работаю с теми, кто платит — без разницы, какой они нации. Просто есть нормальные клиенты, а есть мудилы. Хоть с ТиО, хоть без. Медик уступает наемнику в одном: мы не можем просто взять и убить. У нас всегда есть выбор — спасать или нет. И даже если человек мразь, это не повод автоматически дать ему сдохнуть на столе. Но если в процессе что-то пошло не так, и я знаю, кто передо мной — я не стану винить себя за его смерть. А всех остальных — лечу как положено. Клятву Гиппократа никто не отменял. Ну и, честно говоря, бабки тоже не помешают. Я уже не та накрученная максималистка, что в двадцать. К сорока понимаешь: мудаки есть в любой нации. И хорошие тоже. Все зависит не от крови — от человека.       Вильгельмина задумчиво понурила голову, понимая, что вопрос об отношении матери к другим достаточно спорный. Грета считала себя маленьким богом, раз уж в ее руках находилась человеческая жизнь. Она понимала, что винить в категоричности в отношении к людям мать не имело смысла, ведь ее так воспитали. Гилл знала одно — как мать она мыслить точно не будет, хоть та и внушала ей некоторые свои принципы.       Коробки с едой практически опустели. Гилл небрежно вытерла соус ладошкой и облизнула губы. — На что придумали салфетки, скажи мне? От таких выходок можно что-нибудь подхватить. Мы же в трущобах, не забывай. — И что? Почему тогда бомжи не помирают от всякого дерьма? — Они с ним слились, а ты у меня ухоженная, чистая девочка, — Грета поцеловала дочь в макушку. Та только фыркнула и попыталась отмахнуться. — Кстати, да. У меня для тебя есть небольшой подарок.       Вильгельмина с предвкушением уставилась на нее. — Серьезно? А за что? — Хочу немного загладить свою вину. — А за что? — За сорванный концерт «Poison». Я, конечно, не люблю эту группу, но ради тебя сделала небольшое исключение.       Гилл надулась. В памяти всплыл неприятный момент, когда Грета буквально вытаскивала ее с концерта группы «Poison». Гилл сбежала из дома, ничего не сказав бабушке и маме. Скандал тогда разгорелся не шуточный. Молодая душа требовала веселья в тот момент, пока две старшие пытались ей втолковать, к чему бы привело ее легкомысленное поведение.       Грета загадочно улыбнулась и достала из сумки небольшой сверток, наспех обмотанный скотчем. Гилл осторожно взяла подарок и осмотрела его со всех сторон. Она знала, что от матери-киборга можно ожидать все, что угодно, особенно от подарков. Но на ощупь внутри было что-то мягкое. Гилл посмотрела на мать. Та только кивнула, будто бы разрешая развернуть пакет, и вручила перочинный нож. Расправившись со скотчем, Гилл открыла конверт с подарком. — Господи! Это мне?..       Удивленно и одновременно радостно, Гилл извлекла из обертки черную футболку с принтом группы «Poison». На ней кислотно-зеленая ветвь ядовитого плюща обвивала бокал в виде черепа с горящими глазами. Рисунок переливался неоновым зеленым светом, а ниже располагалось название группы. Буквы будто бы переплетались между собой и чем-то смахивали на паутину. Футболка хорошо бы подошла взрослому парню. Гилл в щенячьем восторге осматривала подарок со всех сторон. После приложилась к ткани лицом, вдыхая противный запах стирального порошка. — Мама…я просто в это поверить не могу… Мерч первого альбома уже не выпускают… — тихонько проговорила Гилл. — Убери пока что ее, а то замараешь.       Гилл прижала к себе футболку и тихонько взвизгнула. — Как ты ее смогла достать? — У хакера своего отжала. То есть, выкупила. Она, видите ли, стала ему маловата. Би говорит, что вырос, но я думаю, что он просто перепутал режимы стирки. А я говорила, что такие вещи только на «деликатной» надо стирать, гений хренов. В компах шарит, а постирать вещи нормально не может. Или, может быть, он поправился. А так, тебе нравится? — Да я в шоке! Так твой очкарик тоже шарит за «Poison»? — Не поверишь, он самый настоящий фанатик. Ну, так что, извинения приняты? — Я подумаю, но подарок клевый. Спасибо!       Вильгельмина обвила руками шею матери. От легкого холода от подкожной брони пробегали мурашки, но Гилл будто бы этого не замечала. Простит, точно простит. — Да пожалуйста, Süße , — произнесла Грета.       Сердцебиение участилось, едва Гилл прижалась к ней. Внутри вспыхнуло странное чувство, которое она испытывала рядом с дочерью. Оно не безумно жгучее, не мертвенно холодное, а теплое и приятное. Это материнская любовь — единственное человеческое, что осталось от Греты. Для себя Грета знала: она никогда не причинит вред своей дочери, даже если ее накроет самая тяжелая форма Синдрома избыточной модификации. Мысль идиотская, но почему-то именно она держала грань между безумием и человечностью. Это не давало ей полностью сойти с ума. «Я люблю ее больше всех на свете. Люблю», — думала Грета, с улыбкой обнимая дочурку.